Глава 30. Дом Принцев

Дом Принцев

Прошло несколько лет — и они промелькнули так быстро, будто кто-то поставил время на перемотку. Русская школа волшебства отпускала Северуса неохотно: он уходил не просто выпускником, а одним из лучших. На прощании ему пожимали руку преподаватели, которым обычно хватало сухого кивка, а в списке итоговых оценок напротив его фамилии стояли отметки, от которых у однокурсников сводило зубы — особенно после того, как он сдал экзамены на мастера зелий ещё до выпуска. Северус не говорил об этом вслух — как не говорил ни о чём, что было ему по-настоящему важно. Но по тому, как аккуратно он складывал документы и как бережно прятал письмо с печатью гильдии, Элизабет понимала: этот день он запомнит навсегда. На выпускном они были все — семья, которая когда-то казалась несбыточной мечтой. Элизабет стояла рядом с Алексеем, держала за руку Миру — девочку с тёмными волосами и упрямым, принцевским подбородком — и смотрела на сына так, как смотрят на чудо, которое однажды всё-таки решило стать реальностью. Мире было шесть. Она устала от торжественных речей; ей хотелось носиться по коридорам и трогать всё подряд, но ради брата она терпела. На официальной части почти не вертелась — только время от времени приподнималась на носочки, чтобы увидеть Северуса получше, и шептала Элизабет на ухо: — Мам, он правда самый лучший? Правда-правда? — Правда, — отвечала Элизабет, и каждый раз ощущала, как внутри что-то тихо и крепко становится на своё место. Северус нашёл их взглядом в зале — и на короткое мгновение его привычная собранность дала трещину. Не улыбка, нет: улыбки были бы слишком заметны. Но в глазах появилось то самое тепло, ради которого Элизабет когда-то решилась бороться. После церемонии он подошёл к ним первым, будто боялся, что ещё секунда — и всё окажется сном. — Вы приехали, — произнёс он просто, но голос всё равно дрогнул. — А как мы могли не приехать? — тихо ответила Элизабет. Алексей крепко обнял его — по-мужски, без лишних слов. Северус не отстранился. Наоборот: на мгновение сжал руки сильнее, чем позволила бы формальность. Мира встала на цыпочки и торжественно протянула ему маленький букетик — наспех собранный из магических цветов, которые она выпросила у своего преподавателя. — Это тебе. Потому что ты… ну… главный. Северус посмотрел на букет так серьёзно, будто это была награда не меньшая, чем диплом. — Благодарю, Мира. И добавил совсем тихо, только для неё: — Ты тоже самая лучшая сестренка на свете! Девочка вспыхнула от гордости и, наконец, позволила себе улыбнуться во весь рот. Домой они возвращались в Италию — туда, где Принцы жили уже много лет, куда однажды привела Элизабет с сыном решимость выжить и начать заново. Когда портал вынес их на знакомую аллею, Элизабет на секунду остановилась. Дома ждали. Даже не просто «ждали» — готовились так, будто это был единственный праздник в жизни. На столе стояли любимые семейные блюда: пряное жаркое, хлеб с травами, сладкие пироги, фрукты; вино для взрослых и сок для Миры. Дом сиял чистотой — не выхолощенной, а живой: такой, где слышно, что здесь смеются и спорят, где дети оставляют на подоконниках стеклянные шарики и находят их потом через месяц. Домовики порхали по комнатам бесшумными тенями, подхватывая забытые салфетки и поправляя сервировку так, будто у каждого было своё важное дело. Дядя Мартин приехал к вечеру — с тем выражением лица, которое означало у него крайнюю степень нежности и гордости, тщательно замаскированную под строгость. — Ну что, Северус, — сказал он вместо приветствия, окинул парня внимательным взглядом и кивнул. — Выглядишь так, будто уже готов к взрослой жизни. — Конечно. Столько примеров было вокруг — один лучше другого, — спокойно ответил Северус. — Льстец, — буркнул Мартин, но в глазах у него дрогнул огонёк. — Садись. Расскажешь, как там ваши русские умудряются держать дисциплину без угроз кровной расправы… И как ты умудрился ни разу не взорвать лабораторию. За столом было шумно. Мира с важным видом рассказывала дяде Мартину, как «почти сама» научилась завязывать шнурки с помощью чар; Алексей спорил с Северусом о каких-то тонкостях европейских договоров. Элизабет слушала и запоминала каждую мелочь: как сын наливает ей вино, как незаметно отодвигает от Миры тарелку с острой приправой, как машинально разглаживает на рукаве несуществующую складку — привычка, в которой была вся его