ПРОЛОГ. Дела семейные

22 мая 2016

Теперь в «ИМЯРек» уже и не помнили, что Константин Скворцов начинал с должности чуть выше стартовой, витиеватое название которой расползалось на две строки, но фактически означало «подай — принеси». Формально числился в финансовом отделе, на деле очень быстро привык заниматься сразу всем: понемногу систематизировал архив, который с момента основания агентства никто не удосужился привести в порядок, выискивал в договорах лазейки и уязвимости, приносил Ирине кофе, вместе с которым по капле вливал в неё своё лондонское образование. Ярская вела бизнес так же, как делала в жизни всё: пускала пыль в глаза, брала нахрапом, дворовым, звериным чутьём на грани экстрасенсорики, женским магнетизмом, умением оставить последнее слово за собой. Она играючи читала людей, превращала мимолётные знакомства в долгосрочные деловые отношения, знала, когда расстегнуть лишнюю пуговицу, пообещать, не обещая, а когда добавить в голос металла, но — Костя довольно быстро это заметил — плыла, когда дело касалось формул, терминологии, того, что нельзя постичь интуитивно. Никому просто не приходило в голову усомниться в том, что протеже Андрея Скворцова имела право находиться у руля, фамилия мужа и стильный офис в бизнес-центре, где аренда была простым смертным не по карману, говорили за неё. На первых порах этого было достаточно, компания разрасталась стремительно — почти неконтролируемо — но Костя, даже будучи недавним выпускником, понимал: на одном блефе далеко не уедешь, и без чёткой структуры этот колосс на глиняных ногах вот-вот обрушится и всех их похоронит под собой. Никогда он не позволил себе снисходительного тона, ни разу не поправил Ярскую при клиентах, партнёрах или подчинённых, только аккуратно выступал от её имени: «Ирина Михайловна имела в виду…» — и под покровительственный кивок продолжал уже на том птичьем диалекте, который она знала по верхам. Вечером, оставаясь в её кабинете, сидя плечом к плечу в облаке её парфюма, натаскивал её в управлении финансами, в юриспруденции, переходил на английский, шлифовал её чудовищный акцент человека, учившего язык по книгам. Ирина схватывала на лету и наедине держалась с ним на равных: слишком хорошо осознавала шаткость своих позиций — самозванка, дорвавшаяся до власти, — чтобы говорить, что яйца курицу не учат. Совсем скоро никто бы уже не заподозрил её в некомпетентности, а Костя в свою очередь перенял немало её привычек, научился врать, приспосабливаться и продавать людям их собственные иллюзии. Ярская редко благодарила вслух, но со временем у него появился собственный просторный кабинет, табличка на двери: Финансовый директор — К. А. Скворцов. Злые языки в коридорах шептались: племянник главы компании, всё на блюдечке. И Костю это более чем устраивало: пока его считали болванчиком без права голоса, это значило, что с основной своей задачей — латать дыры и заметать мусор под ковёр — он справлялся безупречно. — Знаешь, ты ведь легко мог бы руководить всем этим цирком, — однажды вскользь обронила Ирина, он, увлечённый созерцанием её профиля в отражении оконного стекла, не сразу даже расслышал, потом хмыкнул: — Я? Нет. — Откуда вдруг такая скромность? — прищурилась она, и Костя ответил честно, без грамма лести: — Без тебя бы ничего не получилось. Тебя здесь боятся и боготворят. Клиенты приходят за твоими идеями, за твоей энергией, — а кто-то и за звуком её голоса, за случайными касаниями, но это он озвучивать не стал. — Ты сама иногда не веришь, что сработает, но главное, ты их можешь в этом убедить. А я просто слежу, чтобы всё это не упало нам на головы. На данный момент Костя перестраховывался по уже устоявшейся привычке, перед каждой встречей с клиентом просматривал весь пакет документов — диаграммы и таблицы как форма медитации. Свежие копии со своими комментариями прислал Ирине на почту, чтобы пролистала утром. Всё было готово к новой рабочей неделе, мысли в голове улеглись, освободили место расписанию созвонов и переговоров. Только он выдохнул — телефон на столешнице ожил, загудел, как муха, пойманная в стеклянную банку. На экране высветилось: Аня — и эмодзи-сердечко, не в его стиле, она сама вбила номер, записала контакт. Костя поморщился: за этот чертовски длинный день он и думать забыл о существовании своей девушки — по крайней мере, Анна считала себя его девушкой, а он не разубеждал. 