Open wound

      По пустой раздевалке раздается грохот шагов и во фрешер совершенно без зазрения совести входит единственная ситха, которая могла себе позволить такую вольность — мастер Ненет Таур. В отражении зеркала прекрасно видно сморщенный от недовольства подбородок, сжаты в нитку губы, сдвинутые бровные стебли, отчего кожа покрытая шрамами от ожогов стянулась на лицевых шпорах. А он может только держаться за раковину, мелко дрожа, под шум стекающей воды. — Ты же понимаешь, что в таком состоянии я не могу допустить тебя к работе? — голос ситхи раздается усталый, с укором, упреком. Но не ненавистью или яростью. И даже без сарказма и яда в каждом слове. — Я справлюсь. — глухо отвечает он, держась за раковину и пытаясь прийти в себя. Избавиться от этого запаха, застрявшего в носу. — Марр, — зовет она по фамилии и в укоре уже начинает звенеть злость, — какой из тебя ассасин, если ты не можешь убить? Как ты собрался убивать и выполнять приказы, когда тебя выворачивает от одного запаха? — Я справлюсь. — Ты уже не справляешься. — в жестоких словах звенит вибрация горловых хребтов — признак сдерживаемой ярости. — Чего ты ждешь? Тебе голову нужно полечить. Хочешь, чтобы я шлепнула на твоем деле «Негоден», чтобы ты отправился снова в ту выгребную яму из которой только-только вылез? Я не могу отправлять тебя на задания, особенно в таком состоянии. — В нормальном я состоянии. — В нормальном состоянии не бегут блевать в туалет от одного запаха. Наверное, даже беременные женщины… — последнее Таур прибавляет презрительно дергая губой. Но не получив от Марра никакой реакции — кроме очередной рвоты — она прибавляет. — Девочка, между прочим, извинялась. А еще ее немного обидела твоя реакция. Ну недавно она от травмы оправилась, ей импланты фертильности сняли, потому что иначе операцию было не провести. Еще не поставили новые. Конечно, от нее будет пахнуть из-за шалящих от снятых имплантов гормонов! А ты… пусть ты и полукровка — этот запах должен быть для тебя приятным, как для всех ситхов, а не тошнотворным.       Он сплевывает, наполняет ладони водой из-под крана, делает мелкие глотки, пытаясь не дышать. — Зайгеррия. — выдыхает он, склоняясь над раковиной, впиваясь в нее руками, вслушиваясь к себе своим ощущениям. — Я тоже там была, — напоминает о своем присутствие Таур, — я была и на Атиссе. Мы все делали и видели малоприятное там. — Вы справились, значит и я смогу. — сквозь зубы говорит он, тело предательски выворачивает только что выпитой водой. — Ну-ну. Даю тебе месяц, Марр. Если к концу месяца ты не справишься со всем этим — я отправлю тебя в лечебницу силой и ты вылетаешь из числа будущих Рук. Руке Ситх’Ари не положено быть настолько слабым.       Эхо ее шагов звучит вбиваемым в голову грохотом ударов отбойных молотов на кузнях, пока он впивается в край раковины и пытается осознать сказанное мастером Таур. Через месяц он снова улетит в выгребную яму, из которой он едва-едва вылез. Снова станет пушечным мясом, что отправляют на убой. Снова станет отребьем на дне ситхского общества!       С трудом, мелко дрожа он поднимает взгляд на свое отражение. И отражение вторит ему взглядом Звереныша из такого далекого прошлого. Взгляд затравленного изголодавшегося закованного в цепи звереныша.       Отражение разлетается брызгами осколков от удара кулаком.       Но боль от сбитых костяшек не отрезвляет. Боль глушится чувством пустоты, словно сердце и внутренности заменили скоплением черных дыр Мау. И запах крови — темно-бордовой, слишком темной чтобы быть человеческой и слишком светлая и красная, чтобы быть ситхской — заполняет комнату, и стекающие густые капли разбиваются об плитчатый пол. И от этого — запаха настоящего, вместе с ощутимым запахом очистителей фрешера — фантомный преследующий его тошнотворный, сладкий, невозможно сушащий горло, круживший голову терпкий запах испаряется.       И он пьет прямо из крана, совсем не заботясь что обольется, что его тренировочная униформа убийцы вымокнет.       Главное не трогать ничего руками.       Дрожащими руками в которые въелся этот запах.       Запах настоящих полнокровных разумных, людей, ситхов. Запах отчаяния, собственной беспомощности, собственного проигрыша, собственных ошибок… собственной неполноценности.       Марр покидает фрешер и по широкому коридору возвращается в тренировочный зал, но там никого не оказывается. Занятия закончились, от остальных не осталось даже запаха. Ничего. Только его одинокая сумка со снаряжением сиротливо лежит на одной из скамеек.       Переодевшись в пустой раздевалке, он отправляется в библиотеку Академии. Зачитывается за книгами и учебными работами по ситхской биологии, физиологии, генетике, психологические трактаты. Пытается через гул в голове понять и разобраться во всех этих нейронных, психологических связях… реакции запахов на разные системы… этой сложной и запутанной системе влияния запахов различных видов и различных типов феромоном на рецепторы и химические реакции в разных отделах мозга… Да, возрожденные красные ситхи были целиком и полностью продуктом генной инженерии великого кешитского гения Дарта Ринаска. Гения, что решил сделать все возможное, чтобы ситхи не могли иметь полноценное потомство от других видов галактики.       В том числе людей.       Но такие как Марр, полукровки, рождались. Женщина не-ситх не могла выносить такого ребенка-полукровку, такие дети не переживали даже первый месяц жизни, но все шло совсем иначе, если матерью была полнокровная ситха. И дети от такого союза зачастую рождаются имея преимущества обоих родителей, в большей степени получая гены ситхи-матери.       И сейчас Марр ищет хоть что-то, что сможет помочь ему избавиться от этого въевшегося с виной в корку мозга мерзкого запаха…       Вони!       Зловония!       … аромата.       