ПРОЛОГ. Вырванные страницы

Лиля, май 2016

Эмма Яковлевна ждала в холле, яркая и цветущая, как майский день, в нарядном по случаю платье с распустившимися на нём розовыми пионами, разрумянившаяся, окрылённая тем, что давящая энергетика больницы оставалась позади. На её фоне Лиля почувствовала себя бледным призраком: она никогда не была крупной, а тяжёлое восстановление отъело по кусочку ещё килограммов десять, и бесформенный серый кардиган скорее подчёркивал это, чем скрывал. Кожа, не избалованная солнцем, почти просвечивала, под глазами наметились тёмные круги, тело, состоявшее из ломаных линий, двигалось резкими рывками, как марионетка. Учительница прижала её к себе, окутав цветочным облаком парфюма, взяла из рук небольшую полупустую сумку, в которой уместились полгода жизни. Они вышли через главные двери, на парковке Лиля оглянулась, впервые увидев с этого ракурса свою тюрьму, своё убежище. Эмма Яковлевна замешкалась у автомобиля, должно быть, запоздало испугалась разбередить ненароком тревожные воспоминания. Лиля, сдержав порыв закатить глаза, дёрнула переднюю пассажирскую дверцу, опустилась на сиденье. — Меня укачивает сзади, — буркнула себе под нос, щёлкнула фиксатором ремня безопасности. Она не собиралась теперь до конца своих дней избегать машин — пришлось бы жить в лесу — да и была уверена, что судьба не повторяет дважды. Тогда, в палате, вслед за осознанием того, что она чуть не погибла, пришло ощущение то ли неуязвимости, то ли обречённости: придётся теперь жить вечно. Эмма Яковлевна погрузила сумку в багажник, завела мотор. — Может, пока остановишься у нас? Столько, сколько нужно. Места хватит, — предложила она, скользнув по Лиле обеспокоенным взглядом. Лиля позволила себе представить, как это могло бы быть: семейные ужины, место за общим столом, квартира, каждый свободный пятачок в которой завален игрушками, наполненная разговорами и смехом. Но было бы и другое: жалость во взглядах взрослых, масляной плёнкой оседающая на коже, неловкие вопросы младших, её обособленность от общей идиллической картинки. Боль в голове, слишком громкие голоса, уют, но никогда ей не принадлежавший, — от одной мысли в груди заворочалось что-то давящее, тянущее, тёмное. Нельзя было нести к ним этот яд, отравлять их счастливую нормальность своей утратой. — Спасибо, не нужно. Я хочу вернуться домой, — тихо, но твёрдо ответила она. Залитый солнцем город проплывал за окнами, звал в новую жизнь, но Лиле хотелось только спрятаться подальше, забиться поглубже в тень, склеить из осколков пусть не прежнюю себя, уже другую, и нащупать хотя бы приблизительный ответ: почему ноябрьский туман пережевал её и выплюнул, не пожелав забрать с собой? Пятиэтажка, знакомая до каждой трещинки, встретила их прохладой подъезда и тишиной, в которой Лилины неуверенные шаги по лестнице отдавались гулким эхом. Ключ провернулся в замке, она переступила порог, как делала это раньше сотни, тысячи раз. В квартире всё осталось таким же, как полгода назад: домашние тапочки в обувнице, куртки на вешалке, на стенах — фотографии в рамках, на кухне — её натюрморты из художественной школы. Родное, обжитое пространство, время в котором будто застыло. Эмма Яковлевна, должно быть, смахнула пыль и полила цветы к её возвращению, и теперь казалось, что хозяева просто вышли ненадолго, и вот-вот зазвенит в прихожей переливчатый мамин смех, папа распахнёт объятия: иди-ка сюда, Мышонок, мы ужасно скучали. — Я здесь почти ничего не трогала, — учительница развела руками. — Не знала, как лучше. Но, если хочешь, можем вместе разобрать вещи. В холодильнике есть кое-какие продукты, но ты скажи, если что-то нужно… Лиля вздохнула, подавив подкатившее к горлу раздражение. За последние месяцы люди в её окружении обзавелись досадной привычкой заполнять молчание потоками пустых слов. Раньше она сама, пожалуй, была болтушкой: на любой повод находилась история из жизни, шутка или наблюдение. Теперь часть её реплик словно отошла другим. На правах хозяйки девушка заварила чай, уделила наставнице приличествующее время, отмахиваясь от предложений помощи: — Спасибо, но вы и так слишком много для меня сделали. Я должна учиться справляться сама. Идите, вас дома ждут дети. Эмма Яковлевна хотела возразить, настоять, проявить столько поддержки и понимания, сколько в таких случаях положено — хоть это и не было прописано ни в одном учебном плане — но взгляд ученицы, холодный и безжизненный, вызывал в ней некоторую оторопь. Как будто на место девочки, которую она хорошо знала, чьими успехами гордилась, пришёл кто-то чужой. Она