Подготовка файла к удалению

      — Да почему тебе ничего не нравится?!       Если бы Кейн сейчас стоял на полу, он бы наверняка топнул — не от злости, а от полной безысходности. От детского отчаяния, что его вновь не воспринимают.       Их челюсть с глазами, самопровозглашенный бог с повадками капризного ребёнка, раскинул руки и замер на фоне пошатнувшейся реальности. Сбои, ненадолго стихшие, мерцали где-то на периферии, но сейчас никого не интересовали.       — Тебе не нравятся пираты, не нравится Дикий Запад, не нравятся мои NPS! Даже когда я создаю приключение персонально для тебя — всё в утиль! — он стремительно подлетел к Зубл и стал тыкать тростью в её скрещённые на пластиковой груди руки, требуя ответа.       Ирония заключалась в том, что Помни сейчас хорошо понимала Кейна. Даже чересчур.       Она не подавала виду, не оставляла поводов заподозрить, что так сильно сошлась с Джексом. Никто не видел их совместного сна, тех редких, неловких поцелуев. Только частые прогулки, парные участия в приключениях, но, видимо, их мир был до смешного тесен, чтобы утаить в нём хоть что-то.       Отношения с остальными окончательно были затёрты, хотя каждый отчаянно делал вид, что всё в порядке. И как бы Помни раньше ни пыталась всё наладить — разговорами по душам, натянутыми посиделками, извинениями — ничего не выходило. Все пути неизменно упирались в Джекса, в невидимую, но прочную стену, которую не могла пробить никакая попытка примирения и нахождения компромиссов.       Аргументы: «У меня своя голова на плечах», «я — взрослый человек», «я самостоятельно могу принять решения» — почему-то не считались вескими.       Ибо — это Джекс.       Но куда больше её тревожило другое — она не могла поговорить с Джексом о том, что между ними. Его барьеры выросли с невероятной скоростью, стоило Рагате с её нападками приняться за кролика, и это бесило.       «Ты и её хочешь сделать злой!»       «Ты хочешь изменить её!»       «Мы оба знаем, что случится, если ты продолжишь с ней общаться!»       Тот подслушанный разговор был случайностью. Но она навсегда запомнит взгляд Джекса, что он бросил, после сказанного, на Рагату.       Ярость. Чистая и страшная.       Но из-за этого: с Джексом появилась эта проклятая, сковывающая неловкость. Движения стали скомканными, взгляды — скользящими. Привычка спать вместе, — иссякла, стала ещё более редкой и натянутой. О поцелуях и речи быть не могло. Парень всё больше отстранялся, искал пути отхода, там где это было не нужно.       Сколько дней и ночей они провели за разговорами обо всём? Сколько она уже смогла выяснить через мелкие детали их диалогов, приоткрывающие дверь на ответ: кто такой Джекс?       И всё в утиль. Всё по-новой. Ибо парень шарахался от неё, как от прокажённой. А стоило лишь для этого сказать пару чужих фраз.       Так что — да, в этот момент Помни до мурашек понимала Кейна, который утыкался всем корпусом в Зубл, жажда простого одобрения. Понимания, что от него хотят. От них.       Хорошо у неё было разве что с Королёром. Хоть какая-то крупица привычного.       Если так подумать, ко всему здесь можно привыкнуть. К окружению, к новому телу, к навязчивым, неприятным мыслям.       К ощущению, будто на тебя надели толстый, прорезиненный костюм: все чувства притуплены, словно под слоем полигонов скрывается настоящая, живая она…       — Я не буду в этом участвовать, — прозвучал ответ, от которого Кейна буквально перекосило. Бедного бога на мгновение искривило от обиды и разочарования, зацеп внимание Помни к себе, лишь на секунду отвлекая от мыслей.       Арлекин и впрямь начала сходить с ума, видимо, вместе с искусством интеллектом, что в гневе запустил по цирку глоинки, которые сразу разобрали Зубл на части под аккомпанемент из скрытых матов и тихие смешки Джекса.       — Поймайте их, и…— Кейн умолк, а после просто махнув рукой, плотно сжав зубы. Так ничего и не объяснив: исчез, словно его и не было.       Это был не кризис, а тихое, методичное сползание по стенки вниз. Для каждого здесь.       Она стала замечать за собой вещи, которые бы не совершила в здравом уме. Мелкие, поверхностные, но всё же чужие, что раньше бы вызвали лишь отвращение к себе.       Но они не пугали, а лишь констатировали факт: её привычный образ трескался.       Поэтому, она перестала оправдываться перед остальными, заставляя понять её. Когда ловила странных круглых созданий с глазками, ни с кем не разговаривала. Когда-то это было важно. Теперь — нет. Просто отпала необходимость.       Его отношение к ситуации требовал диалога. Изматывающего, долгого, чтобы расставить все точки, повесить ярлыки, дабы избавиться хоть от одной насевшей проблемы.       — Что между нами? — помнится, спросила она совсем тихо после кошмара.       Помни пришла сама тогда, постучалась, вошла, упала в чужие объятия. Уткнулась ему в щеку, сдерживая натужный крик от бессилия.       — Между нами всё хорошо, — прекрасный ответ, ничего не прояснявший.       Кто они друг другу? Это рефлексия? Ради забавы? Что вообще происходит, чёрт возьми?       Что он чувствует по отношению к ней?       Что же чувствует она к нему?       А были ли они — эти чувства?       Как она устала от непонимания.       Но в попытках найти ответ, девушка вдруг холодно просчитывала последствия: их и так с натяжкой названные отношения дышали на ладан, и они пока оставались единственным, что удерживало её на плаву. Были ли в ней привязанность, доверие, что-то пострашнее — не имеет значения.       Любое сильное колебание — всё закончится, толком не начавшись. Даже когда и хотелось рискнуть, она заставляла себя молчать.       