Аромата женских ситхских феромонов. Уникальный и неповторимый для каждой ситхи. Запах, что он начал чувствовать самым первым, потому что начал зреть слишком рано, как люди, и острый ситхский нюх быстро стал врагом. Пока все не прошли простановку имплантов фертильности — для гормонального контроля и подавления всплесков, во всяком случае. Базовое действие, чтобы всем видам и расам было комфортно сосуществовать в одном пространстве. Особенно тем, у кого чувствительный нюх или эволюцией предусмотрен орган отвечающий за распознание феромонов. Или тех, у кого есть и то и другое, как у возрожденных ситхов.       Человеческие феромоны — смердят вонью старой банты, которую не вычесывали и не мыли от слова никогда, но при этом почему-то решили смело облить всю зверюгу самым ужасным ярким и едким парфюмом. Про смерть для ситхского носа от человеческих духов и начинать не стоит. Твилекские, забракские и прочие человекоподобные — все смердят в той или иной мере.       Феромоны зелтронов пахнут в тысячи раз хуже, особенно когда они начинают выкручивать их на полную. Запах протухшей рыбы, которую кто-то измазал скисшим молоком и продержал пару месяцев на солнцепеке или в хаттской грязевой ванне, в которой до этого стадо бант провело несколько лет и благополучно сдохло. Понятно, почему на людей так хорошо действует — у них явно другой диапазон определения запахов как приятных.       И отдельный, сладкий, пряный, терпкий, настойчивый и запоминающийся. Запах бесплодных красных пустынь Коррибана, холодных горных шахт Зиоста, душистых цветов и джунглей Медриааса и ярких приторно сладких фруктов и лугов Атисса.       И теперь его позорно выворачивает от запаха ситхских феромонов.       Позорно. Предательски. Неконтролируемо.       Почему ему удается игнорировать мерзкий запах людей и человекоподобных, но… не ситхский. Потому что Таур права — его физиология больше ситхская, запах феромонов и должен быть застревающим в голове, сладким, отдающим моментом особой близости, особой…       Его снова тошнить, но уже в туалете своей комнаты. Перчатки — крепкие, пережившие с ним все самые тяжелые моменты Зайгеррии — безжалостно отправляются в мусоросжигатель. Их не получилось отстирать от запаха. Запаха гари. Запаха крови. Смешанного мерзкого запаха крови всех разумных. Запаха…       Он глотает воду с жадностью, прежде чем взглянуть снова на свое отражение. Запавшие глаза, похудевшее лицо. Взгляд Звереныша из далекого прошлого. Интересно… эта звереныш… сдохла где-нибудь? Мучительно? Позорно? За то, что он оказался на Зайгеррии, за то что был вынужден там выживать, за… за всё? За всё.       Собственное отражение молчит. Запавшие глаза отвечают укором, той самой слабостью. Затравленостью загнанного в угол, бессмысленно трепыхающегося Звереныша. Когда-то он жаждал увидеть этот взгляд отчаяния в ее ярких голубых глазах… но пожалел, когда этот момент наступил.       Марр дергается, отворачивается, выключая свет в ванной и отправляется спать. Вбивает в шею релаксант и проваливается в черное ничто.       Снова его перчатки, с опалиной между большим и указательным пальцем, в котором виднеется ожог. На темной коже наручей соцветие стекающей крови, вязкой прозрачной слегка розоватой жидкости, которая тянулась между пальцами липкими паутинками, словно слюна. Горло бьет спазмом, отвращением, скапливающейся тошнотой. С рук, с перчаток стекает густая белесая и желтая пахучая мерзко до тошноты вязкая жидкость, стекающая вниз на… слишком знакомый пол. Слишком, с этим тошнотворно белесо-желтой жижей идущей от него, по полу дорожкой к… к телу. Ситхи. Красной ситхи. Сломанному пытками и издевательствами голому телу, замерзшему навеки в позе страшной агонии… а вокруг… вокруг бездна из крови… разбросанных частей тел… кожи… органов… и крови… черной ситхской вязкой… и всюду, везде и всюду этот чудовищный отвратительно сладкий запах…       Марр вскакивает, отшвыривая одеяло и бежит в туалет. Его снова рвет. И снова, пока его собственное тело не подкашивается и он не плюхается на пол, прижимая раскаленную трещащую голову к ледяной стене. Взгляд падает на руки. Чистые, без перчаток, дрожащие и слегка влажные от кошмара.       Вода гудит из крана на руки. Он тщательно их промывает, намыливает и намыливает, самый вонючим госпитальным антибактериальным мылом, стараясь избавится от увиденного, смыть этот сон. Носом прижимается к ледяной коже ладони и чувствует… чувствует вонь мыла. И где-то на краешке едва ощутимый запах собственной кожи.       Вся одежда отправляется в стирку, все подушки, одеяло, простыни, всё. И впервые принимает не звуковой душ, а горячий водный, все с тем же мылом, запах которого почти выжигает нос, от которого першит в горле, от которого слезятся глаза и становится невыносимо дышать. От которого слезы падают градом, пока он стоит прислонившись головой к холодной стенке душа. Проклятое мыло, от которого вырываются из горла предательские хрипы.       Он чувствует себя бесконечно усталым и в край разбитым, когда заворачивается в чистый халат, босиком проходит к кровати и падает плашмя на голый матрас, укутывается в покрывало и проваливается в болезненный сон.       Чтобы через час вздрогнуть, подскочить, бешено оглядывая комнату. Он пытается снова завалиться, снова укрыться, завернувшись в успевшее отсыреть покрывало. И снова проснуться от тревоги и кошмаров, сжавших в железные тиски горло.       Осознание невозможности уснуть толкает Марра к единственной доступной вещи.       Прогулке.       Он быстро одевается, доставая из шкафа утепленную униформу — незапятнанную этим запахом и Зайгеррией — и сапоги, надевает новую пару перчаток, после чего привычным движением запрятав виброклинок в петли пояса, покидает комнату и по темным пустым в это время коридорам общежития спускается вниз, в фойе и выходит в ночь.       