вдруг обнаружила, что снова стоит в дверях и смущённо теребит в пальцах ремешок дамской сумочки. Выдавила ободряющую улыбку: — С возвращением… Звони в любое время дня и ночи, как только тебе что-то понадобится. Обещаешь? Лиля кивнула, по настоянию педагога ещё раз продемонстрировала: её номер забит в память нового простенького телефона наряду с другими — немногочисленными и обязательными: психолог да пара административных контактов. Одно неловкое объятие спустя щёлкнул замок, удаляющийся вниз по ступенькам стук каблуков вскоре растаял. Лиля прислонилась спиной к двери, вслушиваясь в мерное тиканье настенных часов, показавшееся ей вдруг слишком громким в сгустившейся пустоте квартиры. Стрелки равнодушно отсчитывали секунды её новой жизни, в которой предстояло двигаться на ощупь, не зная координат. Она прошла в свою комнату, но замерла на пороге: после бледно-зелёных больничных оттенков берлога девочки-подростка ударила по глазам кричащим жизнелюбием, тупая боль засвербила в висках. Лавандовые обои, которые когда-то выбирали вместе с мамой, множество плюшевых игрушек, которые папа дарил ей на каждый праздник, даже когда она притворно ворчала, что уже слишком взрослая для этого, плакаты с любимой рок-группой, пёстрый плед и разбросанные по кровати декоративные подушки — весь этот извечный творческий хаос отозвался в ней приступом удушья, будто грозил погрести под собой, забиться мягким ворсом в рот и ноздри. Лиля захлопнула дверь, отсекая себя от буйства цвета, и отступила в родительскую спальню. Там, в приглушённых бежево-коричневых тонах, дышалось спокойнее. Тяжёлые шторы скрадывали льющийся с улицы солнечный свет, и всё осталось ровно таким же, как было. Платья на вешалках ещё хранили аромат маминых духов, на спинке стула висела папина рубашка, на туалетном столике выстроились в ряд баночки и флакончики. Лиля забралась под одеяло, свернулась калачиком в центре кровати. В далёком детстве, когда её пугали монстры в шкафу, она так же устраивалась здесь, вдыхала успокаивающий запах кондиционера для белья — луговые травы или горная свежесть — и тени отступали. Мамина нежная ладонь ложилась на лоб, мягко гладила по волосам, и даже сейчас, закрыв глаза, она смогла вызвать в памяти эти ощущения. Слёзы потекли по щекам легко и свободно впервые за несколько месяцев, словно внутри что-то наконец оттаивало, и лились, пока она не провалилась в сон, размытый, наполненный голосами, звуками, движением и смехом. Проснулась она уже утром, когда пробившийся в щель между шторами солнечный луч, вспоров полумрак, пробежал по лицу. Сновидение оставило за собой доносившееся по коридору благоухание свежеприготовленных блинчиков, звяканье посуды. На одно короткое мгновение Лиля разрешила себе робкую неоправданную надежду на то, что всё, от скользкого шоссе до монотонного писка датчиков, от встревоженных лиц до дрожи в непослушных пальцах, от стерильного безмолвия палаты до музейной тишины квартиры, обернётся ночным кошмаром, абсурдным в своей реалистичности. Но кухня была пуста. Разбивая на сковородку яйцо, заваривая кофе, она всё спрашивала себя: сколько ещё сможет притворяться, что родители просто вышли ненадолго, задержались в гостях, уехали на выходные или в отпуск, отключили телефоны, оказались вне зоны доступа — но обязательно когда-нибудь вернутся. Сколько продержится в царстве призраков, не имея ни цели, ни плана, ни причин просыпаться каждое утро. Следующие две недели слились в один вязкий, затянувшийся день. Лиля не выходила дальше продуктового магазина в соседнем доме, поднималась с постели после обеда, отвечала на звонки Эммы Яковлевны: «Да, в порядке. Да, поела. Нет, не болит». Классная, поглощённая ведомостями, годовыми оценками и выпускными экзаменами, хоть и появлялась с короткими визитами, но не имела возможности дни напролёт просиживать с ней за чаем и не мешала ей, надев папину рубашку или мамин халат, ещё хранивший отголоски парфюма, растворяться в фоновом шуме видеохостинга. Запустив первый попавшийся подкаст — как распознать нарцисса и противостоять ему — она жевала что-нибудь, не чувствуя ни голода ни насыщения, не ощущая вкуса. Позволяла функции автовоспроизведения решать за неё, рисовала, не глядя на мелькающие на экране лица — рекламное агентство «ИМЯРек» пятый год подряд возглавляет рейтинг — не вслушиваясь в текст роликов. Ставила таймер выключения и под пересказ чужих историй — актриса Алевтина Слуцкая о разводе с третьим мужем и отсутствии ролей — засыпала, чаще всего без сновидений, лишь иногда удавалось поймать нечёткое