175 сантиметров амбиций, ноги от ушей, коммерчески красивое лицо, будто созданное для рекламы косметики среднего ценового сегмента, — в глазах общественности идеальная партия для мальчика-мажора. Зайцева появилась в агентстве несколько месяцев назад, в его постели — примерно тогда же. Она была достаточно поверхностна, чтобы не задавать ненужных вопросов — её вообще больше интересовал его кошелёк и наличие влиятельных родственников, чем душа. Сейчас Анна не скрывала раздражения в голосе и начала сразу с претензий: — Скворцов, где тебя носит? Сижу здесь, как полная дура… Костя взглянул на часы — половина восьмого. В семь они договаривались встретиться в её любимом ресторане. Он вздохнул, попытался звучать так, будто ему действительно жаль: — Нют, извини, на работе аврал. Завтра презентуем Самсонову концепцию. Ты же знаешь Ирину, ей плевать, выходной сегодня или нет, у кого какие планы… — прикрываться именем Ярской было цинично, зато это работало безотказно. — У тебя всегда аврал, — пробурчала Аня в ответ. — А твоя тётушка могла бы и войти в положение. Костя открыл приложение банка, ввёл сумму, позволяющую уладить вопрос — компенсация стоимости ужина и морального вреда. Транзакция прошла — голос на другом конце на мгновение споткнулся и стал мягче, приобрёл мурлычущие нотки: — Ну почему хотя бы не позвонил, не предупредил? — Замотался, прости. Закажи самое лучшее шампанское. И купи себе что-нибудь. — Не думай, что просто откупишься от меня, Скворцов, — именно на это Костя и надеялся. Аня подачку приняла, но торговаться продолжила. — Мы встречаемся уже почти полгода, а я тебя вижу реже, чем своего фитнес-тренера. Такое чувство, что ты меня стесняешься или что я для тебя… временно. — Нют, не начинай, — Костя устало потёр переносицу. И то и другое в какой-то степени было правдой, и врать, что это не так, не хотелось. Не в этот день, пожалуй, перегруженный откровениями. — Проси что хочешь в качестве извинения — всё будет. — Что угодно? — предвкушение в её голосе было настолько явным, что он, подозревая, что дело не ограничится новой сумкой или поездкой в Европу, поспешил оговориться: — В разумных пределах. — Тогда познакомь меня с семьёй, — она хотя бы не потребовала сразу кольцо на безымянный палец, но Костя всё равно услышал щелчок, с которым капкан захлопывался. — Родители в Лондоне, ты же знаешь, — терпеливо, с нажимом напомнил он. — Дядя с тётей в Москве, — продолжала настаивать Зайцева. — С Ириной ты и так знакома. Аня вздохнула с раздражением, как будто ему приходилось объяснить очевидные вещи: — Нет, Костенька, это другое. Я хочу, чтобы ты им представил меня официально, как свою девушку. Ужин у них дома. Или ты меня прячешь? Молчание повисло липкое, осязаемое. Привести Анну — неспособную считывать подтексты, по-сорочьи падкую на всё блестящее, жаждущую нравиться — в пространство Ирины, дышащее её духами и полуправдами, ощущалось кощунством. Андрей, конечно, был бы рад — как приветствовал всё простое, понятное, ожидаемое. Любимый племянник решил остепениться — это ли не повод подать утку с апельсинами да смахнуть наконец пыль с клавиш рояля? Но даже двоюродная сестрица — воспитание Ярской, помноженное на подростковый максимализм — глупость чуяла мгновенно и воспринимала как приглашение поупражняться в сарказме. А Ирина и