Морозный воздух Зиоста ударяет по носу, опаливает холодным огнем горло и, всего на одну долбанную секунду, становиться легче. Легче от взгляда на падающий снег, на далекие снежные остроги гор, на укутанные в белое покрывало крыши домов и шпиль академии. Легче от холодного воздуха в легких, от отсутствия любых запахов, кроме запаха холода, деревьев и зимы. Утомленный сенсорными перегрузками мозг наконец-то расслабляется. И он бродит. Бродит по городу, по заснеженным улицам, пряча дрожащие от слабости руки в карманы, слушает скрип снега под ногами, смотрит на выдыхаемый им же белый пар и думает ни о чем. О тьме, далеких звездах, лунах в небе, далеком свете орбитальной станции, о горящих фонарях и алом шпиле Академии. О том, что он понятия не имеет, что ему делать.       Время пролетает почти незаметно, когда Марр наконец стряхивает снег с одной из скамеек, садиться и протяжно вздыхает, смотря куда-то наверх. В медленно светлеющее небо. В первых выходящих на улицу людей, калишцев, евокаев, твилеков и… ситхов. Начинают загораться витрины магазинов и лавок, загораться гирлянды у площади. Первые малыши идут в сады и школы. Странный чуждый мир не-адептов.       Он упирается локтями в колени, смотрит под ноги, чувствуя как по телу начинает бить легкая дрожь от холода. От голода. От всепожирающей пустоты внутри. И возвращаться в комнату, перебирать постиранные вещи, идти и закупаться едой — крайне не хочется. Но без занятий, спешки, тренировок, заданий и миссий — время кажется тянется непозволительно долго. Не чем занять голову и руки. Главное руки, чтобы не возвращаться в кошмары. Не думать… просто не думать.       Например, о том, что ему делать.       Стать Рукой Ситх’ари — это его единственная возможность вырваться из числа аколитов, из числа «пушечного мяса». Ему, потерявшего мастера, нет никакого иного способа стать мастером. Подняться выше. Хуже — намного хуже — что его могут выкинуть и из числа аколитов… получить «Негоден» — это сродни… сродни смерти. Он же адепт, его с детства тренировали быть адептом, быть тихим убийцей, ассасином. Он понятия не имеет, как жить вне этого долга, работы и заданий…       Утонув в своих мыслях, не сразу замечает появившуюся на снегу тень. — Бах! — Марр вздрагивает, когда его капюшона касаются и запоздало вскидывает голову, чтобы увидеть наведенные к его лбу острые ситхские пальцы с черными когтями. Зрение медленно фокусируется на лице — толстые шпоры вдоль висков и скул и бровных дуг, торчащие из-под шапки темные волосы, светящиеся насмешкой желтые глаза и презрительная усмешка на губах.       Сехти Сондар.       Последнее живое существо во всей долбанной галактике, которое он хотел бы видеть сейчас. — Чего раскис, щенок? — хмыкает она и ее густой бас ударяет по ушам. Марр тут же утыкается носом в перчатку, концентрируясь на запахе свежей кожи и снега, боясь что его начнет тошнить. Нет, только не при ней. Только НЕ при ней! — Эй! Я тобой говорю, хаттская морда! — Мастер Сондар, — коротко кивает Марр, отводя взгляд в снег. Не пересекаться больше с ней взглядом. Дышать. Главное дышать. Главное дышать и держать в голове запах перчатки. Запах снега. Ничего другого!..       И в следующую секунду на его голову обрушивается кулак. Вместо боли только неприятная досада. — В глаза смотри, щенок! Я с тобой разговариваю! — рявкает тяжелый голос и Марр с трудом понимает взгляд, чтобы столкнуться с презрением в желтых глазах. — Выглядишь, как дерьмо. Даже хуже, чем тогда.       «Тогда». В день когда она избила его до кровавых соплей. Выплеснула ярость, ненависть и отчаяние от новости, которую он решил рассказать сам. — Чего молчим, м-м-м? — Сехти презрительно дергает губой, раздается шорох пакета с продуктами в ее руках, который Марр не сразу замечает. — Эй, Тав, ты себе язык прикусил или что? — Оставьте меня, мастер Сондар. — он просит. Просит, заставляя свой голос перестать дрожать, заставляя звучать тихо, но убедительно. Пытаясь стереть эту гребанную слабость и хриплость, заставить хребты перестать сдавливать горло. — Мда-а-а, — презрительно с разочарованием тянет все тот же тяжелый голос. — Не играй в героя, щенок. Твои хребты на горле сжались, так что ты никого не обманешь. — Марр поджимает губы, проклиная свою дурацкую физиологию ситхов, но этой женщине как будто мало. — Так, подъем. И за мной. Слышал? — по его сапогу прилетает легкий, но ощутимый удар ногой. — Я в порядке. Просто оставьте меня в покое. — с трудом выдыхает он, пытаясь сдержать накатывающую тошноту. — Как любил говорить Элегир: «Если кто-то говорит «Я справлюсь» или «Я в порядке» — он брешет, как дышит». — имя учителя из уст Сехти ощущается болезненней пощечиной. — Так что вставай и пошли. Буду вбивать в твою пустую черепушку немного ума.       Марр не отвечает, опуская голову и смотря на собственные сапоги, тени и белый снег. И тут же жалеет, когда алая когтистая рука впивается в ворот и шею и сжимает, заставляя поднять голову и взглянуть в расплавленный ауродий в котором читается презрение. — За мной, я сказала! — гаркает она, отдергивая руку. — Или я лично отправлю твою жалкую задницу в Силу к Элегиру просить прощения за свое существование!       Марр с трудом поднимается на ноги и теперь смотрит сверху вниз на Сехти, что была на голову ниже. Она впихивает в его руки пакет с продуктами и нетерпеливо машет, ступая вперед: — Подрапали. Держи нос по ветру, — фыркает Сехти, закидывая руки в карманы куртки, — дыши мелко, неглубоко, чтобы дышать и чувствовать запахи, но чтобы не распознавать их. — Я знаю. — бурчит он, идя следом за своенравной ситхой. — Топай давай, знающий. — фыркает она не оборачиваясь. И когда они переходят дорогу в сторону спального района, Марр едва различает усталый раздраженный голос Сехти, так и не обернувшейся к нему. — Давно к нам не заходил.