воспоминание. А потом пришло 22 мая, день её совершеннолетия. Лилю разбудил звонок Эммы Яковлевны: классная собиралась прийти и поздравить лично, но девушка, поняв, что это выше её сил, сослалась на то, что хотела бы побыть одна и почтить память родителей — приём запрещённый но эффективный. Ну вот я и взрослая. Могу делать что захочу, — сказала она себе, только вот ничего больше не хотелось. Планы на будущее разбились вдребезги, как лобовое стекло их автомобиля. Она слонялась по квартире, вспоминая о том, как представляла себе, что это будет лучший день в её жизни. Мечтала поехать в Питер — любимый город молодых талантливых романтиков — взять с собой Таню, даже начинала потихоньку копить деньги. Грезила о поступлении в Академию художеств — теперь даже получение школьного аттестата временно откладывалось. Но главное, эти фантазии поблекли, выцвели и больше не приносили радости. Настойчивая трель звонка вклинилась в её мысли. Лиля натянула на лицо вежливую улыбку — неужели Эмма Яковлевна всё-таки решила нанести визит — и пошла открывать. За дверью стоял парень в форме курьерской службы. — Заказное письмо для Лилии Субботиной, — он подождал, пока она найдёт паспорт, взглянув на дату, буркнул: «С днём рождения». Ткнул пальцем в бланк, получив небрежный росчерк в графе «получатель», отдал ей конверт и быстрым шагом удалился вниз по ступенькам, даже не подозревая, что вручил настоящую бомбу замедленного действия. Письмо выглядело совершенно непримечательно, и Лиля, решив, что внутри какие-нибудь очередные необходимые в связи со сменой статуса документы, хотела бросить его на кухонный стол, не читая, вернуться к нему, может быть, через пару дней, но взгляд зацепился за имя отправителя: Субботин А. А. Сердце забилось где-то в горле, ладони стали влажными, пальцы дрожали. Она медленно опустилась на стул, осторожно вскрыла конверт. Достала два листа: один был заполнен знакомым округлым почерком, другой — печатным текстом. «Дорогой Мышонок!»… — Пап… — Лиля шмыгнула носом, слёзы подступили к глазам, размывая строки. Она по-детски вытерла лицо рукавом. Даже не осознавала, насколько ей в этот день не хватало отца, пока не получила от него последнюю весточку. «Если ты читаешь это письмо, значит, ты стала совсем взрослой, а меня уже нет в живых…» Она почувствовала, что задыхается. Могло ли быть так, что папа каким-то образом предвидел эту аварию? Или у него просто, как всегда, назло всем обстоятельствам, был запасной план? «Прежде чем прочтёшь дальше, запомни одно: мы с мамой любим тебя и всегда любили. Ты — самое дорогое, что у нас есть». Под рёбрами заскреблась тревога, крепнущая, осязаемая. Так не начинают поздравления с днём рождения и не преподносят хорошие новости. Сделав глубокий вдох, как перед прыжком в воду, Лиля пробежала взглядом следующие несколько строк и не поверила написанному. «И всё же ты имеешь право знать правду. Биологически — лишь биологически — мы не твои родители. Ты наша приёмная дочь». Из горла вырвался хриплый, чужой, лающий смешок. Бред. Не может такого быть. Она могла бы скомкать лист, отправить в мусорное ведро, сделать вид, что не получала никакого письма, но уже и так слишком долго хваталась за воздух и игнорировала реальность вокруг себя. Буквы плясали, расплывались перед глазами, складывались в запутанное переплетение судеб. «Мы действительно ждали ребёнка. Наша девочка должна была появиться на свет в тот же день, что и ты. Но роды были тяжёлыми и спасти её не удалось. Света попала в реанимацию в критическом состоянии, и я понимал, что новость о смерти малышки убьёт её. Я ужасно боялся этого и не мог её потерять. Я пришёл к заведующей, Инне Ивановне Кравченко, и умолял её о невозможном, о чуде. И моим чудом оказалась ты. Новорождённая, чья мать подписала отказ. Инна переправила документы. Преступление, на которое я толкнул её ради любви. Света так ни о чём и не узнала. Ты всегда была ей родной, и мне — с той секунды, как я взял тебя на руки. Вскоре мы уехали из Москвы и начали с чистого листа. И ни разу в жизни я не пожалел о своём поступке. Я много думал о том, как рассказать всё Свете, стоит ли вообще рассказывать, и так и не нашёл в себе силы. Но если случилось так, что нас больше нет с тобой рядом, пусть у тебя будет возможность отыскать родного человека. Я не интересовался судьбой твоей настоящей матери, не берусь её судить и не знаю её мотивов. Мне не известно ничего, кроме имени: Ирина Михайловна Ярская. Если ты захочешь встретиться с ней, может, Инна Ивановна сможет рассказать больше. Береги себя, Мышонок! Я всегда