собранность. Поздно вечером, когда посуду тихо убирали домовики, а Мира уснула прямо на диване — уронив голову на подушку и прижав к груди маленькую деревянную фигурку гиппогрифа, — дядя Мартин поднялся и посмотрел на Северуса так, словно собирался сказать главное. — Завтра ты будешь уже другим, — произнёс он. Северус кивнул. — Я готов. Элизабет почувствовала, как по позвоночнику пробежал холодок. Она знала: в доме Принцев главой рода не становились «по документам». Роду нужны были слова, кровь и магия. Этой ночью она не стала задерживать сына вопросами, но знала, что не сможет спать до самого утра, пока снова не увидит сына. — Ты справишься, — сказала она. Северус посмотрел на неё так, будто хотел ответить что-то сложное, но выбрал простое: — Благодаря тебе. … Ритуальный зал в доме Принцев не был мрачным — наоборот, он был светлым. Белый камень, в который вплетены старые руны, высокий потолок. И самое главное — ощущение магии: тяжёлой, древней, такой, что она давила на плечи не страхом, а ответственностью. Северус вошёл в круг спокойно. На нём не было ни школьной формы, ни знаков отличия — только простая светлая одежда и фамильный перстень, похожий на тот, что до этого носила Элизабет. Утром она сняла свой, не сказав ни слова, и положила в шкатулку на столе — потому что некоторые вещи должны совершаться молча. Род больше не нуждался в регенте. Северус произнёс слова, выученные ещё ребёнком. Голос не дрожал. Он не обещал невозможного и не клялся в вечной безупречности. Он клялся в другом: что сможет держать слово, держать удар и держать дом. Магия дома и рода приняла Северуса не как мальчика, которого нужно жалеть, и не как удобную фигуру. Приняла как хозяина. До самого утра новый глава рода Принц оставался в ритуальном зале. Уже утром его ждали поздравления от семьи. Мать и отец, как в последнее время Северус называл Алексея, подарили традиционный дар по такому случаю. Мира протянула открытку, которую она нарисовала вместе с мамой, и сияла так, будто это был самый важный документ в мире. Мистер Уилсон — тот, кого Северус считал дедом, — подарил ему красивые часы в честь вступления в права главы рода. … Через месяц Северус сделал предложение своей девушке. Все его слова о том, что до двадцати он даже думать об этом не станет, будто растворились — не со слабостью, а с ясностью: теперь он точно знал, чего хочет. Элизабет догадывалась, что он собирается, но не знала — как. Он не советовался и не искал одобрения, и это было правильно: Северусу не требовалось чужое разрешение. Его жизнь, как и жизнь рода Принц, была в его руках. Его девушка была русской, из той самой школы, где он учился. Она приехала в Италию на каникулы — и дом Принцев, казалось, сразу принял её: в коридорах стало чуть больше света, в воздухе — чуть больше смеха. Она не пыталась «исправить» Северуса, но и не собиралась становиться его тенью. Она просто была рядом и говорила с ним так, будто видела в нём не набор титулов и золота, а человека — парня, с которым училась, спорила и смеялась. Предложение вышло без показной театральности — но красивым. Северус выбрал место у старого фонтана в саду, где по вечерам пахло мятой и розмарином. Он сказал всего несколько слов — прямых, честных. Не «я не умею любить» и не «со мной будет трудно». Он сказал: — Я хочу строить жизнь с тобой. Я буду рядом. Я выбираю тебя. Хочу, чтобы ты выбрала меня тоже. Она ответила не сразу — на мгновение закрыла глаза, будто проверяла, не сон ли это. Потом кивнула и рассмеялась так, что у Элизабет защипало глаза: смех был радостный, взрослый и счастливый. Элизабет с Мирой оказались невольными свидетелями. Мира, которая «тайком» подглядывала из-за колонны (тайком так, что её косы были видны издалека), выскочила первая: — Она сказала да-а-а! Северус повернул голову — и в этот раз даже не стал делать вид, что не заметил. — Я вижу, — сухо сказал он, но уголок рта предательски дрогнул, и улыбка всё-таки озарила его лицо. Мира уже вовсю обнимала и его, и его девушку — теперь уже невесту Марию. Элизабет подошла и обняла обоих — осторожно, чтобы никого не смутить. Северус стоял чуть в стороне, но не отстранился. Он позволил этому случиться. Позже, вечером, когда дом снова наполнился голосами, Алексей поднял бокал и произнёс: — Я думал, ты женишься на котле, Северус. — Котёл не разговаривает, — парировал Северус. — Зато не спорит. — Значит, мне повезло, что я выбрал