***

      Дом Сондар встречает теплотой, тишиной и полутьмой. Сехти скидывает куртку и сапоги и скрывается на небольшой кухне. — Здесь… здесь не пахнет? — удивляется он, отрывая руку от лица, чтобы помочь разобрать продукты. Действительно не пахло ничем, кроме легкого запаха проживающих здесь ситхов и чистоты. Нет запаха феромонов, только едва различимый запах боли и других эмоциональных оттенков, запах чистой одежды на сушилке, запах цветов в горшках, запах еды. Вскипевший чайник звучно щелкает.       И слишком запоздало осекается, понимая что сказал это вслух. — А почему должно? — удивленно прикрывает глаз Сехти, разливая по кружкам горячий ароматный каф. — Я что тебе подросток, у которого гормоны шалят? Или мой дом для тебя бордель?       Марр осекается, проводя рукой по лицу. — Вы знаете. — Я — женщина-ситх, если ты не заметил. Это раз. Естественно я знаю все о физиологии собственного вида! Два — ты обычно с порога начинал ворчать о том, что у меня дома воняет. Никогда не задумывался чем здесь воняло? И три — есть вещица, которая называется «очиститель воздуха» и еженедельная уборка. Как раз создана для таких чувствительных как ты.       Тошнота опасно подкатывает к горлу, но об стол брякают кружки с кафом, заставляя Марра вздрогнуть. — Когда ты убийца, ты должен владеть собой, ты знаешь? — фыркает Сехти, отхлебывая каф из своей. — В том числе знать о своем теле всё. Не трудно зная тебя понять на что именно ты реагируешь так. — Я полукровка… — защищается он, но наталкивается на взгляд полный осуждения. — В этом вся проблема, Тав. Ты — полукровка. Никто не знает наверняка что такие как ты наследуют от людей, а что от ситхов. У твоего брата — тело человеческое, у него кроме мембраны в глазах и цвета крови — от ситхов ничего нет. Ну, может еще кое-что в штанах, но это спорно.       Марр давится кафом и напряженно поглядывает в неизменившееся лицо ситхи. Та пожимает плечом, словно в ее словах не было ничего значительного. — Об этом я и говорю. Никто не может знать о твоем полукровном теле больше и лучше, чем ты сам. Еще когда ты был тайро я заметила, что ты довольно чувствителен к феромонам и любым запахам. И ты начал их чувствовать раньше всех остальных. И сейчас ты блюешь от одного их запаха.       Он отворачивается от проницательного взгляда, но Сехти хмыкает, прислоняясь спиной к стене и тарабаня черными когтями по столу. — Расскажешь? — Нет. — моментально обрывает Марр, утыкаясь в кружку, концентрируясь на аромате кафа. — Тогда буду угадывать. — фыркает ситха, издевательски располагаясь удобнее. — Из того что я знаю, из твоих рапортов, слухов, птичек разных певчих — тебе дали отряды ситхов и солдат. Они решили сделать все по-своему, а, учитывая твою тупоголовость, ты пошел их искать. Если верить сводкам о погибших, в них не мало девушек-ситхов. И в твоих отрядах было достаточно, да? По твоему лицу вижу, что иду в правильном направлении. И ты почувствовал запах. Решил, что это единственная возможность, да? Не отвечай, уже поняла, что ты как полный идиот пошел на этот запах, не думая о последствиях. Он становился все слаще и слаще, пока ты не наткнулся на труп. И — бах! — сенсорный перегруз. Искал жизнь и сладенькую мокренькую девочку, а наткнулся на расчлененный труп. Ну что хоть в чем-то угадала? — презрительно фыркает ситха. Марр не отвечает, не поднимая на нее глаза, смотря на черный каф, пытаясь выкинуть снова возникший тошнотворный образ в голове и фантомный запах заполняющий нос. Тем временем она продолжает, но в ее голосе появляется вечная усталость. — Этот механизм называется «поиск партнера». Поэтому вбивают в головы всем мальчикам-ситхам: никогда не идти по запаху феромонов. Сам факт поиска кого-то по феромонам запускает этот механизм, инстинкт. Это не касается людей и всех прочих видов и рас. Исключительно ситхи. Не ты первый, не ты последний, кто на своей шкуре познакомился с обратной стороной инстинкта и сломал свои мозги. Но ты — полукровка и этот инстинкт обычно почти никогда не проявляется у таких как ты. — Я везучий. — коротко фыркает Марр. — Скорее просто идиот, — отмахивается она, звякнув когтями по кружке. — Позволь угадать, все 168 дней на Зайгеррии ты почти не спал и баловался стимуляторами, да? — Он не отвечает, дергая головой в сторону и от нее раздается издевательская насмешка. — По роже твоей вижу, что угадала. Не догадываешься, хаттская морда? Ты был истощен, устал, твоя пустая голова и тело работало на износ, обостряя все чувства и инстинкты. Чтобы сопротивляться инстинктам нужны силы, вот тебя и накрыло. Наверное, никогда так не крыло, верно?       