У них ведь всё, сука, хорошо.       Ведь это единственное, что не позволяет ей разрисовать стены в комнате.       И хоть, паника вместе с ним сходила на нет, но прожитый стресс никуда не девался. Он оседал на плечах тяжестью, давил так, что хрустели полигонные позвонки. Даже глюки уже не пугали.             Они эволюционировали, росли в числе, становились навязчивее.       Но кроме пустоты в груди — более ничего не вызывало.       Забавно, но кажется её отношение к ситуации по наитию перенеслось и к другим.       Их паника лилась сначала волнами, затрагивая каждого. Помни слышала их укромные разговоры, о страхе перед будущим. Даже изредка участвовала в них, когда градус неловкости спадал.       Они искали выход, не пытаясь выяснить причину происходящего. В принципе, как и она сама, но ей хотелось думать, что связи с тем, что она новенькая — для неё есть послабления.       — Может игра перегружена? Сколько лет она функционирует без перерыва? — робко спрашивала Рагата, поджимая губы.       — На каком движке, в принципе, игра создавалась? Может, он уже совсем устарел и больше не поддерживается? — более прямо тянула Зубл, глядя куда-то в пол.       — Кем поддерживаются сервера игры? Может с ними что-то не так? — в противовес возникала Гэнгл, ленточкой обвивая до скрипа карандаш.       — Почему игра такая сломанная? — тихо спрашивала Помни, но ей никто так и не ответил.       Это было пару дней назад, когда Джекс в очередной раз убежал от её предложения прогуляться по цирку. Шуту просто ничего не оставалось, кроме как подсесть к остальным, в надежде, что разговор не закончится нравоучениями.       Но они ими и закончились. А потом всё перетекало в очередную ссору с скомканными извинениями.       — Помни, я понимаю, что тебе дорог Джекс, но он не лучшая компания для тебя.       — Он [₽?!@#%], зачем ты с ним, изначально, начала общаться? Ты будто не видишь, сколько он [@«%#$] сделал Гэнгл и Рагате.       Поэтому когда она услышала голоса, собственно: Рагаты и Гэнлг, упоминающие её имя, вместо того, чтобы прислушаться и узнать что о ней думают — девушка побежала в противоположную сторону.       Она их понимала. Почему они стали её обсуждать и судить, вместо того: чтобы говорить о важном. Что у всех должно было быть в приоритете.       Она понимала. Джекс не лучшая партия для неё, что он не идеальный, что у парня определённо есть какие-то проблемы, с которыми тот не хотел делиться.       Но они были у всех здесь. Чем он хуже Помни? Чем он хуже остальных?       На самом деле, это сложно описать словами, весь этот внутренний резонанс. Дай ей в руки словарь, в жизни не найдёт то слово, которое идеально бы всё озвучило.       Хотя, тут она лукавит, слово есть, просто цензура цирка не даст ей его произнести.       Девушка бегом преодолевала длинный коридор, отчаянно пытаясь переключиться, убежать от навязчивых мыслей. Мысли — в общем, отличный проводник, но только в том случае, если твоя собственная крыша прочно сидит на своём месте. А у неё, кажется, эта самая крыша не просто поехала, а окончательно и бесповоротно слетела.       Вопрос в том: где она сейчас лежит?       Впереди, в конце этого пространства, её поджидал красный объёмный квадрат, который ликовал над своей удачной поимкой. А в центре его — обычная кружка. Самая простая, ничем не выделяющаяся, до невозможности скучная.       Запыхавшись от быстрого бега, Помни на мгновение застыла всего в паре метров от объекта этой нелепой охоты, инстинктивно опёршись ладонями о собственные колени, пытаясь перевести сбившееся дыхание.       Как заставить себя перестать думать, анализировать, прокручивать одно и то же? Принимать сомнительные решения, чтобы не мучить себя сильнее?       Как уже определиться, что ей делать и сказать, не доломав всё окончательно?       Видит Кейн, лучше бы она забыла не только своё имя, но и все свои воспоминания о былом. Вспоминать о себе, как о бывшем человеке — сил нет. Думать о правильности своих действий — тоже.       И, боже, как же на самом деле та скучала по своей семье.       Девушка помнила их размыто, частями. Не настолько много, чтобы скучать по ним самим, но достаточно, чтобы скучать по самой мысли о том, что она у неё есть.       Глупый разум, глупая расстановка приоритетов…       Глупая она.       — О, Помни, вот ты где!       Арлекин резко отшатнулась всем телом, будто перед ней возникло призрачное видение, а не живой человек. Или, если говорить точнее — живая кукла.       Рядом с ней внезапно появилась Рагата, своим появлением невольно заставляя Помни сделать еще пару неуверенных шагов назад, инстинктивно увеличивая дистанцию между ними.       — Я повсюду тебя искала… Знаешь, — начала свою речь кукла, но сразу же немного запнулась, словно подбирая нужные слова. Её рука, сшитая из грубоватой ткани, беспокойно задвигалась, начала механически гладить противоположное предплечье, будто не в силах найти себе достойное применение.       — Зубл сейчас нуждается в помощи, а нам… ну, нам самим, честно говоря, тоже не помешали бы дополнительные руки, чтобы помочь… ей?       Весь монолог Рагаты звучал неестественно напряженно, каждая фраза будто была с огромным трудом вымучена.       «Ага, как же. Делает вид, будто усердно искала и вдруг, сама того не ожидая — случайно нашла, и теперь не знает, как выкрутиться», — едкая, язвительная мысль пронеслась в сознании, но была тут же грубо перебита другой, более рациональной: «Закройся Помни, просто прекрати».       