Глава 29. Новая жизнь

Новая жизнь

Сентябрь всегда приходит слишком быстро, даже если лето тянулось лениво. В этом году особенно: мне казалось, что я только-только научилась жить в новом ритме, когда сын большую часть времени проводит в школе, а рядом со мной Алексей уже не «в гостях», а дома — и по утрам в коридорах слышны его шаги. Северус собирался на второй курс так, как собираются взрослые мужчины: без суеты, без лишних слов, с внутренним списком дел, который никому не показывают. Чемодан был закрыт ещё накануне, учебники аккуратно уложены, мантии сложены, а принадлежности для зельеварения упакованы так, будто он готовился не к школе, а к сдаче на мастерство. Как же сын изменился всего за один год. От того малыша уже не осталось ничего. Передо мной стоял почти взрослый парень. Я поймала Северуса на лестнице — уже с чемоданом, рюкзаком и переноской, в которой сидел Господин. — Ты поешь? — спросила я, хотя знала ответ. — Конечно. Мама, это не изменится, — отозвался сын. Алексей стоял чуть в стороне, наблюдая и не вмешиваясь. Он учился держаться рядом с Северусом: присутствовать, но не давить. За то время, что они знакомы, я видела, как и Северус, и Алексей учатся жить вместе — существовать в одной семье. Большего я и не требую: с момента свадьбы не прошло и месяца. Завтрак прошёл весело. Мы обсуждали новые зелья, мои планы на ближайший месяц — скоро начнётся сбор винограда, будет шумно и куча суеты. Северус жалел, что снова пропускает этот период. В школу мы попали, как и в прошлом году, с помощью портала. Я поправила ему воротник — жест привычный, почти механический. Северус попросил не провожать его до кампуса: у них с друзьями уже были планы — закинуть вещи, встретиться, поболтать, обсудить что-то своё. Я приняла это. Мы и так успели наговориться до отъезда. — Пиши мне, — сказала я. — Конечно, мама. Тем более если не буду… боюсь, твой муж надерёт мне уши, — усмехнулся Северус. — Да не сделает Алексей этого, — ответила я в тон. Он на секунду замер, а потом засмеялся: — Мам, не подначивай. Мы ведь с парнями придумаем, что такого можно сотворить. Чтобы даже твой суперадекватный муж психанул. — Я не так много зарабатываю, чтобы потом оплачивать ремонт школы. Поэтому даже не думай устраивать разнос. — Не беспокойся, мам! Алексей всё это время стоял рядом и не мешал нам прощаться. В конце концов он мог увидеть Северуса хоть завтра, заглянув по какому-нибудь делу в школу. Мне же теперь ждать осенних каникул. — Ладно, я побежал. Береги себя, не болей, — Северус обнял меня и рванул вперёд — насколько позволяли сумки и чемодан. Мне хотелось догнать его и помочь, но Алексей мягко остановил меня. — Он справится, — сказал он. — Я знаю, — ответила я. — Просто опять отпускать его на год… ужасно тяжело. — Верю. Мне тоже грустно. Я к нему уже привязался, — проговорил муж и обнял меня. … Дома стало тише. В прошлом году первые недели после отъезда Северуса были такими же. Отвлекали лишь ухаживания тогда ещё тайного поклонника. Я поймала себя на том, что прислушиваюсь к дому — к лестницам, к коридорам, к пустым паузам между звуками. Алексей вернулся к работе. Работа, домовики и его присутствие по вечерам помогали заново привыкнуть к этой тишине. И да, вечером Северус написал, что у него всё хорошо. Рыжий нахал-кот уже отправился исследовать школу. С наступлением октября я начала уставать быстрее. Сначала списывала это на смену погоды, на дела по документам рода, на то, что после летней расслабленности приходится снова тянуть на себе десятки задач: письма, встречи, салон, сбор урожая. Потом пришло странное — запахи стали резче, чай казался слишком горьким, а по утрам накатывала тошнота, которую не снимали ни мята, ни зелья. Я упрямо не хотела признавать очевидное. Наверное, потому что внутри сидел старый страх: стоит только позволить себе надеяться — и мир обязательно отнимет. В первой