желал тебе только добра и горжусь тем, что ты моя дочь. Твой папа». Слёзы текли по щекам ровным потоком, потом иссякли. За окном уже опускался вечер, на руках проступила гусиная кожа от сквозняка. Лиля не знала, сколько просидела так с письмом в руках, пытаясь осмыслить прочитанное. Второй лист содержал сухие практические сведения: номер банковского счёта и информацию о том, как получить к нему доступ, необходимые пароли, московский адрес и телефон Инны Кравченко. Ничего из этого сейчас не волновало её. Её жизнь, которая, как она думала, и так была разрушена до основания, осыпалась по крупицам, как замок из песка под натиском ураганного ветра. Авария отняла у неё родителей, отняла будущее, каким она представляла его себе, изменила её до неузнаваемости, но это письмо забрало гораздо больше. Всё её прошлое, все воспоминания оказались красивой сказкой, пусть наполненной любовью — но ложью. У неё больше не было ни имени, ни фамилии, ни отчества, она была никем: брошенным безымянным ребёнком, ошибкой, вырванной из чьей-то биографии страницей. Память принесла, казалось, давно забытые эпизоды из глубокого детства, которые незрелое тогда сознание не смогло осмыслить, но сохранило, чтобы теперь подтвердить: чужая. Ей лет пять, и дальняя родственница с папиной стороны — не то двоюродная бабушка, не то троюродная тётка — разглядывает её со всех сторон. Женщина неприятна ей: от неё слишком сильно пахнет духами, голос у неё громкий, визгливый. Она цокает языком, говорит: — Нет, не наша порода, не Сашкина. Признавайся, Светка, нагуляла от соседа? Лиля пока не понимает, что значит «порода» и что такое «нагуляла», почему у мамы грустные глаза. Она спрашивает папу, и тот мягко объясняет: взрослые люди тоже бывают глупыми. Говорит, что, конечно, Лиля похожа и на него, и на маму, и она соглашается: как же может быть иначе? Родственницу они с тех пор больше в гости не приглашали, Лиля не помнила ни имени её, ни лица — только приторный шлейф духов и едкое «от соседа». Став постарше, она порой задумывалась о том, почему не родилась блондинкой, как мама, или почему у неё нет таких же ямочек на щеках, но у неё не было ни единой причины сомневаться в своём происхождении. В памяти всплыл ещё один случай. Светлана, слабая здоровьем, опасалась, что ребёнок унаследует её проблемы с сердцем, и, хотя у Лили никаких диагнозов не стояло, родители регулярно водили дочь на обследования. В ходе одного из них, задавая дежурные вопросы, медсестра вдруг нахмурилась: — Погодите-ка, если у вас, мама, вторая группа крови, а у вас, папа, первая, не может быть у девочки третья. Надо анализ переделать, наверное, напутали что-то. Александр попросил их подождать в коридоре, о чём-то беседовал с медсестрой за закрытой дверью и всё уладилось. В ответ на недоумевающий взгляд жены только пожал плечами: бюрократическая ошибка, врачи тоже люди, всё в порядке. Лиля до сегодняшнего дня и думать об этом забыла, но теперь в груди неприятно царапнуло. Этой ночью она последний раз легла в спальне родителей. Во сне она видела их: молодые и счастливые, слишком легко одетые для промозглого серого дня, они улыбались друг другу, уходили вдаль по мокрой дороге. Папа обнимал маму за плечи, а мама бережно, как величайшую драгоценность, прижимала к груди спелёнутый свёрток — ту девочку, которую должна была воспитывать, не распорядись судьба иначе. Лиля хотела крикнуть им вслед, но не смогла издать ни звука, хотела броситься за ними вдогонку, но ноги будто приросли к асфальту. Их силуэты таяли в тумане, а она оставалась на обочине возле груды смятого металла и понимала: ей с ними больше не по пути. Утром Лиля составила мамины флакончики в ящик комода, повесила на плечики в шкаф папину рубашку, разгладила покрывало, не оставив ни единой складки. Она прошлась по квартире, собрала то, что было на виду и напоминало о прошлой жизни слишком ярко. Отнесла сюда же, чтобы разобрать когда-нибудь потом, пока же просто не желая каждый день цепляться за эти вещи взглядом. Закрыла спальню на ключ, как музейный зал, экспозиция в котором прекратила работу. В своей комнате она действовала радикальнее: содрав со стен плакаты и собственные рисунки, отправила их прямиком в мусорный мешок. Мелкие безделушки, которые больше не несли ни эмоциональной, ни материальной ценности, полетели следом. Плюшевых зверей Лиля собрала, чтобы передать детям учительницы — скажет, что просто выросла, а малышам радость. Всё, что создавало визуальный шум, убрала по коробкам. Отдраила все поверхности до блеска, стирая память о той версии себя, которая