Шут невольно повела плечами, снимая накопившееся напряжение, и натянуто, почти искусственно растянула губы в подобии улыбки. Если тебе протягивают оливковую ветвь — разумнее всего просто взять её.       Особенно, когда ты находишься в изоляции. Особенно, если у тебя нет других вариантов, кроме, как согласиться, если ты не хочешь усугубить и так ужасное положение дел.       — Да, конечно, — девушка делает неуверенное движение, собираясь последовать за сконфуженной… подругой? Можно ли было до сих пор считать их подругами? Но ее ноги буквально прирастают к полу, когда по всему коридору проносится оглушающий, пронзительный визг, от которого закладывает уши.       Резко развернувшись на месте, Помни остолбенела. Всего в нескольких сантиметрах от неё лежала та самая, скучная кружка, а по полу металось глоинк — то самое милое создание, состоящее из мерцающих пикселей. Оно судорожно моталось из стороны в сторону, будто в страшных конвульсиях. Сбой системы, буквально раздирающий его изнутри, заставлял тело NPS сверкать всеми цветами радуги, слепящими и хаотичными. А затем… затем оно стало растворяться прямо на глазах, медленно распыляясь в пространстве в виде мелкой цифровой пыли.       Такого не было раньше. Никогда. За все время их существования здесь: ничего подобного не происходило.       — О господи… — вырывается у нее прерывистый шепот, когда она с ужасом осознает масштаб бедствия. Это не просто очередной мелкий глюк, это что-то новое, что-то пугающее и необъяснимое.       Воздух вокруг медленно оседающей пыли звенит зловещей, непривычной тишиной, в которой отзывается бешеный стук искусственного сердца.       И тут она вдруг проснулась — её сознание зависло, требуя долгих секунд на сборку себя по кусочкам. Потом, медленно, включались тактильные сенсоры. Разве она не была в коридоре? Почему она…       Помни ощутила — сначала смутно, а потом отчётливо — тот самый мягкий ворс ткани подушки под щекой. Тяжесть одеяла. Эта простая реальность вступала в резкий контраст с тем, что творилось внутри, делая каждый миг нереальным.       Вместе с ней, сразу проснулись и проблемы.       Помни уже слышала, как сбивается ритм закадровой песни Цирка.       Засыпая… хотя когда она уснула? Почему она в кровати? Она ложилась? Нет, она точно была с Рагатой.       Так почему она проснулась в кольце чужих рук?       Её тело каменело, напрягалось, мысль была одна — выбраться. Ни тепло, ни уют не манили, только потребность в контроле, в попытке освободить. Став отталкивать от себя чужие конечности, девушка вся извелась, чтобы выбраться.       Да кто посмел?       — Спокойно, это я, — голос хриплый, сорванный, почти незнакомый. Стоило догадаться.       Джекс прижимался ближе, дышал ей в шею, обвивая с силой. Помни замерла, так и вцепившись в чужие руки, и были бы у неё ногти, точно оставила отметины. Она чувствовала, как парень вжался лицом в оголенный участок белой кожи, как мягкая шерсть терлась об неё, даря табун иллюзорных мурашек.       Она перевела дыхание и обмякла, словно тряпка.       Положив руки перед собой, Помни потребовалось время, чтобы собраться с мыслями. Процесс напоминал запуск старого, заевшего механизма. Ей приснился сегодняшний день? Что это было?       — Что ты здесь делаешь? — не голос, скорее хрип.       — То, что и в последнее время.       Помни, с запозданием, но принимает этот ответ. Сначала ей казалось это странным — два самых нелюбящих прикосновения человека, снова и снова находящие себя в объятиях друг друга.       Просто чтобы перевести дыхание. Набраться сил, необходимых для того, чтобы снова играть свою роль: ничего не вижу, не слышу, ни о чем не говорю.       Но теперь, бывший бухгалтер — не знала о чём думать.       — Тебе приснился кошмар? — прошептала она, наконец собравшись, но за спиной ей в волосы уже тихо сопели. Не ему, скорее всего ей.       Как типично.       На утро Джекс еще спал. Самой уснуть больше не получилось.       Она пыталась, честно. Укуталась в одеяло и перевернулась, чтобы теснее прижаться к мягкой груди без костей. Стала даже гладить его по спине, проходясь в области лопаток и между ними, пока не утыкалась в край комбинезона. По кругу, вверх и вниз. Но расслабления никакого, только мелкая дрожь, что била ключом.       Джекс сполз ниже, уткнулся ей в грудь и шею, чтобы ласка перешла ближе к обвившим ушам. Её пальцы, всё ещё слегка дрожащие от сдерживаемых эмоций, нашли свои путь к самым чувствительным местам. Медленно, она стала выводить нежные круги у оснований его ушей.       В ответ он лишь глухо и довольно выдыхал, издавая тихое, блаженное фырканье. Весь его вид, всё его расслабленное тело говорило о полной, безоговорочной капитуляции.       А ей страшно.       Что это было? Ей не могло это присниться, но вдруг — да? Если это просто кошмар, как она будет выглядеть в глазах Рагаты, когда подойдёт на утро с этим вопросом? А если это реальность, то почему она не помнит, как оказалась здесь?       Его лицо, обычно искаженное язвительной усмешкой или маской холодного безразличия, теперь было размягченным. Ритмичное дыхание шевелило волосы у нее на лбу. Теперь он лежал на спине, а она — у его бока, голова на плече, рука невольно легла на грудь. Она не решалась пошевелиться, боясь спугнуть эту хрупкую, невозможную реальность. В его объятиях вскоре остыл ночной страх от путаницы, что устроил ей собственный разум.       Будь, что будет — решила она, насильно себя расслабляя.       Было тихо. И за эту тишину, купленную ценой уже вчерашнего, внутреннего срыва, она была готова снова размениваться.