Марр не отвечает до боли от злости и унижения кусая губу. Постукивание коготков прекращается. — Ладно, Тав. Думаю, второй раз ты в такое поодоо не вляпаешься. — Сехти поливает себе в кружку еще кипятка. — Если ты еще не понял — этот механизм можно контролировать. Твоим мозгом, болван. Мы же не животные в конце-концов. Это не слепая реакция на любой запах. Твой инстинкт никогда не сработает на того, с кем ты связан кровью. Ни на мать, ни на сестер — ни на кого в пределах трех-пяти поколений от тебя, пока кровь достаточно не разбавится. Никогда не сработает в том месте, которое твой мозг определяет как родительский дом. Не твой собственный, а место в котором ты вырос, в котором пахнет теми, кого ты считаешь родителями. Ну и еще момент… ты никогда не задумывался почему ты считал запах в моем доме — мерзким? — Марр утыкается лицом в свои руки, пытаясь выкинуть из головы собравшиеся факты. А Сехти почти с мстительным удовольствием озвучивает их. — Ага, сейчас, значит, наконец-то понял, щенок. Потому что твой мозг, болван, уже различал помимо моего запаха — запах Элегира на мне и вокруг. Запах того, что мы вместе, и твой мозг подсказывал тебе, что здесь занято и ловить нечего. Отвращением.       Марр тщетно пытается избавиться и выкинуть из головы подробности личной жизни своего учителя. Горло снова сдавливает спазмом, предвещая рвоту, поэтому он делает большой глоток, усиливая спазм в горле, но в тоже время оставляя боль и вкус горького кафа. И наконец их взгляды — снова сталкиваются. Сехти презрительно фыркает громко шкрябнув рукой по столу. — Морду лица по проще сделай. Обычно этот сенсорный перегруз лечится. В больничке. Полгода различных терапий. — Марр поднимает на нее усталый взгляд, пытаясь передать в нем то что в больничку он по своей воле не пойдет. Точно не по такой унизительной причине. Сехти пронзительно закатывает глаза и громко фыркает. — Знаю, что у тебя мало времени, хаттская ты морда. И ты пусть и щенок, но щенок одаренный. Есть иной способ. Не быстрее и не проще, но все будет зависеть от тебя. — ее когти громко ударяют по столу. — Я дам тебе несколько старых записей. Они… не должны попасть не в те руки. Запомнил?       Неожиданно резкая смена темы слегка оглушает его. — Что это за записи? — он чувствует как руки начинают дрожать от слабости. Сехти оборачивается к нему, отлипая от стены, смотря пронзительным взглядом. — Техники работы с сознанием и памятью. Сокрытие. «Прогулка памяти». Манипуляции. Техники по защите разума. В то числе и джедайские медитации и техники по контролю. — не успевает он дернуть головой, чтобы выкинуть появившийся образ Звереныша, как по его голени прилетает ощутимый удар. — Не морщись! — рявкает Сехти, складывая руки на груди и испепеляя взглядом. — Элегир и так хотел их вбить в твою дурную голову! Не успел только. — она морщиться, словно от зубной боли, громко рычит, оскаливая острые зубы. — Лучше бы спасибо сказал, щенок! Я иду на встречу не потому что внезапно подобрела и простила, а потому что ученик Элегира не должен быть таким слабаком! Таур дала тебе месяц! А значит и Джен’Ари видит в тебе не просто мясо на убой! Так что будь добр соберись! Намотай сопли на кулак и воспользуйся шансом! — Марр отворачивает голову, поджимая губы, и кажется Сехти это взвинчивает сильнее. — Чтобы я могла продолжать тебя ненавидеть и ждать твоего падения! А не тратить время на ползающее на коленях искалеченное животное! — ее кулак с грохотом обрушается на стол, Марр зажмуривается, когда шум отдает по вискам. — Ты еще должен найти тех, кто устроил Атисс и Зайгеррию. Отомстить. За всё. За всех!       Взгляд желтых глаз полный презрения, отвращения заставляет накатывать внутри чувство вины, отчаяния, но больнее всего ударяет жалость в ее глазах. Он отворачивается, прижимая к себе колени смотря на дымящийся каф, на его горький и терпкий запах наполняющий всю кухню. Ему нечего ответить.       От Сехти раздается усталый и в край раздраженный рык, грохот тумб и шкафов, звяк тарелок. Нос ощущает запах топленного масла, и Марр тут же утыкается в перчатку, пытаясь сосредоточится на запахе обычной кожи. И об стол брякает тарелка. Марр коротко бросается взгляд, чтобы застыть. На тарелке лежит нарезанная солонина, румяные пампушки и одна ватрушка с зиосткими ягодами, чей аромат ударяет в нос, окуная в воспоминания.       