вовсе превратила бы эти смотрины в публичную казнь, если бы захотела, и жертва, подобно обезглавленной курице, бегающей некоторое время по инерции, поняла бы это лишь постфактум. Если бы захотела. Разум, заточенный под смену настроений Ирины, под её извилистую логику, вдруг совершил разворот на 180 градусов. Теперь, когда они знали слишком много друг о друге, кричащая нормальность Ани — с претензиями, но без двойного дна — могла стать тем, что вернёт их обоих в зону комфорта. Пунктом в договоре о ненападении. Заготовленные отговорки: у дядюшки творческий кризис, у тётушки горит тендер, у сестры переходный возраст, давай в следующей жизни — растаяли на языке, он произнёс ровно, спокойно: — Ладно. Я договорюсь. Ты свободна в выходные? — Правда? — в первую секунду Зайцева даже растерялась, но потом удовлетворённо замурлыкала: — Ну наконец-то, я уж думала, ты никогда не созреешь. Так и быть, я тебя прощаю. А хочешь, приеду? Сделаю тебе массаж… — Не надо. Я чертовски устал. Завтра тяжёлый день, — внутри болезненно кольнуло желание оставить при себе ещё на один вечер это тихое, глубокое чувство сопричастности, редкой настоящей близости с Ириной, и не хотелось разменивать его на приторные Анины духи, на гибкое тело под боком. — Как знаешь, — не обиделась она. — А я, пожалуй, правда закажу шампанское. Отпраздную твой серьёзный шаг. Целую, котик. «Котик». Костя хмыкнул, перевернул телефон экраном вниз. Аню ему было даже немного жаль — он вёл её на заклание. Но, в конце концов, она сама так упорно этого добивалась. *** Ирина появилась в «Адажио» в четверть седьмого — опоздала намеренно, чтобы ждали её, чтобы иметь возможность оценить обстановку издалека. И потом, изначально она и вовсе не собиралась приходить. Края раны, зияющей внутри ещё утром, затянулись, теперь это была царапина — небольшая, воспалённая: поднывала на фоне, болела сильнее, если тронуть, но с этим можно было жить, вести светские беседы, улыбаться мужу, делать вид, что она и не помнила, какое сегодня число. Ресторан встретил её накрахмалеными скатертями, приглушённой безликой музыкой, позолоченными приборами — той респектабельной духотой, которую в кругу Андрея — в их кругу — считали хорошим тоном. И тем не менее, свой столик она нашла сразу, по ярко-красному пятну в поле зрения, за которое взгляд зацепился ещё на входе в зал: Лиза, вопреки её ожиданиям, всё-таки надела платье. В мягкой, светлой, лишённой острых углов обстановке оно выглядело вопиюще неуместным: кричащий цвет, синтетическая, даже с такого расстояния заявляющая о своей дешевизне ткань, крой, подходящий, может быть, работнице увеселительных заведений определённого толка, но никак не 14-летней девочке. Оставалось только гадать, где дочь известного композитора раздобыла это произведение швейного искусства. Захотелось надвинуть на глаза тёмные очки, развернуться и уйти, но Андрей уже заметил её, подался навстречу с той смесью вины и облегчения, с которой приветствуют врачей скорой помощи в безнадёжных случаях. Ирина медленно выпустила воздух через ноздри, сбросила плащ в руки хостес и направилась к столику. Вблизи всё выглядело ещё хуже: и чересчур глубокий для тонкой детской шеи, не до конца ещё оформившейся груди вырез, и густо обведённые чёрной подводкой глаза (рука явно дрожала, и стрелки смотрели в разные стороны), и помада цвета перебродивших ягод. Ирина провела ладонью по лбу, предчувствуя надвигающийся приступ головной боли. Просто чудесно. У дочери отказало чувство меры, у мужа — зрение. — Привет, семья, — устало выдохнула она, но садиться не спешила. — Андрюш, скажи мне, как ты это допустил? — Ирочка… — Скворцов подскочил, задел бокал, расплескал воду. Лицо его шло пятнами, как всегда, когда он излишне нервничал. В глазах читалась мольба о помощи. — Ну ты же знаешь, характер. Трудный возраст. Трудный возраст в