здесь когда-то хозяйничала. Хаос был упорядочен, каждый предмет нашёл своё место. Подчинив своей воле хотя бы пространство — единственное, что всё ещё могла контролировать — Лиля распахнула окно, позволяя ветру развеять призраки минувшего. Прежде чем запереть письмо в верхнем ящике стола, пробежала взглядом по строчкам. Ирина Михайловна Ярская. Имя казалось смутно знакомым, как будто она уже где-то слышала его. Устроившись в кровати с ноутбуком на коленях, Лиля дрожащими пальцами, промахиваясь мимо клавиш, вбила запрос в строку браузера. Поисковик выплюнул сотни фотографий, заботливо просветил: «Ирина Ярская — основатель и генеральный директор рекламного агентства «ИМЯРек», вторая жена композитора Андрея Скворцова (в браке с 2007 года)». Это лицо — красивую, но безжизненную иллюстрацию к слову «успех» — она в последнее время всё чаще встречала в интернете, в журналах и телепередачах, никогда особенно не вглядывалась, но сейчас увидела. На каждом фото — одинаково отрепетированная улыбка, не доходящая до глаз, холодный, пронзающий насквозь взгляд, укладка волосок к волоску, идеально прямая спина. Ни одного неудачного кадра, ни одного заголовка, который не был бы частью тщательно продуманной пиар-кампании. Конечно, эта небожительница могла оказаться всего лишь полной тёзкой её биологической матери. Но поиск не дал других результатов, а портретный снимок в чёрно-белом фильтре, на котором не перехватывали внимание безупречно подогнанные по фигуре деловые костюмы и платья для красной дорожки, медные переливы волос, синева глаз, выявил сходство, слишком точное, чтобы быть случайным. Заметив один раз, Лиля улавливала его везде. Ощущение было пугающим: будто смотришься в зеркало, но сквозь толщу лет. Она даже открыла свои старые фотографии: те же контуры скул, разрез глаз, не было только отработанной вежливой маски, которая, похоже, к лицу Ирины приросла намертво. Ирина Ярская — семья, набрала Лиля на клавиатуре. Вгляделась в изображение мужчины средних лет с добрыми, лучистыми глазами. Андрей Скворцов, композитор, любимец публики, обласканный Фортуной. В дискографии — не один альбом, его музыка звучала в кино, а имя до сих пор было на слуху, хоть он и ушёл в тень в последние годы. Но поистине народное обожание ему принёс хит, написанный после знакомства с нынешней супругой. «Фарфоровая леди» — его признание, гимн любви, сказка, героиней которой тайком мечтала оказаться каждая его поклонница. Лиля хмыкнула — резкий звук в тишине пустой комнаты — поражаясь горькой иронии судьбы. Получается, любимая песня мамы — приёмной — была посвящена этой женщине с чужим, но до боли знакомым лицом? О ней пел голос из магнитолы за секунду до того, как утонуть в металлическом скрежете и звоне разбитого стекла? Брак Ирины и Андрея, как и всё, что касалось Ярской, со стороны выглядел идеальной картинкой, не подкопаться. Они встретились, когда уже отгремел скандальный развод Андрея с первой женой Натальей, когда было поделено имущество и дети: всё строго пополам, одна дочь осталась с отцом, вторая улетела с матерью в Америку. Ни намёка на то, что Ирина могла стать причиной разлада, и ни малейшего повода для сплетен в её сторону в последующие годы. Во всех интервью Скворцов говорил о ней не иначе как об ангеле, сошедшем с небес, своей королеве и вдохновительнице. На свадебных фотографиях он сиял, как мальчишка, у которого исполнилось заветное желание. Ирина улыбалась тепло, но чуть отстранённо, как женщина, у которой всё под контролем. В результатах поиска Лиля наткнулась на видео — отрывок из ток-шоу «Культурный срез» годичной давности, кликнула на воспроизведение. Свет в студии резкий, стерильный, как в операционной, и улыбка бессменной ведущей Аллы Вальдман, приготовившейся препарировать частную жизнь гостей, хищная, под стать. Андрей явно нервничает, теребит галстук, будто тот его душит. Ирина спокойна и, как всегда, безупречна. На ней светло-коричневый костюм ровно того оттенка, чтобы не сливаться с белым кожаным диваном и не быть агрессивным пятном в этом лишённом цвета пространстве. — Андрей Викторович, невозможно отрицать ваши былые заслуги, но ваши последние произведения, согласитесь, нельзя назвать коммерчески успешными, — нападает Вальдман, подавшись вперёд. — Я… — Скворцов теряется, открывает рот, приготовившись оправдываться, и все в студии понимают: это будет фиаско. Ирина накрывает его ладонь своей: жест поддержки, но глаза говорят: молчи, предоставь её мне. Она не перебивает, не делает ничего, чтобы привлечь к себе внимание, она из тех, кого услышат