***

      — Мы можем поговорить? — этот вопрос вертелся у нее в голове больше часа, с самого того момента, как они поднялись.       Когда они встали, Джекс практически сразу сбежал. Опустил шутку, нелепо потянулся и ретировался, не дав ей рта раскрыть. Не позволил выстроить те слова, что она так тщательно подбирала про себя, в его объятиях.       И хотя она сама себе твердо сказала, что не будет пытаться заводить с ним этот разговор — ни сейчас, ни потом — где-то глубоко в груди, под слоем резонанса, всё равно шевелилось это навязчивое желание. Хотелось прояснить. Чуточку ясности.       Даже если это будет означать конец, которого она не желала.       Даже если он посмотрит на неё как тогда и скажет то, чего она боится услышать.       Но для начала ей бы понять, как она оказалась в спальне. Или прояснить то, что происходит у неё на душе.       Помни не пошла к Джексу. Не предложила прогуляться, дойти до арены без текстур. Даже к Рагате не пошла — и это, возможно, тоже было ошибкой.       Вместо этого она осталась там, где была. И перед ней, медленно возвышалась крепость. Неприступная и такая же шаткая, как её собственное состояние. Крепость из подушек.       Королёр выскочил — так же неожиданно и с той же сбивающей с толку стремительностью, как это всегда с ним бывало. Его безумный, ни на чём не фокусирующийся, скользящий взгляд метнулся по сторонам, на секунду застыл в пустоте, и он издал пронзительный крик, стоило ему наконец заметить её сгорбленную, застывшую фигуру.       Помни закричала в ответ, коротко и испуганно, инстинктивно отшатнувшись — её и без того измотанные, оголённые нервы были натянуты до предела, и это внезапное, шумное появление заставило сердце бешено, болезненно забиться где-то в самом горле, вытесняя воздух.       — О, Помни! Я тебя не заметил, — сразу же успокоившись, перейдя на мягкий шёпот, пропел мужчина, и его раскосые, блестящие глазки заморгали с сумасшедшей, гипнотической частотой, напоминающей трепет бабочки. — Как ты оказалась здесь?       Держа руки возле сердца, девушка пыталась сделать глубокие вдохи.       Она станет заикой скоро.       — Мы можем поговорить? — натянуто переспросила Помни, сильнее скрутившись в комок.       — Что? О, да, конечно, проходи, — почти с облегчением откликнулся Королёр, отступая вглубь своей загадочной, погружённой в полутьму пространстве и широким, гостеприимным жестом приглашая её внутрь. И в его скрипучем, вибрирующем голосе явственно прозвучали нотки неожиданного, искреннего понимания, даже странной, внезапной радости.       Она практически просочилась внутрь, с облегчением оказавшись в темноте. Осев на пол возле шахматной фигуры, ей потребовалось несколько секунд, чтобы полушёпотом спросить: — Ты в порядке?       — Что ты имеешь в виду, дорогая? — через просветы было ели видно наклон чужой головы.       — Ты… — и как это произнести? — Ты в своём уме?..       Грубо, но по факту. Королёр видимо посчитал так же, ибо сразу же глухо рассмеялся.       — Можно и так сказать…       Они оба затихли, переваривая сказаное друг другом.       — Так, ты пришла поговорить? — его голос прозвучал мягко, как поглаживания, аккуратно подталкивая её к началу диалога.       — Да, точно, я пришла… поговорить, — слова вышли наружу деревянными, мёртвыми, и тут же в её сознании вспыхнула уничижительная, ядовитая картинка: она сама себе хлопает, стоящая на ослепительно яркой сцене под равнодушный, шипящий аккомпанемент пузырьков шампанского в бокалах призрачной публики.                          «Социальность? — мысленно выдохнула она с горькой усмешкой, — Забудьте. Я все свои жалкие навыки выкинула в окно».       Внутреннее напряжение, копившееся всё это время, достигло своего пика, и его уже нельзя было сдерживать.       — [#%!+$], почему же всё так сложно?! — внезапная, ослепительная вспышка ярости, вырвалась из неё сдавленным, хриплым шипением. И почти в ту же секунду, она с размаху ударила себя раскрытыми ладонями по лицу. Глухой хлопок отозвался в тишине пространства. Она принялась яростно, до боли растирать пылающие щёки и сомкнутые веки, а из её груди вырвалось протяжное, безнадёжное стенание.       К ней подсели поближе.       — Что именно? — его вопрос повис в воздухе, тихий и лишённый всякого осуждения.       Кажется, она начала забывать, что так бывает.       И Помни начала говорить. Сначала медленно, с трудом подбирая слова, а потом — поток хлынул наружу, сметая все плотины. Она даже толком не думала, не фильтровала, не пыталась приукрасить. Она просто выворачивала карманы своей души, доставая все карты: одну за другой и швыряя их на пол.       Глюки, искажающие реальность, как кривое зеркало.       Рагата с её молчаливым упрёком.       Вечно недовольная Зубл.       Попытки Гэнгл сгладить углы, которые лишь сильнее ранили.       Загадочный, ускользающий Кейн…       О себе.       И Джекс. Всегда Джекс.       Она говорила о реалистичном кошмаре, что стёр границу между явью и сном. О тех сомнительных, горько-сладких поцелуях, что жгли губы. Даже о совместных снах — последнем прибежище, где их души раньше встречались вроде без масок и стен.       О том, что она не знает, что чувствует.       Она изливала душу, а вместе с ней — всё то томительное, гнетущее непонимание, что копилось днями. Жгучую, физическую боль от тщетных попыток быть нормальной, вписаться, играть по правилам, которых никто не знал.       — Я не понимаю, что мне делать, — голос её сломался, и тело вдруг пронзила мелкая, неконтролируемая дрожь, будто от внезапного холода. — Я начинаю сходить с ума, я чувствую это. Я пытаюсь разговаривать с ними, доносить, объяснять, но… ничего не получается. Я пытаюсь быть с Джексом терпеливой, но мне… мне нужны ответы. — она сжала кулаки, и резина перчаток противно заскрипела.       — Я пытаюсь понять, почему тут всё рушится, почему этот мир трещит по швам, и как это можно исправить… но мы все коллективно, почему-то, закрываем на это глаза, делая вид, что ничего не происходит…       Помни с силой ударила ногой об пол, пытаясь вытеснить через громкий звук всё накопившейся за пару недель.       — Я просто хочу, чтобы меня поняли. Я хочу быть им подругой, хочу чтобы они перестали меня осуждать, за то, что мне нравится Джекс.       Нравится? Разве, он ей действительно нравится?       — Почему ты думаешь, что тебя осуждают?       Чужая рука взмыла над её плечом, но так и не коснулась. Ждала её разрешения на прикосновение.       Помни не сдвинулась с места, и через мгновение, почувствовала, как на плече сжались его пальцы. Неприятно, но терпимо. С Джексом почему-то было легче.       — А разве нет? — растеряв свой запал, тихо проскулила шут, наконец-то осмелившись взглянуть на собеседника.       — Почему ты не думала, о том, что они просто беспокоятся о тебе? — мягко начал Королёр, пытаясь сбавить градус напряжения, — Джекс, ведь не простой человек, ему сложно раскрыться. Может, они просто переживают за тебя?       О, как отчаянно, она хотела в это поверить. Искренне. Поверить, что за этими вздохами и предостережениями скрывается простая человеческая забота. Что они, зная тёмные повороты души Джека, лучше, чем она; просто пытаются её уберечь.       Это была бы такая удобная правда.       Но не получалось. Не выходило заткнуть ту часть себя, которая практически кричала. Не после всех этих быстрых, скользящих мимо взглядов, полных сомнения. Не после неловких пауз. Не после десятка разговоров, где её решение уже заранее считалось ошибкой, а её аргументы — наивным лепетом.       Она же — как минимум — его подруга. Возможно, единственная. Разве это не странно? Разве не абсурдно — с таким рвением пытаться отнять у человека, пусть и сложного, его последнее доверенное лицо? Разве тот, кого все считают мудаком, не заслуживает хотя бы одной руки, протянутой не из долга, а из… понимания?       — Мне не верится в это, Королёр… — голос её сорвался, стал прерывистым. — Я хочу, но просто… не могу.       Девушка опустила голову, будто под тяжестью невидимого груза. Волосы упали на глаза, скрывая влажный блеск.       — Рагата нянчит меня. Она не видит во мне взрослого, а даже если и так, не воспринимает всерьёз. Зубл всегда прямо говорила, что я принимаю плохое решение, — пожав плечами, она тихо продолжила: — но ты ведь сам знаешь, самое худшее, что ты можешь сделать в цирке — заставить кого-то чувствовать себя ненужным. А у Джекса кто-то есть?       Кто есть у меня?..       Я просто хочу знать, что происходит.

***

      Это новое приключение в их странной цирковой жизни стало полной неожиданностью. Не в том смысле, что его не ждали — Кейн, как всегда, материализовался из ниоткуда, — а скорее в его немыслимо мирном, почти домашнем содержании.       Это были самые спокойные, самые простые часы за всё время её пребывания в этом безумном месте.       Обычный лес, пахнущий химозной хвоей и сырой землёй. Обычный, немного покосившийся домик с скрипучим крыльцом. И задание — найти сбежавшего пушистого питомца. Короткая, почти уютная детективная история, где злодеем был ветер, распахнувший ставню, а главной наградой — мурлыканье.       Они искали улики, разглядывая интерьер комнат. Лишь один Королёр остался на улице для поиска насекомых.       Но главной, оглушительной неожиданностью стал Джекс. Который в какой-то момент, пока все мирно склонились над картой, строя примерный маршрут беглеца, вдруг резко схватил Помни за руку.       — Эй!..       Он даже не дал ей договорить. Под градом взглядов остальных, в следующее мгновение он уже тащил её за собой, к чёрной пасти лестницы, ведущей на чердак.       — Какого дьявола, ты творишь?! — вырвалось у неё сдавленное, полное чистого недоумения. Её ноги едва поспевали за его решительной походкой, ступеньки скрипели под беспорядочными шагами.       — Давай, давай, ножками, ножками работаем! — Его голос звучал снизу, сзади, полный беззастенчивой, озорной радости. Он подталкивал её в спину, мягко, но настойчиво, его смех — короткий, кроличий хихик — отдавался эхом в узком пространстве.       И это всё… после утра? После того, как тот быстро сбежал, не дав и слово ей сказать? Не слишком ли многое тот себе позволял?       — Джекс, что ты делаешь? — её голос прозвучал в темноте не как вопрос, а как требование. Чёрная дыра чердака поглотила их, став странным, пыльным убежищем. В узких лучах света, пробивавшихся сквозь щели, танцевали мириады пылинок, а вокруг теснились очертания старых сундуков, сломанных стульев и закутанных в холсты картин — немые свидетели, жаждущие взгляда.             Сколько оперативной памяти ушло на это?       — Я просто от скуки умираю, Пом, — его голос прозвучал нарочито беспечно. Он упёрся локтем в макушку ей, лёгкой, почти дружеской опорой, но ухмылка, которую она угадывала в полумраке, была вызовом. — Разве ты не хочешь развлечься?       И что прикажете с ним делать?       — Если хочешь развлечься: можем поговорить, — она процедила слова сквозь стиснутые зубы, резким движением сбрасывая его руку. Тишина между ними натянулась, как струна. — Мне бы очень хотелось бы ясности в наших взаимодействиях.       Ружьё было заряжено. Одна пуля. Две головы. Она нацелила его на себя.       «Будь, что будет, Помни, — храбрилась та в мыслях, — хуже уже не будет.»       — Тц, боже, Пом… — его улыбка померкла в ту же секунду, будто её сдуло холодным сквозняком. Весь его беспечный карточный домик рухнул. Он скис на месте, его плечи опустились, а взгляд, если бы в темноте можно было его разглядеть, стал бы раздражённо-уклончивым. — Я же говорил: у нас всё хорошо.       — Это не объясняет, что между нами, — она не отступала, её голос стал тише, но твёрже. В нём звучала усталость от этой игры. — Обычно, приятели не целуются с поводом и без.       Кролик всем своим существом показывал, что этот диалог для него — как зубная боль. Он ёрзал, морщился, отводил взгляд, будто слова Помни были физически невыносимы. Он весь извелся, пока она говорила, его энергия, ещё секунду назад взрывная, теперь клубилась беспокойным паром.       А потом… потом он внезапно улыбнулся. Не прежней ухмылкой, а чем-то другим — озорным, решительным, отчаянным. И, не сказав больше ни слова, резко поднял её на руки.       — А-а-а! — тихий, больше удивлённый, чем испуганный крик вырвался у неё, когда мир перевернулся, и пол сменился видом на запылённые стропила под самой крышей.       Кажется, над его головой в темноте мысленно вспыхнула лампочка. Не для разговора. Для действия. Единственного, которое он знал, чтобы разрядить невыносимое напряжение. Чтобы заменить невыносимые слова на что-то простое — на вес её тела в его руках, на близость, на молчаливые гляделки, пока её не усадили на пыльный стол.       — И к чему это всё?       Её вопрос, полный недоумения и натянутой нити ожидания, так и не успел растаять в пыльном воздухе. Потому что её губы внезапно захватили другие — требовательные. Мир перевернулся, сместился с оси. Прошлая, та робкая попытка, стерлась из памяти, уступив место новому, жгучему открытию.       Сначала она замерла. Шок от внезапности, от этой дерзкой наглости, сковал её на мгновение. А потом волна накрыла с головой. Это странное трение, которое она почти забыла, стало не просто касанием — оно превратилось во что-то. Что-то более объемное, чем простое «лизание наждачной бумаги». Джекс не просто целовал её. Он атаковал неловко, но с таким отчаянным рвением, что у неё перехватило дыхание.       Его губы облизнули её, быстрым, сухим движением, смазывая границы. Потом он захватил её нижнюю губу, тот ели видный выступ: посасывая, слегка покусывая, и тихий, непроизвольный стон вырвался у него самого, отдаваясь вибрацией прямо в её плоть. Он пытался углубить поцелуй, и когда его язык, неуверенный, но настойчивый, коснулся её, — по всему телу Помни пробежала судорожная, живая дрожь.       Это была не просто дрожь волнения. Это было словно землетрясение, серия мелких, острых разрядов, которые вышибли воздух из лёгких и заставили пальцы непроизвольно впиться в складки его комбинезона. И в этот момент что-то в ней щёлкнуло, какая-то плотина рухнула.       Да, он ей определенно нравился.       Блядь.       Обычно она понимала: что чувствует по отношению к людям; так что не осознавать этого до тех пор, пока это не обрушилось на неё как гром среди ясного неба, было, — мягко говоря, — неприятно.       Её ответ был более умелым. Была ли в этом виновата прошлая жизнь или в ней взыграла уверенность — никто не знал. Он был таким же стремительным, голодным, но не неловким. Помни перестала просто принимать его порыв — она начала отвечать. Её губы разомкнулись, впуская его, и собственный язык встретил его в этом странном танце — сначала чуть робея, а затем с той же дрожащей жадностью.              Трение стало скольжением, исследованием, взаимным поглощением.       Их руки, до этого беспомощно висевшие или цеплявшиеся за одежду, ожили. Они стали как у тех самых подростков, что торопливо, до всего чего дотягиваются, гладят друг друга, боясь упустить миг. Её пальцы вцепились в его короткую шерсть на затылке, а его ладонь, с противной текстурой перчаток, скользнула с её талии по спине, прижимая её ближе, пока между ними не осталось и миллиметра воздуха. Он водил рукой по её боку, а она, гладила пальцами виски, шею, линию челюсти — будто пытаясь на ощупь запечатлеть то, что не могла понять умом.       Они дышали в такт этому хаотичному, пьянящему движению, их дыхание смешивалось, прерывистое и горячее. Всё вокруг — пыльный чердак, скрип половиц, далёкие голоса внизу — перестало существовать. Осталось только это: грубоватая ткань под пальцами, химозный вкус на губах, дрожь, бегущая по коже при каждом новом прикосновении, и оглушительный, всепоглощающий гул в ушах, в котором тонули все вопросы, все «почему» и все «к чему».       Они просто были — два сбивших дыхание. Которые впервые, кажется, нормально поцеловались.       Когда Джекс отстранился, он выглядел запыхавшимся. Кажется, не ожидая такого результата, учитывая все их позапрошлые неумелые попытки — эта, произвела настоящее впечатление.       — Это… — начал кролик, но замолчал. Его робкое поведение, похожее на смущение, прям как в первые их совместные ночи, вдруг куда-то исчезло.       Джекс напрягся всем телом, а его лицо исказилось странной гримасой.       — Это было интересно! — выпалил он, слишком громко и быстро, словно отчитывался. Отшатнулся, показательно отряхнул руки, хотя пыли там не было.       — Спасибо, Пом, было весело. Это определённо развеяло мою скуку.       Он уже двигался к лестнице, перебирая ногами, как марионетка на тугой нитке. Каждый шаг был резким, отрывистым. Он выглядел настолько скованно, так отчаянно пытался казаться расслабленным, что даже у Помни в груди сжалось от неловкости — чужая, натянутая театральность всегда ранила сильнее прямой грубости.       — Давай ещё вечером пересечёмся, хорошо? Круто. Ты лучшая.       И он исчез. Спустился вниз. Его шаги потонули в крике Рагаты — пронзительном, обиженном, — которую, судя по звуку, кто-то только что толкнул в коридоре. Мир вернулся к своему привычному диссонансу. А в воздухе осталось висеть что-то липкое, недоговорённое и безвозвратно сломанное.       Ружьё выстрелило, убив две цели одной пулей.       Прекрасно. Просто. Восхитительно.       Он ей нравится. Боже. Боже, какой же это идиотизм.       