ПРОЛОГ. Точка невозврата

Ирина, 22 мая 2016

Май не был ласковым, уж точно не с ней, уж точно не сегодня. Ирина встречала этот день так, как проживает свой последний рассвет приговорённый к казни: даже немного торопила время, тяготясь ожиданием неотвратимого. Солнце едва надрезало лучами грязно-серые облака над не верящим слезам городом, а она уже выскользнула из постели, ступая неслышно, как вор в собственном доме, с извечным вниманием к деталям собирала образ для нужной роли: сейчас — муза и жена гения, из фарфора, не из стали. — Какая же ты дрянь, — бросила в лицо отражению в зеркале ванной: презрительный прищур, глаза в красной капиллярной сетке, встрёпанные волосы, дьявольская стать — женщина, до крайности, невыносимо похожая на мать. Передались ли те же черты, тот же текущий в крови яд её дочери? Ирина давно запретила себе представлять ту безымянную для неё кроху повзрослевшей, и всё же, вспоминая, каждый раз задавалась вопросом: несёт ли и она в себе этот злой огонь, или гены юноши из приличной семьи оказались сильнее. Ледяной душ, на время запечатал, заморозил всё больное, чему не было места в этой светлой квартире с большими окнами, в идиллической картинке воскресного утра на троих. Влажные пряди стали податливее, мягкими волнами обрамили лицо. На полках и плечиках в гардеробной — гладкий струящийся шёлк, лёгкие, нежные, как крылья бабочки, ткани, сминающиеся от любого прикосновения. Пастельные оттенки, которые Андрей так любил на ней. Быстрые профессиональные пальцы скользнули по рядам одежды, не выхватили ничего: нежность оказалась слишком большой роскошью для этого дня. Железный каркас — вот что было нужно, и амплуа пришлось сменить. Супруг, появившийся к завтраку в домашнем халате, от которого так и веяло уютным сонным теплом, обнаружил её уже в полной амуниции: застёгнутая под горло блуза, деловой костюм цвета мокрого асфальта — о стрелки на брюках можно было порезаться. — Ранняя пташка. Доброе утро, — в голосе Андрея промелькнула едва уловимая досада: застать её спящей не удавалось практически никогда, но он, должно быть, ещё рассчитывал хотя бы на ленивый завтрак в её обществе, на семейную вылазку вместе с дочерью: Воробьёвы горы или Парк Горького… Он приобнял жену, губами невесомо коснулся её виска. — Что с тобой? Ты вся напряжена. Ирина еле заметно повела плечом, аккуратным, отработанным за десятилетие движением высвободилась из его объятий, оправила блузку, тут же стирая прикосновение. Любое проявление заботы казалось ей сейчас незаслуженным, украденным. Знал бы ты… Ярская вздохнула, подняла взгляд на мужа. На мгновение ей показалось, что в эту секунду она готова высказать наконец то, о чём молчала столько лет. Но посмотрев в добрые, как у лабрадора, наполненные верой в неё и почти религиозным обожанием глаза Андрея, в очередной раз слишком ясно осознала: его воздушные замки не предусматривали подземелий для её темных тайн, для брошенного ребёнка, для всей той грязи, из которой она была слеплена. — Мне нужно в офис, — ложь слетела с губ привычно, легче, чем дыхание. На этом держался их идеальный брак: она показывала не слишком много, он заглядывал не слишком глубоко. — В агентстве аврал, можем потерять контракт. — Неужели без генерального директора в выходной не обойтись? — Андрей не сомневался в её словах, он негодовал на то, что жена снова ускользала от него в мир жёстких дедлайнов, цифр и канцелярита, где становилась пугающе автономной. — Мы собирались провести этот день вместе… — Да. Я знаю. Прости… — она сухо клюнула мужа в щёку, проглотив это «мы» — он и не замечал, как приписывал ей собственные желания, даже не спросив. — Не уладим сегодня — придётся платить неустойку. — У тебя есть зам. Есть Костя, в конце концов. Пусть они и разбираются, — Скворцов сжал её запястья, Ирина позволила, хотя обычно этот жест вызывал в ней желание тут же высвободить руки, улыбнулась уголком губ: — Костя зелёный, он здесь не справится. Нужно моё личное