и так. — Позвольте вмешаться, —       голос Ирины ровный и мелодичный, улыбка сдержанная. — Но коммерция — это по моей части. Андрей — человек искусства, его сфера — совсем иные материи, которые нельзя измерить цифрами. А продать я могу всё что угодно. — Она делает крошечную паузу, сканирует взглядом лицо собеседницы. — Вы, как работник телевидения, должны со мной согласиться: иногда коммерческий успех продукта и высокие рейтинги говорят не о его качестве, а лишь о непритязательности аудитории. Вальдман поджимает губы: положение патовое. Отвечать на этот выпад, значит, либо расписаться в собственной несостоятельности, либо признать своё шоу низкопробным. Она выбирает сменить тему, уязвить гостью иначе. — Что ж, Ирина, вы действительно добились значительных высот в рекламном бизнесе за весьма непродолжительное время. Но ходят слухи, что именно связи и капитал вашего мужа открыли все двери для «ИМЯРек». Получается, вы смогли преуспеть благодаря тому, что удачно вышли замуж? Ярская слушает ведущую, чуть прищурившись, наклонив голову вбок — Лиля не раз видела это движение на видеозаписях, запечатлевших её саму в детстве. В мелких, неосознанных жестах сходство проступает отчётливее всего. — Почему же слухи? Я готова открыто говорить о том, что на старте Андрей инвестировал в мою карьеру. И не устаю повторять, как я благодарна ему за это, — она сжимает пальцы мужа чуть сильнее, смотрит на него с подобающим для жены с рождественской открытки теплом. — Однако теперь я в состоянии позаботиться о том, чтобы Андрюша мог всецело посвятить себя музыке и не думать о такой приземлённой вещи, как деньги. Это и называется партнёрство, разве нет? Помогать друг другу, когда это необходимо. На трибунах слышны хлопки, и Вальдман оскаливается, приготовившись выложить последний козырь. — Что ж, похоже у вас действительно идеальный союз. Жаль только, что без детей. — Мы воспитываем дочь, — подаёт голос Андрей, и его тон чуть более резкий, чем необходимо. — Я имею в виду общих детей, — ведущая даже не смотрит на него, всё её внимание обращено к Ирине. — В вашем возрасте уже поздно откладывать этот вопрос на потом в погоне за карьерой. В студии поднимается гул: тема достаточно болезненная. Скворцов бледнеет, вновь принимается сражаться с галстуком. Его жена остаётся неподвижна, не меняется в лице, только глаза её чуть сужаются. Она молчит, но не капитулирует: ждёт нужного момента, когда вокруг воцарится тишина. — Алла… — произносит она участливо, с лёгким оттенком снисходительности, когда зрители наконец замолкают. — Я понимаю, копаться в чужом грязном белье — ваша работа, но кому, как не вам, знать, что существует множество причин, по которым женщины нашего с вами возраста предпочитают карьеру материнству. Иногда это выбор, иногда так складываются обстоятельства. Но публично говорить о некоторых из них, согласитесь, моветон. Бездетная Вальдман нервно сглатывает. Конечно, Ярская перед эфиром навела справки, и ей прекрасно известно о безуспешных попытках ведущей зачать ребёнка. Привыкшая находиться под прицелом телекамер, Алла вдруг ловит себя на том, что ёрзает в кресле, как школьница, под сочувственной улыбкой гостьи. Любая дальнейшая колкость будет выглядеть как истерика. Она прокашливается, берёт себя в руки: — Что ж, похоже, вам можно только позавидовать… — Зависть — плохое чувство. Непродуктивное, — вставляет Ирина, и стушевавшаяся ведушая неловко заканчивает: — Просим секрет успеха для наших телезрителей. В чём ваше жизненное кредо? Камера берёт крупный план. Ярская смотрит прямо, что-то на миг неуловимо мелькает в её зрачках и гаснет, незамеченное. — Никогда ни о чём не жалеть, — голос её звучит лишь немного глуше. — Каждый шаг, каждый сделанный выбор привёл меня туда, где я сейчас нахожусь. Ирина наконец отпускает руку Андрея и позволяет мужу делать то, что получается у него лучше всего: соловьём разливаться о своём преклонении перед ней. Идеальный брак в безопасности. Она снова продала прильнувшим к экранам домохозяйкам сказку о великой любви композитора и его музы. Нажав на крестик вверху экрана, Лиля какое-то время слушала своё участившееся дыхание. Стерва. Какая же стерва. Вот, значит, как звучала официальная версия. Никакой трагедии, никаких сомнений: «моветон», «предпочла карьеру», «ни о чём не жалеть». Ирина просто вычеркнула её из своей жизни, как досадную ошибку молодости, которой в этом богемном мирке не было места. Вышла замуж, выстраивала деловую репутацию, воспитывала чужого ребёнка и выбрала не вспоминать. Руки дрожали, сердце гулко