Ещё более абсурдной ситуации и не придумаешь. Во всей этой вселенной глюков, боли и цирка сумасшедших — её предало собственное, абсолютно тупое нутро.       — А что ты хотела? — прошипела она себе, опуская ладони на холодную поверхность стола. Пальцы вцепились в край, будто пытаясь отломать кусок виртуального дерева. — Столько времени вместе проводили. Спали рядом. Целовались. Ты же не меняешься. Тебе всегда такие идиоты нравились.       Она чувствовала, как смех начал клубиться где-то глубоко в горле, давя на дыхание.       — Особенно, когда они проявляют к тебе какое-то особенное отношение, — выдавила она, и это прозвучало как самый горький приговор.       И Помни стала смеяться. Не просто смеяться — её разорвало. Истеричный, неконтролируемый хохот вырвался наружу, громкий и беззвучный одновременно, сотрясая плечи. Он длился несколько секунд — и тут же перехлестнулся во всхлип. Она захлёбывалась, зажимая рот ладонями так сильно, что ногти впились в щёки.       — Идиотка, — прошипела она сквозь пальцы, задыхаясь. — Идиотка, идиотка, идиотка… Каждый раз. Каждый, чертов раз, ты наступаешь на одни и те же грабли.       Она опустила голову на сжатые кулаки. Дыхание сбивалось, прерывистое и влажное. Смех умер, оставив после себя лишь тяжёлое, постыдное опустошение. В ушах ещё стояло эхо его фальшивого, торопливого голоса. «Круто. Ты лучшая».       Лучшая для чего? Для того, чтобы быть громоотводом для чьей-то скуки? Удобным островком в моменты паники? Игрушкой, которую отшвыривают, когда пропадает интерес?       — Ненавижу, — хрипло выдохнула она в дерево стола, не понимая до конца, кого именно. Его? Себя? Всю эту сломанную систему, в которой даже чувства были всего лишь ещё одним видом сбоя?       Тишина чердака должна была быть милосерднее. Но реальность — это вой сбоя, что засверкал рядом с ней. Слёзы навернулись горячими и колючими, пока где-то на периферии сознания, в такт внутреннему хаосу, визжал сбой в системе, кажется, раньше эта была какая-то картина.       О чём она думала? Как позволила дойти всё до такого?       А после её осенило: раньше она не думала о том, что между ними — и не нужно было. Чувств не было. Это было просто удобно: взаимное использование для комфорта, тихая договорённость без лишних вопросов.       А теперь вопросы появились. И чувства — острые, неудобные, рвущие изнутри. Оказалось, что где-то в этой механической простоте что-то щёлкнуло, сломалось, и удобный симбиоз стал причиной боли.       Глупо. Непростительно глупо — позволить удобству стать чем-то бо́льшим. И теперь внутри лишь пустота и это дурацкое, бесполезное желание выть.       Значит, тогда возле арены…       — Помни? Ты в порядке?.. — голос Рагаты, мягкий и звонкий, как стекло в темноте, донёсся из проёма. Она высунулась, всматриваясь в густую тьму, но саму Помни, кажется, не увидела.       Помни — или та, что пыталась ею быть, — резко, почти судорожно провела рукой по лицу, смахивая предательскую влагу.       Она спрыгнула со стола, и удар подошв о пол прозвучал как точка в истерике. Успокойся. И так слишком много слухов. Дыхание перехватило, но голос она вынула откуда-то из глубины, заставив звучать почти ровно:       — Да, я в порядке, Рагата.       И сделала шаг назад, в глубь комнаты, пытаясь уйти от этого взгляда.       — Джекс что-то тебе сделал? — не отступала кукла, полностью выходя на чердак и тихо ойкнув от скрипа половицы. — Он вышел отсюда очень нервным.       — Он ничего мне не сделал. — Фраза повисла в воздухе, слишком гладкая, чтобы быть правдой. — Мы просто немного повздорили из-за ерунды.       Если «ерундой» можно назвать её чувства и его страхи привязанности.       Если «ерундой» можно назвать вердикт — Помни окончательно и безусловно сошла с ума.       Лучше бы сидела тогда в комнате и не высовывалась.

***

      Кота они не нашли. Не смотря на подсказки, карты, даже простое обследование каждого уголка дома — результат был одинаковый.       Комка шерсти нигде не было.       — Это бессмыслица какая-та: мяуканье есть, а кота нет, — фыркнула Зубл, встав в позу перед углом.       Они все встали перед углом гостиной, полукругом, ибо из него доносилось характерный звук, хотя никого не было.       — Снова зовём Кейна? — обречено протянула Гэнгл, из рук, которой, минутой ранее, исчезли части разбитой комедийной маски.       — Тьфу, будто, он снова не придумает на ходу какой-то бред, чтобы задержать нас здесь подольше, — ответил Джекс, чьё поведение навевало больше вопросов, чем ответов.       Кроль сторонился всех во время поисков — и Помни особенно. Теперь больше, чем когда-либо. Не то чтобы она сама искала с ним встречи — да ей, в общем-то, и не до того было. Всё внутри до сих пор сжималось в ледяной ком при одной мысли о нём. Своих проблем хватало: копаться в чужих ей было не с руки.       И всё-таки она замечала. Замечала его напряжённую спину, укорочённый шаг, намеренно отведённый взгляд — неуклюжие попытки вести себя как ни в чём не бывало. Это било в глаза, резало тишиной громче любого слова.       — И что нам делать? Мы тут застряли. Снова.       Рагата говорила в пустоту. Помни ей не ответила. Она резко развернулась и шагнула к дальней стене, к углу, где тень была гуще. Хуже уже не будет. А ей нужно в свою комнату. Сейчас. Пока она ещё могла сжать дрожь в кулак и контролировать то, что рвалось наружу.       Шут стала трогать стены, пол, пытаясь активировать скрипт, который бы завершил приключение. В теории, если они должны были найти кота, то прикосновение к нему — завершение задания.       Скорее всего, она со стороны выглядела бы как сумасшедшая, если данный трюк не использовался ими пару раз. Иногда он срабатывал, иногда нет.       — Ну давай же, — фыркнула шут, ладонями упираясь в доски и в стык стен.       — Видимо, Кейна звать прийдется в любом случае, — обреченно вздохнула Зубл, мягко взяв всхлипнувшую Гэнгл за ленту.       А следом — всё посыпалось разом.       Слабый, едва заметный хидбокс — глюк в скрипте, оставленный впопыхах, — рванул пространство. Помни дёрнуло, как тряпичную куклу, за пределы текстуры пола. В ушах взвились крики остальных — не голоса, а сплошная, пронзительная сталь паники.       Деревянные доски под ногами искривились, затрещали. Искры — сломанные, вырванные из кода, — шипя, поползли по полу, цепляя аватары одного за другим. Боль, резкая и чужая, вспыхнула в чужих голосах.       А она летела вниз. Сквозь пустоту, прошитую мелькающими обрывками — фиолетовыми чайниками, оставленными тестерами, пляшущими строками отладочного текста. Кричала. Не от падения — от этого мерзкого, тошнотворного чувства беспомощности. Не привыкнешь к такому. Никогда.       Не долетая до комнаты разработки, мир резко уткнулся ей в лицо. Клеточная плитка. Та самая, привычная и ровная. Тело глухо шлёпнулось, растянулось на маленькой площади, на миг став плоским и бессмысленным.       Всё внутри натянулось в тихий, надрывный вой. Отпустите её уже. Ей не хотелось ни двигаться, ни думать. Хотелось — заснуть. Или встать и крушить всё в своей комнате, пока пальцы не онемеют. Или просто разрыдаться.       Тело вернулось в прежнее состояние отдаваясь пронзительной болью, которая сразу стихла. Но вот другим повезло меньше.       Помни поднялась — и мир сжался в ледяной комок где-то под рёбрами.       Ребята. Они лежали тем же полукругом, что и минуту назад — Джекс, Зубл, Гэнгл, Рагата, и в отдалении ничего не понимающий Королёр с банкой муравьёв. Но теперь это была не группа, а коллекция поломанных марионеток.       Их выворачивало. Ломало. Как того гоинка. Сквозь тела прорывались белые щели — не свет, а пустота, проглотившая код. А вокруг — частицы сбоя, статические ошмётки реальности, жалящие и липкие. И звук. Не крики — глухие, захлёбывающиеся хрипы, выдавленные сквозь стиснутые зубы.       — Бо-оль-нно… — кто-то выпевал, разрывая каждый слог.       — Х-хва-атит!..       Первый импульс ударил в виски, горячий и животный: бежать. Бежать как тогда, в самый первый день: спрятаться, переждать, выжить. Ноги сами напряглись для толчка.       Но Помни не двинулась. Она застыла, вдох застрял в горле.       А потом сорвалось.       — Кейн! Кейн! — её голос, дикий и сиплый, разорвал застывший воздух. Она рванулась вперёд не думая, подчиняясь какому-то слепому порыву.       К Джексу. Трясла за плечо — тело неестественно дёргалось под её пальцами. К Зублу — хватаясь за руку, пытаясь прижать дёргающуюся конечность. К Рагате. Перебегая, спотыкаясь, падая на колени, снова вскакивая. Хаотично, от одного к другому, как заведённая.       И боль нашла её. Когда она в очередной раз ухватилась за руку Гэнгла, белая щель на её сгибе ленты дёрнулась — и резкой, жгучей волной перекинулась на её перчатки. Не просто тепло — это был холодный ожог, пожирающий цифровую плоть.       Она вскрикнула. Коротко, беззвучно, воздух вырвался со свистом. Но это ведь перчатки. Всего лишь часть аватара, оболочка. Не настоящая кожа, не настоящие нервы. А боль — настоящая. Живая и пронзающая.       — Кейн! Сюда! — её голос был хриплым, надсадным, не своим. Вцепившись в дёргающиеся плечи Рагаты, она придавила её к полу, пытаясь удержать хоть как-то. Тело выгибалось дугой, било в конвульсиях.       — Хватит стоять как истукан, иди сюда!       — О, да, тебе определённо не помешала бы помощь, — Королёр сделал шаг вперёд, но замер, голова наклонена в сторону. — А кто это?       — Аргх, забудь! — выдохнула Помни сквозь стиснутые зубы, сквозь волну новой боли, поднимавшейся от прикосновений.       Стон. Всхлип. Приглушённый вой. Звуки сплетались в один сплошной, давящий гул, заполнивший шатёр цирка до самого купола. Этот звук въестся в память. Будет возвращаться по ночам, в кошмарах, где нет кода, только чистая, немая паника.       Зубл. Она действовала жёстко, почти механически. Ухватилась за её голову, упёрлась коленом, отделяя цифрой треугольник от туловища в месте вспыхивающего шва сбоя. Чтобы разорвать петлю обратной связи. Чтобы хоть как-то прервать агонию. Та хрипло, еле слышно, прошептала: «Спасибо». От этих слов в горле встал ком. Стало тошно.       Гэнгл. С ней — только прикосновения. Помни гладила холодную поверхность маски, бессвязно бормоча: «Всё пройдёт, держись, всё наладится». Девушка пыталась кивнуть, уголки её чёрного рта дёрнулись в подобии улыбки, но по краям белого пластика непрерывным потоком струились слёзы.       Джекс. Он свернулся калачиком, съёжился, стал маленьким и беззащитным. Руки, обхватившие себя за плечи, дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Он не кричал. Только скулил, скаля зубы.       Сердце — не метафора, а некое сжавшееся ядро в груди — рвалось на части. От бессилия. От этой чудовищной, ненужной жестокости мира.       Его. Джекса. Она просто обняла. Рванулась вперёд, вжала его дрожащую спину в себя, позволила белым щелям, пожирающим его плечо, перекинуться на свою кожу. Холодная волна разложения поползла по ключице, грудине, внутрь. Боль выжгла разум дотла.       — КЕЙН! — это был уже не голос. Это был вопль: отчаяния, вырвавшегося из самой глубины.       И всё прекратилось.       Мгновенно. Будто кто-то выдернул шнур из розетки. Тишина обрушилась оглушительной, давящей волной. Сбой исчез. Тела расслабились. Только тихий прерывистый всхлип Рагаты нарушал мёртвую тишину.       Помни тошнило. Она резко оторвалась от Джекса, её собственное тело отозвалось тупой, глубокой болью там, где бушевал глюк. Она сползла с него и, шатаясь, побежала. Туда, в тень, где её уже выворачивало чёрной, маслянистой жижей отвращения, страха и бессильной ярости.       Она ненавидела этот день.