понимании Андрея был скорее константой, от четырёх и до 14 Лизиных лет Ирина слышала эту формулировку постоянно. Её собственные 36 ощущались не легче. Она опустила ласковую, но твёрдую ладонь мужу на плечо, усаживая его обратно. Какая же ты тряпка, милый мой. Гениальная, талантливая тряпка. Настолько избегаешь конфликтов, что не можешь сладить с собственной дочерью. Ирина перевела взгляд на Лизу: та сидела, уставившись в телефон, буркнула что-то, что должно было означать приветствие, даже не посмотрела на мачеху. — Лизок, пойдём-ка пошепчемся, — пальцы Ярской мёртвой хваткой сомкнулись на локте девочки, потянули вверх. — Никуда я с тобой не пойду, — Лиза упрямо вскинула подбородок. Ирина склонилась к ней, сузила глаза, отчеканила тихо, холодно, так, чтобы слышала только она: — Если ты так хочешь, можем прямо здесь обсудить, почему ты выглядишь как провинциальная эскортница. При папе. При всех. И я не буду выбирать выражения. Дочь вырвала руку, но повиновалась. Шумно отодвинув стул, покачиваясь на слишком высоких каблуках, угловатая, нескладная, позволила Ирине отвести её в дамскую комнату. В уборной, просторной, окутанной тем же мягким приглушённым светом, ненавязчиво пахло цветочным ароматизатором, лёгкая музыка играла чуть громче, чем в зале, но не вторгалась в мысли. Скандалить не хотелось. Ирина щёлкнула задвижкой на двери, вздохнула, пошарив в сумочке, протянула Лизе пачку влажных салфеток. — Смывай это безобразие. — Не буду, — девочка скрестила руки на груди, всем своим видом выражая протест. Ирина встала за её плечом, склонив голову спросила обманчиво ласково: — Сомневаешься, что я могу сунуть твою голову под кран? Хуже всё равно уже не будет. Лиза вырвала салфетки у неё из рук, с недовольным сопением принялась тереть лицо. Ярская перевела взгляд в зеркало — там, в отражении между встрёпанным пёстрым подростком и женщиной в деловом костюме, на самом деле, было не так уж мало общего. Твоё воспитание, получай. Улыбка тронула уголки губ, Ирина сменила тон: — Ну и по какому поводу бунт? — Может, мне так нравится, — пробурчала Лиза. — Я тебя почти десять лет воспитываю, у тебя не может настолько не быть вкуса. Дело было, в общем-то, не в дешёвой синтетике платья, не в вульгарном макияже — в том, как куски пазла не складывались между собой. За показной бравадой безупречно отлаженный внутренний детектор Ирины улавливал страх. Она видела, как Лиза сутулилась, как бесконечно поправляла узкие бретельки, норовившие сползти обратно, как кусала губу, смазывая чересчур яркую помаду, одёргивала подол, пытаясь спрятать острые коленки. Совсем ещё ребёнок, трогательная, ломаная, как молодая лань. Дочь хотела быть увиденной — и одновременно панически этого боялась, чувствовала себя голой и уязвимой. Это, без сомнения, была попытка разбудить их обоих: отца, растворившегося в музыке и собственных фантазиях, и саму Ирину, которая, убегая от прошлого, всё никак не могла остановиться. Ярская вспомнила себя — не в возрасте Лизы, намного позже, в том безвременье, наполненном шелестом ткани, пылью с театральных кулис, когда её было плевать, что о ней подумают другие, когда она могла позволить себе быть болезненно честной и не переносила любые формы притворства. Тогда дни сливались в одну сплошную полосу препятствий, и она не была уверена, что хватит сил пробежать её до конца. Но теперь, в тепле и сытости, тот период почему-то всё чаще приходил на ум как глоток воздуха. И красное недоразумение, в которое облачилась Лиза, не шло ни в какое сравнение с тем, что она порой творила из списанных костюмов, обрезков кружева и всего, что попадалось под руку. Она могла бы научить девочку даже в этой тряпке держаться по-королевски — но, конечно, не в 14 лет. — Внимание ты привлекла. Но поверь мне, не такое, как тебе бы хотелось, — Ирина сняла пиджак, протянула его