колотилось в груди, она чувствовала себя опустошённой и одновременно более живой, чем когда бы то ни было за последние полгода. Вскипающий внутри коктейль из боли, обиды и злости кристаллизовался в цель. Она должна была вернуться в жизнь своей матери, напомнить о себе, заставить, в конце концов, пожалеть о том, что в самые страшные моменты её не было рядом. Лиля попробовала копнуть глубже, найти трещину в этой фарфоровой маске, хоть какую-то уязвимость, но переходя по бесконечным ссылкам, натыкалась на те же выученные улыбки, прямую спину, вежливый яд и полное отсутствие информации. В биографии Ирины Ярской до того момента, когда Андрей представил её публике, зияла дыра. Ни места рождения, ни строчки о детстве, ни единого намёка на то, кто мог быть отцом её дочери. Две отметки на временной шкале: свадьба в 2007-м и первое упоминание агентства в 2009-м. Будто супруг собственноручно вылепил её — не из фарфора, из материала покрепче — и вывел в свет. У Ирины не было аккаунтов в соцсетях — ни публичных, ни закрытых. И хотя на официальных страницах агентства регулярно публиковались её заявления и выходили прямые эфиры с участием главы компании, человеческого в них было не больше, чем в рекламных роликах. Не женщина — безукоризненно отлаженная машина, биоробот, порождение искусственного интеллекта. Падчерица Ярской, Лиза Скворцова, предпочитала не постить ни своё лицо, ни чужие: может, устала от отцовской популярности и медийности мачехи (единственное исключение — селфи в зеркало с отметкой @katestarling, в этом профиле — американская мечта, не имеющая к Ирине отношения). Но регулярно выкладывала фотографии того, что цепляло её взгляд: клавиши рояля крупным планом, белые чуть пожелтели; опавшие лепестки красной розы, высохшие по краям; крупный осколок фарфоровой чашки с неровной позолоченной каёмкой (подпись — porcelain lady); женская шея с массивным украшением в виде золотой цепи; стопка бумаг на столе, припечатанная кофейной кружкой, почти полной; кольцо, забытое на полочке в ванной. Страница велась с дотошностью криминалиста, у девочки было своё художественное видение, и Лиля задержалась бы здесь, но поиск вел её дальше. Пост с кольцом удостоился комментария: Не беси Ирину. (Лиза ответила просто: Отвали). Лиля перешла в аккаунт племянника Андрея, который и оставил это предупреждение. Константин Скворцов, правая рука Ярской, вице-президент и финансовый директор «ИМЯРек» чуть более чем полностью соответствовал образу представителя «золотой молодёжи». Лишь одна запись, датированная этим утром, немного выбивалась из общей картины. Зардевшиеся рассветные облака над московскими крышами, небрежно снятый вид из окна высотки и подпись: Странно, но жизнь продолжается. Лиля внутренне согласилась, потом хмыкнула: у тебя-то что, похмелье одолело? Пролистала ленту вниз: клубы, выпивка, селфи в зеркале тренажёрного зала, вереница девушек, почти не повторяющихся, но неуловимо похожих друг на друга, словно сошедших с одного конвейера, подогнанных под рекламные стандарты. Она хотела уже закрыть страницу, но застыла, не поверив своим глазам. Снимок, один из многих с имярековского корпоратива, седьмой или восьмой в карусели, выглядел случайным. Треть кадра занимало лицо очередной спутницы на вечер — светлый локон, блёстки на щеке, край бокала с шампанским. Размытое: фокус, обманутый сложным освещением, ушёл вглубь, туда, где у панорамного окна замерла одинокая фигура. Поза изломанная, не для фото. Платье чёрное, глухое, как змеиная кожа — в официальных пресс-релизах с того же мероприятия Лиля оценила закрытый, почти монашеский фасад, но здесь был виден треугольный вырез на спине. Огненный всполох волос, дым от тлеющей в руке сигареты. Весь силуэт — как прогорающая спичка. Она приблизила снимок: качество фотографии позволяло разглядеть лицо. Привычной холодности здесь не было, был взгляд человека, готового облить всё бензином и поднести зажигалку. Каким-то образом этот пустоголовый мажор сделал невозможное: поймал Ирину Ярскую в момент, когда статуя вдруг ожила. Понимал ли он это и решил спрятать стихийное откровение на виду, среди мусорных кадров светской тусовки: пирамида из шампанского, смеющиеся нетрезвые лица? Или просто не заморачивался, был достаточно пьян, залил в профиль всё скопом и никогда больше не пересматривал? Ответа у Лили не было, но появилось понимание: за образом Леди Совершенства скрывалась фигура куда более мрачная. Женщина, идущая по головам, способная бросить своего ребёнка и забыть об этом, годами виртуозно лгать и, будучи постоянно в зоне