жизни он уже забрал у меня это право: стать матерью не только по крови, но и по судьбе. Я помнила то ощущение — пустоту, которая не проходит годами, и взгляд на чужих детей, от которого хочется отвернуться, чтобы не выдать себя. Видя мои метания, один из предков на портрете посоветовал достать из сейфа один из артефактов. Все эти годы предки помогали мне. И как же они обрадовались, когда у меня наконец появился муж — в роду Принц стало на одного человека больше. Пара движений — и я привела артефакт в действие. Положила его на стол и заставила себя не смотреть несколько секунд, просто дышать и ждать результатов проверки. Потом всё-таки посмотрела. Цвет камня вспыхнул ярко — слишком ярко, чтобы сомневаться: он однозначно говорил о результате. Предки на портретах молчали. Я опустилась прямо на пол — не потому, что ноги не держали, а потому, что если бы осталась стоять, то, кажется, разрыдалась бы. Я заплакала, тихо, без истерики. Слёзы потекли сами, как вода, которая слишком долго была заперта. «В этот раз… получится?» — спросила я мысленно и сразу же поймала себя на том, что разговариваю с прошлым, которого здесь быть не должно. Я положила ладонь на живот — ещё плоский, ничем не выдающий будущую жизнь — и вдруг ощутила мягкую, почти невесомую теплоту. Страх чуть отступил. Алексею я сказала вечером. Он заметил перемены раньше меня — то, как я стала чаще молчать, как задерживаю руку на животе, как смотрю в одну точку. Ирония в том, что сама я этого будто не видела. Мы сидели в гостиной; камин горел не для тепла — скорее для уюта. Алексей отложил книгу и повернулся ко мне всем корпусом: внимательно, без привычной внешней лёгкости. — Ты что-то скрываешь, — сказал он. Я выдохнула. — Я беременна. Его лицо изменилось, но не резко: сначала удивление, потом неверие, потом радость, которая будто опасается сама себя. — Правда? — тихо спросил он. Я кивнула. Он поднялся, подошёл ко мне и опустился рядом на колени — так, чтобы мы оказались на одном уровне. Осторожно взял мои ладони. — Ты счастлива? — спросил он так, будто боялся услышать «нет» — и тогда ему пришлось бы срочно стать сильнее, чем он готов. Вот тут я почти сказала лишнее. Почти рассказала о той, первой жизни, где мне не удалось удержать в руках ни семью, ни надежду — и ребёнка, которого так и не случилось. Эта правда жила во мне отдельной тенью и иногда выглядывала из углов памяти. Но Алексей не должен был этого знать. Это было моё прошлое, моя боль и мой шанс — не его ноша. — Да, — ответила я. — Я счастлива. Просто… боюсь. Он поцеловал мои пальцы. — Тогда будем бояться вместе. И делать всё правильно. … Беременность изменила время. Оно стало плотнее, тяжелее и одновременно ценнее. Я перестала рисковать без необходимости, перестала лично ездить на встречи с неприятными людьми, часть дел передала юристу. На территории дома мы усилили защиты, чтобы родовой дом стал похожим на крепость. Тело в первые месяцы вело себя капризно: тошнота, сонливость, внезапная слабость, словно меня временами «выключали» из привычной собранности. Мне это не нравилось — я слишком привыкла быть сильной. Но Алексей каждый раз напоминал: — Сейчас твоя задача — отдыхать и довериться! Я рядом. Иногда по ночам я просыпалась от тревоги. Мне снились не события этой жизни, а той, первой. Я садилась на кровати и долго дышала, пока сердце не переставало колотиться. Алексей просыпался почти всегда — будто чувствовал меня не ушами, а кожей, — и молча обнимал. Он ничего не спрашивал. И за это я была ему благодарна больше, чем могла выразить. Северусу я не писала о беременности сразу. Не потому что скрывала — просто хотела сказать лично. Такие вещи нельзя сообщать двумя словами на бумаге. К тому же у него был второй курс: новые предметы, новые люди, вечные школьные интриги. Осенью, когда сын приезжал домой, я тоже не решилась заговорить. Впереди было обследование у