дочери. — Прикрой этот кошмар, пожалей хотя бы отца. Лиза не стала спорить, просунула руки в рукава, застегнула пуговицу. Ткань хранила жар тела Ярской, окутывала сложным, древесным ароматом парфюма и едва уловимой табачной горчинкой. Сразу пришло ощущение безопасности. Забота Ирины была колючей, неловкой, в редких объятиях всегда чувствовались костлявые локти, неумение расположить руки, она будто боялась сжать слишком сильно, подчеркнуто не претендовала на роль матери (хотя при третьих лицах, Лиза это знала, называла её не падчерицей — дочерью). И всё же девочка никогда не сомневалась, что принадлежит к кругу «своих» — возможно, даже больше, чем отец. Ирина вынула из брюк узкий ремешок, задумчиво пропустила сквозь пальцы. — Что, бить меня будешь? — усмехнулась Лиза, которую за всю её жизнь никто и пальцем не тронул. — Поздно, не поможет, — Ирина поджала губы. Столько лет спустя она всё ещё слишком хорошо чувствовала кожей это унижение, чтобы подвергнуть ему кого-то ещё. Окинув дочь пристальным взглядом профессионала, обернула ремешок вокруг её талии, подчеркнула силуэт. Снова порылась в сумочке — упорядочив досконально всю свою жизнь, с этим первозданным хаосом так и не справилась — и выудила пару английских булавок: их россыпь обнаруживалась повсюду, привет из прошлого — никогда не знаешь, когда расстегнется, вопьётся в подушечку пальца, напоминая, кто ты есть. Одной подколола брюки на поясе, другой аккуратно прихватила на Лизе лацканы пиджака, чтобы не распахивался вырез. Лицо без театрального слоя косметики выглядело живее и свежее, но в качестве финального штриха Ирина, откопав среди старых чеков, блистера цитрамона и чёрт его знает какой ещё ерунды свою косметичку, тронула щёки девочки румянами, накрасила тушью ресницы. Лиза замерла под её осторожными, как будто украденными движениями. Оценив проделанную работу, Ярская проинструктировала тем же тоном, которым наставляла моделей во время съёмок: — Расправь плечи. Не зажимайся, улыбнись. Ну вот, другое дело. Лиза оглядела себя в зеркало. Объёмный, свободного кроя пиджак доходил ей почти до середины бедра и удачно скрыл это красное убожество. Глубокий серый цвет подчеркнул глаза. Когда-то давно, в детском саду и первых классах школы Ирина собирала её на утренники — эти костюмы всегда приковывали взгляд, получали первые места на конкурсах. Потом выросла и Лиза, и амбиции Ярской. Иногда той, прежней Ирины ей отчаянно не хватало. — Где ты была сегодня? — спросила она, наблюдая, как мачеха моет руки. — На работе, я ведь говорила, — голос Ирины был ровным, как всегда, она ни на секунду не замешкалась с ответом, и всё же Лиза недоверчиво фыркнула. — Мне-то не рассказывай. Ярская подняла глаза, взглянула на неё через зеркало. Лиза только теперь заметила хмурую складку на лбу, тень усталости и какой-то застарелой боли. — Хорошо. Иногда, чтобы жить дальше, мне нужен день наедине с собой. Один день тишины, чтобы никто не трогал и не задавал вопросов. Такой ответ устроит? Лиза коротко кивнула, Ирина вытерла руки бумажным полотенцем, натянула на лицо привычную фарфоровую улыбку, потянула девочку за собой. — Пойдём. Папа, наверное, волнуется. Они вернулись в зал, и на лице Андрея проступило такое явное облегчение, будто жена по меньшей мере предотвратила катастрофу мирового масштаба. — Девочки мои! Лиза, отлично выглядишь. Ира, ты волшебница, — он привычно коснулся губами её виска, отодвинул стул. Ирина села, смерила мужа оценивающим взглядом. — Андрюш… Твой галстук, — мелкая месть за все те шероховатости, которые он исправлял в ней десять лет назад. Теперь уже она не могла позволить ему быть небезупречным. — А что с галстуком? — смутился Скворцов. — По-моему, отлично гармонирует с этим костюмом. — Он у тебя сто лет гармонирует, и с прошлым, и с этим костюмом, — фыркнула Лиза. Моя, подумала о ней Ирина. Не