общественного внимания, оставаться тайной за семью печатями. Лиля блуждала по ссылкам почти до самого утра, и едва ли успела немного вздремнуть, прежде чем в дверь позвонила Эмма Яковлевна, с которой у них была запланирована поездка на кладбище. — Холодно у тебя тут, как… — пожаловалась учительница, войдя в комнату. — Как в склепе, — мрачно закончила за неё Лиля, но окно захлопнула. Взгляд классной упал на экран ноутбука — там всё ещё была открыта очередная статья об успехах агентства Ирины Ярской за минувший год, хозяйка непринуждённо позировала для портретного снимка: упрямо вздёрнутый подбородок, королевская уверенность в завтрашнем дне. — Интересуешься рекламой? — Думаю о будущем, — девушка чуть заметно поджала губы. В какой-то степени это было правдой. — Дизайнер — востребованная профессия. Изучаю лидеров рынка. Такое объяснение наставницу удовлетворило и даже, пожалуй, обрадовало: она опасалась, что Лиля запрётся в четырёх стенах, заживо замурует себя в воспоминаниях. Но девочка говорила о том, что намерена начать с чистого листа, попытать счастья в столице — не сейчас, а, может быть, через год, когда окончательно оправится морально и восстановится физически, сдаст экзамены, в общем, когда будет готова. — Может, однажды, увидите меня в светской хронике и не узнаете. Стану как она, а? — она кивнула на фото, и Эмма Яковлевна невольно поёжилась: проблеск стали в глазах совсем ещё юной девчонки уже теперь резонировал с холодной бронёй Ярской как зеркальное отражение. Если и стоило чему-то поучиться у биологической матери, так это умению держать лицо. И Лиля с оглушительной, звенящей ясностью поняла одно: она никому не скажет правду. Ярлыка несчастной сиротки ей и так хватало с лихвой. Внеклассная работа Эммы Яковлевны, которую та взвалила на себя добровольно, с совершеннолетием подопечной была окончена. Несмотря на искреннее желание учительницы быть ей опорой, эта ноша была ей не по плечу. Лиля предложила посильную альтернативу. — Мне нужна будет ваша помощь, — мягко улыбнулась она. — Хочу переклеить здесь обои. Даже мысленно Лиля так до конца и не приняла ещё одну причину своего молчания: осознание себя кукушонком, подкидышем ложилось на её утрату липким нефтяным пятном, оспаривало её право скорбеть по родителям, делало её в собственных глазах самозванкой. Чуть позже, стоя перед гранитной плитой с одной общей на двоих датой после длинного тире, она не горевала о собственном безмятежном прошлом и не тревожилась о будущем, в котором некому было подать ей руку. Все мысли сосредоточились вокруг крошечной девочки, не прожившей и дня, настоящей Лилии Субботиной, даже в смерти разлучённой с родителями. Навещал ли её папа — Александр — в своих московских командировках, помнил ли о ней? Слёзы чертили на щеках мокрые дорожки, искусанные губы шептали ему слова благодарности — за то, что подарил почти безоблачное детство, спас от детдома, каждый день, не жалея себя, заботился о том, чтобы его семье ничего не угрожало, что ради любви пошёл на отчаянный шаг. И всё же Лиля не могла не задаваться вопросом: имел ли он право? Он лишил маму — Светлану — выбора. Отнял у неё возможность оплакать своего ребёнка, прожить потерю и, быть может, исцелиться через боль. Чувствовала ли та порой, что дочь ей чужая? Продолжала бы, узнав правду, любить Лилю так же сильно, или, быть может, съедая себя за это, ненавидела бы лишь потому, что она жива? Никто уже не мог дать ей ответов, уж точно не Эмма Яковлевна, застывшая в сторонке, и даже не женщина, забаррикадировавшаяся в своей башне из хрома и стекла в московском бизнес-центре. Шагнув за кладбищенские ворота, Лиля дала себе обещание лицом к лицу встретиться с биологической матерью через год. В голове запустился обратный отсчёт: за это время она должна была изучить всё, что найдёт о Ярской, научиться выдерживать ей взгляд и противостоять завуалированным ударам. Не появиться однажды на пороге: «Здравствуй, мама», — нет, ждать от неё покаяния было бы самоубийственной глупостью. Ирина испепелила бы любого, кто осмелится навязать ей роль, на которую она не соглашалась. Новообретённая цель была в другом: проникнуть в жизнь Ярской постепенно и неотвратимо, собрать по обрывкам вырванные страницы её биографии, и вот тогда вынудить её говорить честно, посмотреть в глаза, что бы ни пряталось там на дне — узнавание, страх, пустота. Разнести до основания то, что построено на лжи, чтобы быть увиденной, заставить Ирину признать: её дочь — не ошибка, которую можно зачеркнуть и забыть, а живой человек, с которым придётся считаться.