присутствие. — Хоть кофе со мной выпей, — он уже понял, что проиграл, и пытался выбить хотя бы небольшую уступку. Ирина начала раздражаться. Неужели, чёрт возьми, она не имела права провести наедине с собой всего один день, не оправдываясь и не отвечая на вопросы? — Нет, — отрезала грубее, чем допускал контекст, тут же смягчила: — Нельзя расхолаживаться. Клиент проблемный, глаз да глаз. Поеду. — Не задерживайся слишком долго, — Андрей поцеловал её пальцы, Ирина холодно разрешила, хотя когда-то недоумевала: он целует мне руки — мне! – Я забронировал столик в «Адажио» на шесть. Итальянская кухня, белые скатерти, свечи, ненавязчивая музыка. Она кивнула: — Постараюсь, — хотя сразу же решила: пускай поужинают вдвоём, Лизка откажется надеть платье и будет дуться, он в попытке вернуть себе контроль прочитает лекцию об уважении к старшим, далее в программе обязательная семейная ссора — нормальное человеческое воскресенье без масок и скелетов в шкафу. — Люблю тебя. Набросила плащ на плечи и ретировалась — сбежала — из квартиры, пока не проснулась дочь. Девочка росла и замечала куда больше, чем говорила, сканировала взглядом лица и пространство вокруг (подростковая настороженность или от Ирины же подхваченная привычка?) и утаить от неё, что внутри в эту дату всё перемолото в стеклянное крошево, становилось сложнее. Солнца не обещали, но Ирина надвинула на глаза темные очки, спрятала не слёзы, трещину в фарфоре. Телефон перевела в беззвучный режим, кинула в бардачок, оставляя всякого, кто решит к ней подобраться, барахтаться в вязкой, заполненной гудками неопределённости. Вырулила не к агентству — в другом направлении, машину бросила в переулке, припарковавшись кое-как, эвакуируют — и чёрт бы с ней, а скорее всего, взглянув на номера, и не тронут, поостерегутся. На узких извилистых дорожках в тени лип и клёнов дышалось немного свободнее. Парк в этот ранний час ещё только оживал, навстречу попадались лишь редкие собачники да пара молодых мамаш с колясками дисциплинированно несли свою вахту вдоль пруда. Ярская годами тренировалась не отводить глаза — и не вглядываться слишком хищно. Скамейка у воды (за столько лет не раз перекрашенная, демонтированная, установленная вновь, но формально — та же) ждала её, как всегда. Ирина опустилась на край, остановила взгляд на поверхности пруда, по которой ветер пускал мелкую рябь, позволила наконец мыслям захлестнуть разум, не прячась и не убегая от себя в худших проявлениях. Майское утро 2016-го осыпалось облупившейся краской на досках, легло на плечи удушливыми днями 98-го, когда грудь ещё наливалась тяжестью, когда тело ещё помнило упрямые толчки под рёбра (каждый такой пинок отзывался смесью иррациональной любви, стыда, отторжения к этому нежеланному ребёнку, плоду единственного светлого чувства, паразиту внутри неё), когда ещё ныли швы и даже ходить она могла с трудом, но всё заживало, как на собаке. Тогда от каждой встречной коляски она шарахалась, как от чумы — мамаши тоже обходили её десятой дорогой, пугаясь её искусанных в кровь губ, болезненно блестящих глаз, суетливых нервных движений. Зона отчуждения вокруг неё сохранилась, но теперь дистанция была обусловлена боязнью побеспокоить, преклонением перед статусом, брендовой сумкой, осанкой королевы. Вот и всё, сказала себе Ирина, эта дверь закрыта. 15, десять, даже пять лет, даже, может быть полгода назад она могла считать себя матерью — пусть никудышной, пусть кукушкой, но у неё был шанс на «если». Если когда-нибудь она смогла бы рассказать Андрею. Если по-настоящему захотела бы найти свою — чужую — девочку. Если поняла бы, что ответить на единственный вопрос: почему? Но чем большим влиянием она располагала, чем больше инструментов и ресурсов могла задействовать, чтобы перерыть каждый чёртов архив в городе, в стране, тем невозможнее, невообразимее это становилось. И в этот день точка невозврата осталась позади. Не было больше ребёнка, за которым она так и не вернулась, — была