в первый раз. Чаще, чем имела на это право. Ужин шёл своим чередом: Лиза наматывала пасту на вилку, пролистывала ленту в соцсети, Андрей в сотый раз пересказывал одни и те же байки из консерватории. Мысли Ирины скользили мимо — кружили вокруг утреннего разговора у пруда, того что она сказала, того что услышала. Забытый телефон отрывисто провибрировал в кармане её пиджака. — Костя, — буркнула Лиза, протянув ей гаджет. Ирина едва взглянула на экран — конечно, там не было ничего хоть сколько-нибудь компрометирующего, он всего лишь прислал документы на почту. Андрей уцепился за имя племянника: — Сама трудоголик и Костю загоняла, — отметил он беззлобно. — Молодой парень, ему бы личную жизнь налаживать, а он вкалывает без выходных. — Да… — рассеянно отозвалась Ирина, вглядываясь в родное, доброе лицо мужа. Мысль кольнула, въедливая, острая, как заноза: надо сказать ему сейчас. Засмеяться, хмыкнуть: «Знаешь, что учудил твой родственник, твой почти сын?» Она перекатывала слова на языке, правильные, убийственные. Он знает, где меня найти. Он вообще знает обо мне больше, чем когда-либо знал ты. Он опасен, Андрей. Он не тот милый мальчик, которого ты помнишь. Ирина скользнула взглядом по лицу Лизы — та увлечённо набирала кому-то сообщение и не смотрела в их сторону. Андрей улыбался, спокойно, безмятежно. В его картине мира близкие люди не носили в себе тьму, каждый свою, и самой большой проблемой был пресловутый трудный возраст. Ради чего всё это ломать, ради какой-то глупости? И потом, это ведь была даже не её тайна. — О чём задумалась? — надёжная ладонь мужа накрыла её пальцы. — Ни о чём, — ответила она. — Твой племянник очень помог мне сегодня. Я ужасно устала. Рада, что мы здесь. Вместе. У нас замечательная семья. Ирина убеждала себя, что оберегает покой мужа, но по коже под блузкой пробежал холодный сквозняк. Где-то глубоко внутри она беспокоилась не об Андрее, а о той тонкой, тайной нити, протянувшейся между ней и единственным человеком, который видел её насквозь. — За семью, — Андрей поднял бокал. — За семью, — эхом отозвалась она. Звякнуло стекло. Дочь, не родная по крови, заливисто смеялась чему-то в телефоне. Чужая девочка, похожая на Ирину, как две капли воды, несколько часов назад узнала её имя. Впереди было 364 нормальных дня. Может быть, чуть меньше.

23 мая 2016

Каждое утро офис звучал, как расстроенный рояль: надсадный гул кофемашины, монотонный, вечно жалующийся бас заместителя Ирины (того как будто держали в качестве придворного плакальщика), вразнобой льющиеся голоса девчонок из отдела маркетинга, смех администратора на ресепшене, надрывающийся телефон (снять трубку никто не спешил). Тональность менялась ровно в 8:45, когда за тихим сигналом лифта следовала уверенная, гулкая дробь каблуков по плитке, и хор замолкал, а кучерявая Майя за стойкой обрывала звонок заученной скороговоркой: «Рекламное агентство «ИМЯРек», слушаю вас…» Костя ждал Ярскую в холле — никаких закрытых дверей и замкнутых пространств, папка с документами как предлог, на лице — ничего, кроме характерной для понедельника сонливости. На самом деле, этой ночью он едва спал, и в пятом часу утра уже наблюдал, как над крышами разгоралось солнце, как по столбику сигареты полз крошечный огонёк, оставляя за собой пепел. Он почти не курил в одиночестве: дым на вкус был как правда и так же таял, растворяясь в воздухе. Наступил новый день, и вопреки всему после вчерашнего обмена откровениями небо не рухнуло. В попытке удержать себя в текущем моменте, он небрежно щёлкнул на телефон этот вид, безразличные ко всему облака, подписав: «Странно, но жизнь продолжается». Точка отсчёта, к которой можно будет вернуться. Теперь, как и всегда, он почувствовал приближение Ярской раньше, чем услышал её голос, чем вокруг разлилась верхняя, хвойная нота её парфюма, — ощутил кожей на