человека, — спокойно ответил Северус. И Элизабет заметила, как Мария улыбнулась — будто уже давно привыкла к этим бессмысленным перепалкам. … Дом Принцев готовился к торжеству, но всё прервали письма, пришедшие одно за другим. Видимо, судьба решила пристроить всех своих оболтусов разом. Сначала — Поттер. Тот самый, который умудрялся придумывать то, что казалось фантастикой, а потом, умом и руками, превращать в реальность. Как и Северус, он сдал экзамен на артефактора ещё до окончания школы. Джеймс писал коротко, но в каждой строчке чувствовалась дрожь — то ли от радости, то ли от страха сделать шаг не туда. Он сделал предложение своей девушке, и она согласилась. Потом — Блэк. Его письмо оказалось длиннее, эмоциональнее, с помарками, словно он писал на коленке и не мог усидеть на месте. Он тоже сделал предложение. И тоже услышал «да». В конце приписал: «Скажи Принцу, что теперь мы официально взрослые. Это ужасно. Но, кажется, здорово». Северус прочитал, хмыкнул и сказал: — А ведь клялся, что до тридцати ни за что. Элизабет рассмеялась — тихо, по-домашнему: — Ты сам до двадцати не собирался. Посмотри на себя теперь. Потом был вечер у камина. Алексей читал Мире книжку с движущимися картинками; Мира то и дело перебивала вопросами. Северус с невестой спорили о тонкостях какого-то состава — спокойно, увлечённо, без ядовитых выпадов. Дядя Мартин, приехавший в гости, дремал в кресле, но время от времени приоткрывал глаза, будто проверяя: всё на месте? Элизабет поднялась и вышла на террасу. Вечер был тёплым. В саду шуршали виноградники. Где-то вдали шумело море. Она опёрлась ладонями о перила и вдруг вспомнила начало — не как кошмар, а как точку отсчёта: чужое тело, чужое имя, плач ребёнка и пьяный Тобиас, от которого хотелось либо бежать, либо убить. Тогда она выбрала третье: вытащить. Сына. Себя. И изменить будущее. Ей казалось, что она борется с каноном — с предопределённостью, с чужой трагедией, написанной заранее. Но довольно быстро стало ясно: на самом деле она борется за простое — чтобы у маленького Северуса было детство без страха. Чтобы у него была семья. Чтобы его любили. Чтобы он сам научился выбирать любовь. Сзади послышались шаги. Северус вышел вслед за ней — без шума, как всегда. — Ты не спишь, — сказал он. — И ты, — ответила Элизабет. Он встал рядом, посмотрел в темноту сада. Молчал долго — и это было привычное молчание, не тяжёлое. — Я иногда думаю… — начал он, будто подбирая слово. Элизабет не торопила. — Если бы ты тогда не ушла, — сказал Северус наконец. — Если бы ты не… сделала всё это — я был бы другим человеком. — Ты стал собой, — тихо сказала Элизабет. Северус повернул голову. В лунном свете его лицо казалось строже, чем при лампах, но глаза были спокойные. Взрослые. Живые. — Ты переписала не только мою жизнь, — произнёс он. — Ты изменила всё. Элизабет медленно выдохнула. — Я однажды проснулась не в своей жизни, — сказала она. — И решила: раз уж мне дали шанс… я его не отдам. Из дома донёсся смех Миры — звонкий, чистый. Алексей что-то ответил, и по тону было понятно: он улыбается. Мария добавила что-то по-русски — быстро, смешно, — и в гостиной вспыхнул новый взрыв смеха. Северус, явно пытаясь сохранить серьёзность, всё же тихо хмыкнул. Элизабет посмотрела на тёплые прямоугольники света в окнах. — Слышишь? — тихо спросила она. Северус кивнул. — Это дом, — ответил он. И в этом одном слове уместилось всё: безопасность, выбор, любовь, будущее. Впервые за много лет Элизабет почувствовала: ей больше не нужно удерживать счастье двумя руками, как хрупкую чашу. Оно не шаталось, не грозило разбиться — оно стояло само. Крепкое. Тёплое. Настоящее. Они вернулись в гостиную вместе. Мира тут же подскочила к Северусу с книжкой, прижимая её к груди, будто это было делом государственной важности: — Северус, читай ты! Там про дракона, который сначала злой, а потом хороший! Северус взял книгу, сел рядом, открыл на нужной странице и начал читать. Элизабет устроилась на диване напротив, в объятиях мужа, и позволила себе просто смотреть: на ребёнка, который доверяет; на взрослого сына, который остаётся; на жизнь, которая наконец не требует победы каждую минуту. Когда-то её цель была простой и невозможной: переписать канон и сделать Северуса любимым и счастливым. Теперь она знала: невозможное иногда становится повседневностью — если однажды, в самый страшный момент, выбрать не страх, а жизнь.