взрослая девушка, которую вырастили другие люди, у которой сложилась своя отдельная жизнь. Знает ли? Похожа ли? Об этом Ирина старалась не думать. Как и о том, был ли много лет назад возможен другой выбор. Что-то внутри шептало: ты бы всё равно сделала это, потому что ты — это ты. Чего она хотела теперь? Не повернуть время вспять, не начать с начала. Может быть, чтобы этот день никогда не наступал. Несколько первых дней рождения дочери она и правда пропустила, проваливаясь из 21-го сразу в 23-е, пускала в ход всё, что могло помочь забыться, просыпалась — воскресала — с затмевавшей любые мысли головной болью, брала пару выходных за свой счёт: трясущиеся пальцы не могли ни зашнуровать корсет, ни вдеть нитку в игольное ушко. Тася, соседка и хозяйка квартиры, сетовала: «Всю ночь проверяла, дышишь ли ты», но, по установившемуся молчаливому соглашению, никогда не спрашивала о причинах. Потом осточертело видеть в зеркале то, от чего бежала всю жизнь. Она пересобрала себя заново: из боли и стыда в успешный кейс, безупречную легенду, стёрла прошлое и почти не вспоминала. Муза гениального творца не имела права на свои тёмные секреты. Женщина с обложки, с каждым годом карабкающаяся всё выше по строчкам рейтинга богатых и знаменитых, не могла себе позволить утопить тоску в бокале — только вместе с деловой репутацией. Сегодня она выбрала помнить. Ту, что не научила быть матерью, ни разу не встала на её защиту: руки, которые умели быть нежными, но чаще — жестокими; обидную, наотмашь — дрянь неблагодарная! — жгучую пощёчину; глаза, из которых хмель ещё не вымыл холодную синеву. И женщину, у которой сердце слишком болело за сына: тревожную сетку морщин, брезгливо поджатые губы — на таких, как ты, не женятся — дверь, с силой хлопнувшую перед её лицом. Дородную заведующую в едва сходившемся на объемистой груди белом халате: нитку янтарных бус на шее, усталый взгляд из-под очков, отпечаток помады на зубах — знаешь, сколько тут таких было и будет? не трать моё время, пиши. Собственный неровный, почти детский почерк, которым вывела то ли приговор, то ли билет в лучшую жизнь и для себя, и для ребёнка без имени. Само это хрупкое существо, больше похожее на всех младенцев вообще, чем на кого-то из родителей: рост — 52, вес — 3.100, сладкий запах от макушки, крошечные, но невероятно цепкие пальчики, глаза неопределённого цвета и как девочка почти не плакала, будто понимала, что судьба её уже решена. Помнила даже пачку сигарет, купленную в ларьке на автобусной остановке: у первой был вкус освобождения, вторая отдавала горечью несбывшегося. И ещё одно, почти затерянное воспоминание: проблеск человеческого тепла, от которого становилось невыносимо. Маленькая блондинка в такой же нелепой больничной сорочке в мелкий цветочек, вроде бы Светочка. Она уже сильно перехаживала, но схватки всё не начинались, и её поместили в палату под наблюдение. Светочка как будто совсем не боялась, всё щебетала о своём Сашеньке, о том, как они ждали первенца, как спорили, в честь чьей мамы назвать доченьку. Счастливая до отвращения — Ирина, которой и без того хотелось лезть на стенку от того, как внутри черно и тошно, сверлила её тяжёлым взглядом и зло думала: чтоб тебе пусто было, и Сашеньке твоему. Но именно Светочка гладила её по спине и держала за руку, когда она, почти обезумев от боли и страха — раскрытие маленькое, не ори, здесь все рожают — обкусанными ногтями обдирала клеёнку с больничной койки, чтобы не кричать. Шептала, что всё будет хорошо, прохладной ладонью коснулась живота: — Не бойся. Это ведь счастье, ради него всё можно перетерпеть. Я об этом не просила. Забери себе, хотелось выплюнуть Ирине, но она только взревела от новой скрутившей ей схватки, а потом время как будто перестало течь и всё слилось в единое размытое пятно, мешанину цветных вспышек и звуков, её увезли из палаты, а соседка осталась. Разум уплывал, зафиксировал только собственный вой, сердитые выкрики акушерки и целую вечность