затылке, как изменение атмосферного давления перед грозой. Обернулся, наткнулся на решительный ледяной прищур: никаких драм, сегодня предстояло сосуществовать в рамках производственного романа, стать олицетворением личной эффективности и корпоративных ценностей. — Доброе утро, страна, — бодро отчеканила Ирина. Ни единого отзвука вчерашнего надлома, только собранность кобры перед рывком. Костя поздоровался так же ровно. Её ладонь с хозяйской уверенностью легла ему на плечо — привычный жест, чужие границы она стирала, не колеблясь, это была её форма власти: смахнуть пылинку с пиджака клиента, потрепать подчинённого по голове. За четыре года в её ближнем кругу он научился не показывать, как жадно ловил эти случайные прикосновения. — В мой кабинет, — скомандовала Ирина, и Костя последовал за ней, по правую руку чуть позади. — Юленька, ты само очарование, — он улыбнулся секретарше в приёмной: обычный лёгкий флирт в обмен на то, чтобы вопросы оставались незаданными. Входя, оставил дверь приоткрытой, показывая: ничего, что не предназначено для чужих ушей не будет сказано вслух. — К презентации всё готово? — Ирина подошла к столу, бросила сумку на стул, но осталась стоять, устремив взгляд за панорамное окно, где Москва гудела в утренних пробках. Костя тоже, как и всегда, проигнорировал кресло для посетителей, остановился рядом, положил на стол между ними папку, содержимое которой оба за прошедшую бессонную ночь и так выучили наизусть в попытке похоронить собственную уязвимость в ворохе бюрократических формулировок. — Да. Здесь последние правки, я тебе высылал. Кофе? — Нет, — Ирина качнула головой, в этот раз отвергнув устоявшийся ритуал, для вида пробежалась пальцами по документам, даже не взглянув на них. Шагнула ближе, преодолевая дистанцию начальник-подчинённый, окутала пряной сандаловой сладостью, раскрывшейся в аромате от тепла кожи. Её взгляд оставался холодным, цепким, сканировал на предмет нестабильности или угрозы. Костя не шелохнулся. — Ты бледный. Плохо спал? — Анализировал рынок, — спокойно ответил он, не отводя глаз. — Искал слабые места в нашей стратегии. — Весь расхристанный. Ты так к Самсонову собрался идти? — её быстрые, уверенные, ухоженные пальцы коснулись галстука, затянули чуть туже. Костя знал, что узел и без того был идеальным — видел в зеркале лифта несколько минут назад. Это была проверка, инвентаризация ресурса. Ирина расправила несуществующую складку, якобы случайно скользнула ниже, туда, где под рубашкой билось сердце. От жара её ладони ритм тут же стал рваным, сбивчивым, слишком быстрым для утра понедельника. Ирина не спешила убирать руку. Как специалисту по маскировке изъянов и строительству воздушных замков, ей лучше других было известно: реакции тела не врут. Она получила подтверждение — слова о «безнадёжной истории» оказались чем-то большим, чем своеобразной попыткой привести её в чувство. Было что-то пугающе интимное в том, чтобы в дневном свете офиса, за приоткрытой дверью и поднятыми жалюзи просматривающегося из приёмной кабинета держать ладонь на сердце мужчины, который знал о ней худшее — управлять его сердцебиением. Мысль, пришедшая в голову, была, впрочем, достаточно утилитарной: кто знает, когда это может пригодиться? Если бы Костя перехватил её запястье, он почувствовал бы, как пульс участился в ответ, но он замер, опустив руки вдоль тела, ожидая вердикта. Впрочем, от него не ускользнул тёмный проблеск в чуть расширившихся зрачках за долю секунды до того, как Ирина отстранилась. — Тахикардия, Скворцов, — её голос прозвучал по-деловому сухо. — Попробуй пить меньше кофе и больше спать. Ты не можешь позволить себе больничный перед закрытием квартала. — Приму к сведению, — уголок его рта дёрнулся в ухмылке. Ярская заняла своё место руководителя, всем видом показывая: свободен. Но Костя задержался у её стола: — Ещё