Эта же кухня. Он же сидящий на этом же стуле. Учитель, Лорд Элегир, сидящий во главе стола и напротив хохочущая низким голосом Сехти, которая разливает ча, рассказывая об одном из своих учеников. Он жевавший тающую во рту ватрушку, ощущая все соцветие кислых, горьковатых и сладких вкусов ягод морозного Зиоста, слушающий ворчание Сехти о его худобе и недостаточно красной коже. Учитель, поедавший горячий наваристый суп и усмехавшийся и россказням Сехти и ворчанию самого Марра. И Сехти, что ставила на стол очередную тарелку с яствами и иногда перевешивалась через стол чтобы дать Марру подзатыльник за нелестный комментарий о себе и ее методах воспитания аколитов и учеников. — Ешь. — вырывает из воспоминаний приказной тон Сехти. — Не сожрешь все — самолично затолкаю в твою глотку вместе с тарелкой! И только посмей запачкать ковер. А я пойду и найду те записи…       Сехти скрывается за дверью, ведущую в коридор, оставляя Марра наедине с тарелкой. Он с трудом отхлебывает каф, морщась от тянущего желудка, напоминавшего о голоде, пустоте и предыдущих днях с тошнотой. Пальцы в перчатках повисают над тарелкой.       «Ты еще должен найти тех, кто устроил Атисс и Зайгеррию. Отомстить. За всё. За всех!»       Тяжело признавать, но эта женщина права. На Зайгеррии их Империя Истинных Ситхов потеряла слишком много аколитов и солдат. Ему нужно… он просто обязан справиться. Перед глазами снова мелькает свинцовое небо, реки и соцветия крови, вывешенные тела вдоль путей, трупы сваленные в сточные канавы… и снова этот проклятый лагерь… снова смрадный сладкий… снова…       Все пропадает.       Рот наполняется кровью от прикушенного языка.       Сехти права. Все эти братские могилы, мешки с трупами, все это, что до сих пор день ото дня сортируют и ведут списки живых и мертвых… зачинщики должны заплатить. Кровью и своими жизнями за то, что посмели… посмели…       Взгляд падает на еду, а внутри разверзается битва между голодом и снова накатывающей тошнотой. Ему нужно поесть… но его опять вытошнит… да и про Сехти забывать не стоит — она всегда выполняет обещанное. Глубоко вдохнув и задержав до боли в легких дыхание, он с остервенением бросается на еду. Впихивает ее в свое горло дрожащими руками, толком не прожевывает, не пытается чувствовать вкус, заливает сверху кафом. Еда отчаянно пытается вырваться обратно, но он стискивает зубы, зажимает рот рукой и откидывает голову назад, с трудом давит накатывающую рвоту, холодный пот и спазм в горле, и с трудом проглатывает, жадно дыша. Заливает еще одну кружку горячего кафа и жадно с остервенением запивает и брякает кружку об стол. Шмыгает носом — нет, не слезы, всего лишь боль от напрягшегося пищевода и горла. Снова начинает тошнить. И снова Марр зажимает рукой рот и заставляет себя дышать — мелко, едва-едва, для того чтобы дышать, но чтобы не ощущать.       Удается справиться. Медленно, сосредоточившись на запахе перчатки и кафа, удается вытеснить все лишнее. Подавить тошноту. Хотя бы подавить этот спазм в горле.       Он оборачивается, почувствовав в Силе Сехти. Ситха стоит, прислонившись к проему, прижимая к себе датапады, с взглядом ожидания. Марр с трудом прочищает горло. — Что? — Да интересно стало — заблюешь ты мне ковер или нет. — в голосе ситхи сквозит сарказм. Она отталкивается и подходит ближе, кладя датапады на стол. — Вот. Только помощи не жди. Не моя специальность. Сам думаю разберешься. Не просто так же Элегир взял тебя в свои ученики, а?       Марр смотрит в насмешливые желтые глаза и почтительно кивает в знак благодарности. И не успевает поднять голову, как на темечко обрушивается кулак. В этот раз намного сильнее. — За то, что ты ходячая боль в моей пояснице! — поясняет она, шумно отрывая холодильник и начиная наводить порядок и раскладывать продукты с полки на полку.       Марр медленно поднимается, потирая затылок, прижимая к себе датапады и благодарно кивает еще раз, пусть она и не видит. — Спасибо, мастер Сондар. За всё. — Проваливай. И дверь закрой с другой стороны!       Остается только одеться, закутавшись в куртку — с кухни донеслось ворчание Сехти «ну хоть поел… щенок…» — и выйти обратно в холод Зиоста. В округе стало куда шумнее, по улице ходят парочки, семьи, школьники, аколиты, солдаты и патрули, пролетают спидеры, с некоторых магазинов и лавок кричат зазывалы-дроиды, уборщики медленно расчищают тротуары от выпавшего ночью снега.       «За всё. За всех!» — эхом раздается в голове голос и Марр кратко кивает, направляясь обратно домой, в комнату общежития. Думать предстояло о многом.       После прогулки обратно по морозному Зиосту — и закупки электролитов и стабилизаторов в аптеке — Марр возвращается в свою комнату, где его уже ждут постиранные и высохшие вещи. Приведя себя и комнату в порядок, выпив закупленное, он включает прикроватную лампу и садиться за датапады.       В эту ночь Марр достает из тумбочки не релаксант. Стимулятор. Медленно вскрывает, находит поршень и вводит в шею, чувствуя как тепло медленно начинает вливаться в кровь, как начинает раскрываться внутри. Как изможденное бессонницей и кошмарами тело получает сил, как бодрость разливается по венам. И он садиться за записи и начинает вдумчиво читать. Технику за техникой.