спустя — надрывный плач новой жизни. Со Светочкой они больше никогда не виделись, и Ирине было неизвестно, что та не дождалась встречи со своей малышкой: девочка, появившись на свет так и не закричала. Что злые, не произнесённые вслух слова обрели силу и сбылись с пугающей точностью. Светлана Субботина, через годы увидев по телевизору жену известного композитора, холёную элегантную фарфоровую леди, конечно не признала в ней ту затравленную девчонку со слипшимися от пота волосами, глазами загнанного зверя, да и Ирина не вспоминала о ней 18 лет. Но сейчас почти физически ощутила касание её ласковых пальцев. Ветер принёс шаги — осторожные, но уверенные, и на периферии зрения возникла мужская фигура. Человек, не спросив, опустился на другой край скамейки, и Ярская уже приготовилась выдать гневную тираду: какого чёрта? неужели в парке недостаточно свободных лавочек — но, повернув голову, увидела лицо и устало выдохнула: — Соскучился, Скворцов? Мало тебе меня в офисе пять дней в неделю? Костя, расслабленный, небрежный, в джинсах и кожаной куртке вместо делового костюма, по-утреннему встрёпанный, закинул ногу на ногу, но дистанцию сохранил, оставил ей полтора метра личного пространства. — Дядюшка звонил. Спрашивал, неужели фирма обанкротится, если Ирина Ярская проведет выходные с семьёй. — А ты что? — вздёрнула бровь Ирина. — Сказал, что наработки для Самсонова утекли конкурентам, и мы всей командой с нуля изобретаем новую стратегию, иначе на презентации завтра представить будет нечего, — Костя пожал плечами. — А ты не можешь говорить, потому что доедаешь креативщиков с потрохами. — Сгодится, — она удовлетворённо хмыкнула. — Если только Андрей не решит приехать в агентство. — Не сунется. Ненавидит, когда ты в образе. Ирина и сама знала, что муж предпочитал не появляться в офисе «ИмяРЕК» без веской причины. Там её голос приобретал стальные оттенки, взгляд становился холодным и жёстким. Она могла довести секретаршу до слёз, не криком — вкрадчивым едким шёпотом, или уволить менеджера, не посмотрев ни на выслугу лет, ни на то, сколько голодных ртов ждало его дома. Андрей убеждал себя в том, что «железная леди» — всего лишь вынужденная роль, за которой она прячет тонкую душевную организацию, иначе в бизнесе не выжить. Не хотел верить, что ей пришлась по вкусу власть, нравилось самодурствовать, выпустив когти, играть с теми, кто от неё зависел, ставить невыполнимые задачи, казнить или миловать по настроению. Правда была в том, что, возвращаясь домой, она всего лишь меняла одну маску на другую. — Как ты вообще узнал, что я здесь? — Место силы, — Костя достал из кармана зажигалку и сигареты, затягиваясь, пояснил: — Помнишь встречу с немцами? Они из нас всю душу вынули, прежде чем подписать контракт, а потом ты решила не стоять в пробке, пройтись через этот парк. Сказала, что твоё место силы тут, у воды. Я тогда подумал, если пропадаешь с радаров, искать тебя надо либо здесь, либо в «Веритасе». Но раз уж ещё даже не полдень, решил начать отсюда. Ирина сдвинула очки на лоб: всё равно он уже видел слишком много и никогда не боялся ни начальственного тона, ни обратиться в камень под её взглядом. «In vino veritas» был её любимый винный бар в паре кварталов, на вкус Андрея слишком декадентский; её там знали как постоянную клиентку и не задавали вопросов. Костя умел подмечать детали — и был ценным сотрудником, находил несоответствия в цифрах даже там, где её намётанный взгляд скользил мимо, чувствовал, кому и что сказать, а когда и вовсе лучше промолчать. — Страшный ты человек, Скворцов. — Учусь у профессионалов, — он положил пачку и зажигалку на скамейку между ними, ведь что бы она ни говорила супругу, а в моменты волнения всё равно курила — не так как раньше, теперь почти ритуально, но никогда не бросала до конца. Вот и сейчас протянула руку, щёлкнула колёсиком раз, другой, пальцы не слушались, дрожали. — Ты обычно… лучше врёшь. Подумал, может быть, надо как-то