целителя — мне должны были подтвердить всё точно и рассказать подробности. Я убеждала себя, что скажу после него… а потом оказалось, что до Нового года осталось совсем немного, и ждать придётся уже до зимних каникул. К Рождеству живот уже стал заметен. Я ловила своё отражение в зеркалах и каждый раз задерживала взгляд чуть дольше — любуясь и привыкая. В этом теле росла новая жизнь. Моя. Наша. На новогодние каникулы Северус вернулся домой вместе с Алексеем: муж как раз был по делам в школе и заодно забрал ребёнка. Северус влетел в дом, на ходу что-то рассказывал Алексею и, как настоящий итальянец, сопровождал каждую фразу эмоциональными взмахами рук. Я едва успевала следить за его стремительным потоком слов. Он закончил историю, повернулся ко мне — и застыл, словно его ударили. — Это… — начал он и замолчал. Алексей остановился чуть в стороне, не давя, оставляя сыну пространство. Я сделала шаг навстречу. — Да, — сказала я спокойно. — У нас будет ребёнок. А у тебя — братик или сестричка. Северус изменился буквально за секунду: растерянность сменилась чистым, почти ошеломлённым счастьем. Казалось, вокруг него даже магия тихо потрескивает. Алексей подошёл ко мне и осторожно обнял за плечи. — Когда? — спросил Северус. Взгляд метался то к моему животу, то к лицу, будто он пытался убедиться, что это правда. — Весной. Скорее всего — в конце апреля или в начале мая. Он перевёл взгляд на Алексея — так, будто проверял: не игра ли это, не розыгрыш, — Ты рад? — спросил Северус. Сейчас говорил не просто мой сын, а будущий глава рода Принц. — Конечно. Я уже готовлюсь, — ровно ответил Алексей. — И я никуда не денусь. Северус кивнул — один раз, коротко и резко. Потом снова посмотрел на меня. — Тебе нельзя перенапрягаться, — сказал он и тут же, чуть смутившись, добавил: — Тебя можно обнять? Глаза у него при этом стали такими, как у кота, которому очень-очень надо добиться своего. — Конечно, сынок. Я улыбнулась и раскрыла руки. Его объятия были уже не детскими — аккуратными, бережными, будто он боялся сделать мне больно. За ужином он спросил: — Вы уже знаете, кто будет? — Нет. Мы решили не узнавать заранее. — Хм… Я хочу сестрёнку, — задумчиво сообщил он. — А то у меня вокруг одни парни. У Принцев должна быть ещё одна принцесса. Я только чуть улыбнулась. Я и так знала, что он мечтал о брате или сестре, но одно — говорить об этом, и совсем другое — увидеть, как он принимает новость вживую. Праздники прошли шумно и тепло. Только если раньше вокруг меня, как наседки, метались домовики и муж, то теперь к ним присоединились Северус и дядя Мартин, приехавший погостить и повидать названного внука. Все активные игры мои мужчины мне запретили. Мне оставалось лишь наблюдать, как мальчишки носятся по дому и двору: к нам заглядывали Поттер и младшие Блэки, а заодно подтянулись соседские дети — Марко и Анна. И кто-нибудь из ребят обязательно подходил ко мне каждые десять минут: не замёрзла ли я, не устала ли, как себя чувствую. Стоило детям вернуться в школу — и от новогоднего веселья не осталось и следа. … Остаток зимы тянулся медленно. Я стала тяжелее, но не слабее — просто все стало иначе. Дом жил вокруг меня тише, осторожнее. Даже магия, казалось, берегла меня от всего лишнего. Едва апрель уступил место маю, роды начались ночью — без драматических предвестников. Сначала тянущая боль, потом волна, ещё одна. Я села, поняла сразу и разбудила мужа. Он вскочил мгновенно, как будто и не спал. Дальше всё было одновременно хаотично и правильно. Алексей поднял на ноги целителей и домовиков, отправил сообщения моим подругам и почему-то даже Блэкам и Поттерам. Зачем — неизвестно. Наверное, паника. Меня перенесли в подготовленную комнату: там уже было всё необходимое. Я помню руки целителей — уверенные, тёплые. Помню, как Алексей стоял рядом: не мешал, но держал меня за руку. Он говорил простые вещи: «дыши», «я