***

      Через месяц Тавен Марр склоняет голову перед Ненет Таур в подвальном зале тренировок в Академии Зиоста. Выглядеть он стал многим хуже — глаза запали, прорезались темные мешки, кожа стала светлее, а еще появилась легкая дрожь в пальцах от отсутствия нормального сна и баловства со стимуляторами.       Таур смотрит прицельно, пронзительно. Словно хссисс решающий снимать камуфляж и нападать на добычу или все же подождать. — Выглядишь, как труп. — выдает свое решение Таур, не пошевелив и бровной другой, а потом ухмыляется, коротко и раздраженно. — Но в глазах горит Тьма. Так и быть.       Марр успевает поймать швырнутый в него тренировочный меч, в свете ламп блестящий от яда. — Ты знаешь правила. — говорит Таур, подходя к двери, ведущим на обзорную площадку, и бросает взгляд с плеча. — Никакой брони — только роба и меч. Поединок. Если покажешь хоть толику слабости — я списываю тебя в ту же секунду. Твоя оппонентка уже ждет тебя.       Марр коротко кивает, без лишних слов отправляясь в раздевалку. Он не тратит время напрасно — переодевается и вспомнив то, чему учился месяц, выходит в тренировочный зал, где замирает, едва сделав шаг.       В центре круга стоит его старая подруга-ситха Кхатти Джаель, с которой он учился вместе в Академии будучи тайро. Она решительна, упрямая стойка, только темные круги под глазами и бегающий взгляд говорят о том, что она все еще не оправилась после потери брата-близнеца на Зайгеррии. Шрамы от огня на руках Кхатти почти зажили, но не зажил разум, после того как ее брат Ман’Каран сошел с ума и их узы Силы оказались разорваны. Она стоит в своей тренировочной форме, как тогда, когда они были тайро и стояли на поединке друг перед другом.       И Марр на секунду закрывает глаза, перебарывая вспыхнувшую тошноту. Сладкий запах. Понятно, почему Таур выбрала именно Джаель. Чистокровная ситха, от которой разит этим сладким запахом. Тот самый запах, что был тогда, во время их спарринга на соревнованиях. Таур, ситхская сука, точно не могла не заметить в тот день, тот момент, когда Марр сразил лучшего ученика среди всех тайро, ее любимого племянничка Аскана, но отказался от поединка с Джаель, с Кхатти Джаель, которая всегда была балагуркой в списке отстающих и побеждала только за счет Уз со своим братом. Потому что в тот день, от Джаель впервые запахло. И Марр взрослевший быстрее своих сверстников-ситхов, из-за половины человеческой крови предпочел поднять руку и сдаться. Первое место все равно было его…       Таур напоминает о себе с верхней наблюдательной площадки инструкторов: — У нас и без вас двоих дел по горло. Приступайте. — И заданий хоть задницей жри! — а этот голос принадлежит развалившемуся в кресле крупному забраку, смотрителю Академии Мелдоку Треве. Тоже бывший наставник выбивавший из них дурь в свое время.       Джаель только коротко кивает, опуская острием вниз свой виброклинок покрытый ядом и касается кулаком с оставшимися шрамами центра своей груди. Марр коротко кивает и отвечает тем же жестом.       А затем они одновременно срываются.       Их вибромечи со звоном сталкиваются, пока они рассекают площадку из одного угла в другой, нападая и защищаясь одновременно. Они оба истощены своими травмами, открытыми загнивающими ранами внутри, но используют всю доступную силу и Силу до конца. Меч Кхатти проноситься в миллиметрах от носа Марра и он спешно уходит в защиту. Джаель не стоит недооценивать, все-таки она дочь лорда, и пусть она была в отстающих, ей от Тревы и Таур доставалось сильнее всего и удвоенное количество тренировок. Потому что она невеста любимого племянничка Таур.       Марр применяет все познанные техники Силы, стараясь сосредоточится на спарринге, но этот сладкий запах отравляет разум капля за каплей, а взгляд алых глаз, взгляд затравленного зверя напротив напоминает про Звереныша, про свое собственное отражение в зеркалах, пробуждая внутри дурацкий инстинкт. Инстинкт охотника. Животного.       Когда их вибромечи снова сталкиваются и они выдерживают натиск друг друга, сжав зубы, Джаель оказывается и слишком быстро и выдыхает тот же сладкий сводящий с ума запах: — Я обязана стать Рукой, Марр! Обязана. Сдайся, пожалуйста. — в ее алых глазах вспыхивает мольба. — Прошу.       Но Марр не ослабляет хватку, наоборот усиливает. — Я тоже не могу сдаться, Джаель. Тебе нечего терять. А это мой шанс.       Они резко отшатываются друг от друга, отскакивая в противоположные концы арены, чтобы в следующую секунду снова столкнутся с трением вибрирующего металла об металл.       Защищаясь и атакуя, Марр борется не только с Джаель, но и своей накатывающей тошнотой, усиливавшейся с каждой минутой рядом с Джаель. Мозг и сознание словно мечутся между инстинктом («Ситха!»), здравым смыслом («Это же Джаель!») и собственным искалеченным разумом («Пахнет, вырвет!») и все это с трудом удерживает в подобие равновесия только джедайские техники контроля эмоций и собственного разума.       Когда очередная стычка заканчивается ни с чем и они держат расстояние, идя по границе, чтобы перевести дыхание, в голове Марра, что-то отчетливо щелкает. Он заставляет себя остановить внутренний анализ и перестроиться на анализ тактики против Джаель. И внезапно тошнота отходит на второй план, хотя ранее это не помогало. В голове вспыхнули слова Сехти Сондар.       «Держи нос по ветру. Дыши мелко, неглубоко, чтобы дышать и чувствовать запахи, но чтобы не распознавать их.»       Нет, дело не в этом. Он после Зайгеррии привык так дышать, но его все равно мутило и рвало.       «Это не слепая реакция на любой запах. Твой инстинкт никогда не сработает… ни на мать, ни на сестер… Никогда не сработает в том месте, которое твой мозг определяет как родительский дом. Место в котором ты вырос, в котором пахнет теми, кого ты считаешь родителями.»       