подстраховать. Но, похоже, явился без приглашения на похороны. Извини. — На день рождения, вообще-то, — Ирина всё-таки добыла огонь, криво усмехнулась уголком губ, вдохнула дым. Она не собиралась рассказывать, но слова пролились сами, может быть, потому, что он не спрашивал, не давил, но слушал и запоминал. — Моей дочери сегодня 18. Костя не закашлялся, не попросил повторить, вообще ничего не сказал, и она продолжила, тихо, глядя на воду, на дрожащий на кончике сигареты столбик пепла, потому что за столько лет хоть раз кто-то должен был это услышать: — Я была малолетней идиоткой. Повелась на сказки о вечной любви, а потом он исчез, а я слишком поздно поняла, что беременна. До последнего не верила, что со мной это происходит. А когда родила, когда мне положили её на грудь, моего ребёнка, в голове щёлкнуло: не могу. Мне самой-то идти было некуда, ни жилья нормального, ни работы… — в паузах между словами слышалось что-то фальшивое, она втянула воздух сквозь зубы: быть честной, так до конца. — Но даже не в этом дело. Каждый день я бы смотрела на неё и видела глаза человека, который меня предал. Или ещё хуже — свою точную копию. Я испугалась, что сделаю что-нибудь по-настоящему страшное… Забуду выключить кран в ванной, или плиту, или выйду на пять минут, а вернусь на третьи сутки… Или медленно, день за днём, буду убивать её своим равнодушием. Решила обрубить сразу. Подписала отказ и сбежала. Вот и вся история. Ирина затушила недокуренную сигарету, с силой вмяв в железный поручень скамейки. Почти в ту же секунду пожалела о сказанном — не из страха разоблачения: у него не было ничего, кроме её слов, никто бы не поверил. Она ждала осуждения, разочарования: что Костя, раздавив окурок подошвой ботинка, устало сморщится: как ты могла бросить ребёнка? Или сделает неловкую попытку утешить её, оправдать — ты была молода, глупа и совсем одна — заговорит о поисках, о том, что ещё возможно всё исправить. Но он молчал слишком долго, не глядя на неё, следил за плавающей в пруду уткой: та уверенно скользила по водной глади, периодически ныряла, и перепончатые лапы мелькали в воздухе. Потом выдохнул одно слово: — Понятно, — буднично, как будто Ирина напомнила о встрече с клиентом или семейном ужине. Как будто для него ничего не изменилось. Не поднялся и не зашагал прочь, не придвинулся ближе. И не спросил, констатировал: — Андрей не знает. — Нет. Ни Андрей, ни Лиза. Никто. Костя перевёл на неё взгляд, и ей на миг захотелось снова спрятать воспалённые глаза за тёмными стёклами, но что-то удержало. Впервые за много лет кто-то увидел в ней надлом и не попытался тут же заткнуть трещину ватой, залить монтажной пеной. Просто позволял ей быть. — Искала? Ирина неопределённо мотнула головой. — Один раз пришла к заведующей, уже после, может быть, через год, когда немного улеглось… Она сказала, что у девочки есть семья, есть родители, ну я и… — Решила спасти её от себя, — закончил за неё Костя. Ирина кивнула. Он покрутил в руках зажигалку, хмыкнул. — Знаешь, может и правильно. Иногда лучше никакого родителя, чем… Он не договорил, но она и так понимала, кого он имел в виду. Отец Кости, старший брат её мужа, был человеком мягко говоря непростым, и при воспоминании о немногочисленных встречах с ним ей хотелось ослабить воротник, плеснуть в лицо холодной водой. Контраст между братьями был почти гротескным, и мягкотелая мечтательность Андрея будто служила балансу вселенной, уравновешивая волчью хватку, тяжёлую энергетику Алексея. Качества, позволившие этому человеку не то что не сгинуть — расцвести и приумножить состояние в 90-е, в семье превращали его в тирана, и столкнувшись с ним впервые, Ирина сразу же уловила не только шлейф элитного алкоголя — вседозволенность, привычку брать, не спрашивая, ломать других через колено. Из всех людей в этом мире больше всего она ненавидела таких мужчин: смокинг или майка-алкоголичка, выдержанный коньяк или сивушная водка — лишь детали антуража, суть одна. Ранние годы