здесь», «всё идёт как надо». И в какой-то момент я поймала себя на том, что больше не думаю о первой жизни. Она отступила. В эту ночь существовала только эта реальность — и этот ребёнок, который должен был прийти в мир. Боль была настоящей, тяжёлой, но без ужаса. Больше всего меня потрясло даже не это — а чувство, что я пересекаю границу, за которой уже нельзя быть прежней. Вспоминать беременность и роды по воспоминаниям Эйлин — это одно, но пережить это самостоятельно — совершенно другое. Когда раздался первый крик, я не сразу поняла, что он звучит не у меня в голове, а здесь — в комнате. Потом мне положили на грудь маленькое тёплое тело, и мир на секунду стал тихим, как после грозы. — Девочка, — сказал целитель. У меня перехватило дыхание. Девочка. Я смотрела на сморщенное личико, на крошечные пальцы, на то, как она морщит нос, и не могла поверить: это — моя дочь. Не мечта. Не задание. Не фантазия. Живая, настоящая — и уже здесь. Алексей опустился рядом, осторожно коснулся её щеки. — Привет, — прошептал он. — Я твой отец. Мы назвали её Мирой. Так попросил Северус. Я была не против, Алексей согласился сразу — без обсуждений, будто это имя уже было выбрано и просто ждало, когда мы его произнесём вслух. Северусу сообщили утром, что он теперь брат — и у него есть сестрёнка. По ответным письмам я поняла: ребёнок счастлив. Он тут же написал, что Джеймс, Сириус и Регулус обязательно приедут в гости — они тоже хотят понянчить малышку. … Остаток весны и начало лета стали временем, когда дом учился дышать вокруг младенца. Ночи превратились в дробь коротких пробуждений, дни — в череду кормлений, тёплых пелёнок, убаюкивающих заклинаний и тихих шагов. Я уставала так, как не уставала никогда, — и в этой усталости не было пустоты. Северус приехал на летние каникулы в конце июня. Я услышала знакомые шаги в холле — быстрые, точные. Он вошёл в гостиную, остановился, увидев меня с Мирой на руках. И впервые за очень долгое время растерялся. — Она… маленькая, — выговорил он так, словно это открытие требовало доказательств. — Конечно маленькая, — ответила я. — Ей ещё и двух месяцев нет. Он подошёл ближе — медленно, как к существу, которое может испугаться. Мире, кажется, было всё равно: она посмотрела на него серьёзно, почти строго — и вдруг улыбнулась. Та самая детская улыбка без причины, просто потому что мир существует. Северус замер, потом аккуратно протянул палец, и Мира ухватила его крошечной ладонью. Сжала крепко — неожиданно уверенно. Я увидела, как по лицу сына одна эмоция сменяет другую: удивление, страх, интерес, радость, счастье. — Она сильная, — сказал он тихо. Алексей стоял в дверях, не вмешиваясь, и я поймала его взгляд — спокойный, тёплый. Он не пытался стать для Северуса отцом. Он просто был рядом — взрослый, на которого можно опереться. — Хочешь подержать? — спросила я сына. Северус посмотрел на меня так, будто я предложила ему держать живой фейерверк. — Я… не умею. — Научишься, — сказала я мягко. — Алексей тоже сначала не мог. Видел бы ты, как он пугался первые пару недель. Шутка чуть-чуть помогла расслабить мальчика. Северус кивнул — и осторожно, очень осторожно взял Миру на руки. Держал неловко, но бережно, будто в его ладонях оказалось самое ценное, что когда-либо ему доверяли. Мира зевнула и вдруг уткнулась ему в рубашку, как в подушку. Северус напрягся — и медленно расслабился. — Она пахнет… молоком, тобой и домом. Это странно? — спросил он так искренне, что у меня защипало глаза. — Нет, — ответила я. — Это как раз нормально. И я поняла: наша семья стала больше. Та самая — почти невозможная, но настоящая. Впервые за две жизни я позволила себе не ждать удара от судьбы — хотя бы несколько минут, пока мой сын держит на руках мою дочь, а дом вокруг нас дышит ровно и спокойно. И мой мальчик уже никогда не станет тем, кем мог бы стать, если бы я однажды не появилась в его жизни.