Марр с трудом заставляет себя не сбиться, продолжая кружить с Джаель по границе арены, восстанавливая силы для нового рывка. Его взгляд быстро на секунду метается к возвышающейся над ними Таур, к ее надменным алым глазам, которые следили за ними неустанно, почти не моргая. Ну, конечно.       Они росли вместе. Полукровка Марр, близнецы-ситхи Джаель, их друг-ситх Эфет Нит и ситха Кисара Тахат. Если не считать людей и всех прочих видов. Они жили вместе в Академии. Спали в одной комнате. Тренировались вместе. Академия для них стала домом. Вот почему все тайро жили вместе в Академии! Чтобы они все чувствовали себя братьями и сестрами! Вот почему в пределах Академии никогда не было эксцессов между ситхами!       Марр расслабляется и вдыхает воздух полной грудью. Да, точно. Джаель в тот день соревнований так же пахла. Только сейчас от нее веет еще и другим запахом. Темный, тяжелый, с легкой отдушиной других возрожденных. Ее женихом, Асканом.       Ненет Таур, ситхская ты сука!       Марр быстро мечет взгляд на стоявшую инструкторшу, в ее глаза направленные на Джаель.       Марр ругает себя, собираясь и отбрасывая заглушая всеми изученными техниками гул. Таур была уверена, что он придет в себя к сроку, это спарринг нужен не ему. Он нужен Джаель.       И теперь его взгляд падает на Кхатти, которая пусть и держится уверенно, но ее руки дрожат. Она не пришла в себя после потери Уз, и ее трясет не только от этого. Ее трясет, потому что она сражается с ним, с Марром. С тем, кто вытащил ее тогда из ловушки, спас от смерти сгореть заживо на Зайгеррии. Тот, кто смог остановить и скрутить ее брата-близнеца, чтобы тот остался жив. Тот, кто вытащил ее и их друга Каракса Рувака из мясорубки. Один из последних тайро, с кем она училась и кто остался жив на Зайгеррии.       Марр медленно выдыхает, крепче держась за рукоять. Но это ничего не меняет. Ему нужно победить, ему нужно стать Рукой.       И он срывается с места и несется на Джаель, мгновенно приготовившуюся поставить блок и парировать удар.       Значит пришла очередь того, что может стоить Марру жизни.       Он легко отпускает руку с вибромечом и тот выскальзывает из рук и начинает падать. Алые глаза Джаель мгновенно отрываются от фигуры Марра и переводят взгляд на отброшенный меч, летящий в сторону пола. Марр не останавливаясь вытягивает назад вторую руку и использую Силу притягивает меч обратно, готовясь нанести удар. Джаель запоздало, заставляет себя перевести взгляд на Марра и готовится выставить свой меч, защищая себя.       С треском обломок меча отлетает и гулко ударяется об пол, как и сбитый с рук меч. Кхатти вскрикивает, заваливаясь от силы удара и зажимая пораненное плечо из которого пошла черная густая кровь.       Марр тихо переводит дыхание и оборачивается в сторону их зрителей, ожидая вердикта.       Таур смотрит на поверженную Джаель с безжалостной честностью. — Ты не годишься на роль Руки Ситх’Ари. — сухо выносит вердикт бывшая наставница. — Поэтому не глупи и соглашайся на звание Qo'Taral.       Марр протягивает Джаель руку. Она хватается за нее, не раздумывая, и он помогает ей подняться на ноги.       Трева фыркает, вставая со своего кресла, и машет в сторону двери, окликая: — Эй! Шевели задницей, Джаель. Ты теперь будешь в любимчиках.       Джаель сдерживает рвущиеся наружу слова, разочаровано вздыхает, но, зажимая раненную руку и бредя следом за Тревой на выход. Только перед тем как двери закроются, Джаель смотрит на Марра и коротко кивает.       Когда в зале остаются только двое, Таур спрыгивает вниз и приземляется на ноги напротив Марра с кривой ухмылкой, подняв столб пыли. — Траката. Недурно вышло. Элегир успел вбить ее в твою голову, верно? — она презрительно фыркает, когда они обмениваются взглядами. Марр дает понять, что понял. Таур ответила ухмылкой. — Если ждешь фанфар и чествований — закатай губу. Твое первое задание, как Руки Ситх’Ари. — она активирует наруч и показывает голограммы. Марр замирает, смотря на эту информацию, и весь каменеет в миг. Адреналин от спарринга мгновенно смывает волной легкого ужаса. Таур только фыркает, продолжая. — Да, Марр. Джен’Ари оставил тебе жизнь, чтобы ты убрал тот бардак, который не заметил под собственным носом. Задание простое — убей и сделай все возможное, чтобы ни одно живое существо не подозревало, что мы вычислили и уничтожили их главного информатора. Можешь изуродовать тело и закинуть в кучу таких же неизвестных в морге. Никто не будет рыться и искать в братских могилах предателя.       Марр не спрашивает ничего, только отвешивает короткий полупоклон, сжимая до хруста рукоять тренировочного меча. — Приказ принят. Кисара Тахат будет ликвидирована.       И почти покинув тренировочную площадку, в спину прилетает острая шпилька от Таур: — Впредь думай головой. И выбирай партнеров с умом.       Марр уходит, не отвечая, просто принимая к сведению.       Впервые за это время, надевая безликую маску Руки Ситх’Ари своего наставника с этой дурацкой опалиной под левым глазом так похожим на слезу, он чувствует, что открытая рана, которая гноилась и не давала покоя все эти дни, наконец-то была прижжена. Больно, методично, только чтобы остановить кровь и инфекцию.       В черной безликой униформе Руки с новыми перчатками и новым световым мечом взамен сломанного на Зайгеррии, он направляется в сторону дома своей жертвы, просчитывая десятки вариантов. И выбирает самый простой, самый эффективный и самый прямой. Никаких пыток, пафосных дуэлей и речей. Предательница Империи Истинных ситхов не получит даже свою собственную могилу, сгниет вместе со всеми безликими, по чьей вине погибли.