младшего Скворцова проходили вне её поля зрения, она вошла в семью позже, но могла догадываться, что детство оставило в нём шрамы, не так уж сильно отличающиеся от её собственных — с поправкой на роскошь, на то, что женщине в подобной системе координат отводилась роль жертвы, в мальчишке же воспитывали зверя. И иногда, помимо общей на двоих привычки сканировать чужие лица, по звуку шагов определять настроение, Ирина видела в нём это. Как, если что-то задевало по-настоящему, темнели его глаза, сжимались кулаки, в голосе появлялась снисходительная, уничижительная интонация — тогда он спешил выйти на воздух, подышать, переключиться. Тоже боишься, что сломан. Она не сказала этого вслух, да и не было нужды. Они сидели на разных концах скамейки, как персонажи шпионского фильма, которые говорят на одном языке но не имеют права это показать. — Но ты до сих пор о ней помнишь. Приходишь сюда… — Костя выдохнул облако дыма, взглянул в упор, словно на что-то решаясь. — Есть вещи, которые происходят и ты с ними просто живёшь, потому что ничего другого не остаётся. К ним привыкаешь, и со временем они становятся частью тебя. У тебя — дочь. — А у тебя? — прищурилась Ярская. — У меня… — он щёлкнул зажигалкой, глядя на трепещущий на ветру огонёк, заговорил, но не об отце, не о детстве. — Есть женщина, которая никак не выходит у меня из головы. Абсолютно безнадёжная история, там столько «но», что проще даже мысли не допускать. Я не имею никакого права туда соваться. Думал, пройдёт, но… — Не свободна? — Ирина развернулась к нему, она пусть не могла назвать себя экспертом в любовных делах, там всегда выходило перекошено, больно для кого-то или сразу для всех, зато собаку съела на безнадёжных историях. — Замужем, — подтвердил Костя с деланной весёлостью. — И муж её — замечательный человек, даже гениальный, но совершенно оторванный от реальности, — он осёкся, посмотрел в упор: поняла или нет? — и закончил почти обречённо: — Мой дядя, Ир. Смешок, лающий, хриплый, прозвучал слишком резко для этого времени и места, Ирина прикрыла рот ладонью, отвела глаза. Она могла бы — и знала, что должна — напомнить о семье и субординации, дать холодную отповедь. Она умела быть с мужчинами жестокой, могла бы парой фраз заставить его уволиться, уехать из города — и никаких рисков для безупречно выверенной легенды об идеальном браке, для репутации компании. Или щёлкнуть по носу чуть мягче: держись подальше, одно неверное движение… Но Костя был одним из немногих в её кругу, с кем можно было поговорить, не притворяясь кем-то другим. Единственным, кто за идеально подогнанным образом видел изнанку: кривые швы, торчащие нитки. Вместе с ней тянул агентство, но никогда не рвался на первый план и не оставлял другим шанса заметить, что она со своей бешеной интуицией и умением сотворить красивую обёртку для чего угодно, тем не менее, порой ни черта не смыслит в цифрах. Позволял не держать спину прямо — расслабить немного плечи. Он ведь ничего не требовал, положил свою правду на скамейку рядом с её — слишком взрослый жест для мужчины его возраста. Ирина убедила себя: если заряженное ружьё не трогать, оно не выстрелит. И отплатила его же монетой: затяжным молчанием, коротким кивком. — Понятно, — как будто это ничего не меняло. В конце концов, так и было. — И что теперь? — Ничего, — Костя улыбнулся, на этот раз по-настоящему: мина под ногой не взорвалась. — Живём. Работаем. Завтра 23-е. 364 нормальных дня. Но если захочешь поговорить, о ней или вообще… — он развёл руками, поднялся, оставляя её наедине с призраками прошлого, но забирая с собой часть правды, которая 18 лет стояла комом в горле, душила, а теперь, высказанная, давила не так сильно. Уходя, оглянулся: — И Ир… Если всё-таки «Веритас», не садись потом за руль. Вызови такси или позвони, я отвезу. — Я справлюсь. Но спасибо, — Ирина хмыкнула, вновь надвинула на глаза тёмные очки и некоторое время наблюдала за тем, как его силуэт удаляется по парковой дорожке.