кое-что. У меня к тебе личный вопрос. — Личный? — Ирина мгновенно подобралась, подалась вперёд, оперевшись локтями на стол. В синеве глаз плеснулась тревога, зажглось предупреждение: даже не начинай. — Ты помнишь Аню Зайцеву? — прочитав по лицу, что имя ни о чём ей не говорит, Костя усмехнулся, пояснил: — Мартовская обложка «Авеню», ролик для «Йога-Лайф», сейчас у неё контракт с «НоваДент»… Ирина, привыкшая делить людей на категории полезных, опасных и производящих фоновый шум, выудила из мысленного каталога сведения: рост-вес-параметры, типаж — ничего особенного, смазливое личико, не обезображенное интеллектом, — кивнула: продолжай. Напряжение сменилось лёгким недоумением. — Аня — моя… — Кто? Костя осёкся, не закончив предложение. — Хочет, чтобы я представил её семье. Официально. Говорит, что полгода — это срок. Ярская резко выдохнула, даже не потрудившись скрыть облегчение. Откинулась на спинку кресла, качнулась вправо-влево. Невольно отметила, что за этими словами не скрывалось ни капли той болезненной искренности, которая была уже ей знакома. Она знала марку его сигарет, как он молчит, когда у него болит голова, знала о его непростых отношениях с отцом — но имя Анны Зайцевой ни разу не всплыло в разговоре за последние несколько месяцев. Она хочет, она говорит… Губы тронула понимающая улыбка. Костя строил стену. Приводил в их сложный, запутанный, пронизанный электричеством мир понятный, просчитываемый элемент. Живой громоотвод. Анну Зайцеву. — Семье — это мне и Андрею? Суббота устроит? Приходите в семь, ты и твоя Аня. Я скажу Андрюше, он будет в восторге. Ну и… постараюсь быть максимально любезной. — О, будь собой, — он позволил себе наконец расслабить плечи. — Ну раз с личным разобрались — вперёд, работать. Самсонов подъедет через час. Собери мне креативщиков в конференц зале. — Будет сделано, — Костя улыбнулся. Как бы ни была обозначена его нынешняя должность, а для Ирины он всё равно оставался мальчиком на побегушках.

28 мая 2016

Неделя прошла в хаосе подготовки к очередному тендеру, Костя обнаружил себя погребённым под финансовой отчётностью — даже не приходилось врать Ане, он возвращался домой и засыпал, едва коснувшись головой подушки. Ирина была одновременно везде и нигде, он слышал стук её каблуков в коридорах, улавливал послевкусие парфюма, как будто она только что вышла, но никак не мог поймать её взгляд. Когда бы он ни пересекал порог её кабинета, там всегда был кто-то третий: клиент, зам с претензиями, помощница с новой чашкой кофе. Если Зайцева и была на него в обиде за то, что никак не находил на неё время, то ожидание обещанного ужина сглаживало всё. Вечером субботы, который неотвратимо наступил — к которому Костя никогда бы не смог морально подготовиться — она, едва запрыгнув на пассажирское сиденье, тут же начала поторапливать: — Поехали быстрей! Знаешь, какие пробки? Ирина ждёт. Она ненавидит, когда опаздывают. Аня хотела понравиться его семье и в особенности — Ярской, по дороге, не замолкая ни на секунду, выспрашивала, что ей делать и как себя вести, хорошо ли она выглядит. Костя сделал комплимент, хотя длинные рукава компенсировались излишне откровенным на его вкус декольте — но с этим всё равно уже ничего нельзя было сделать, да и ему, пожалуй было всё равно. Единственный пункт, который имел значение, он повторил несколько раз, закрепил, уже припарковавшись на стоянке элитного жилого комплекса, помогая девушке выйти из машины: — В этом доме о детях ни слова. Не вздумай спросить, почему они не завели общего ребёнка или что-нибудь в таком духе, ты поняла? — Поняла, я же не дура, — глаза Ани сверкнули любопытством. — А правда, что там за история? Бесплодие? — Идём, — Костя хлопнул дверцей автомобиля, взял спутницу под локоть. В нём крепла уверенность, что он совершает чудовищную ошибку, но отступать было уже некуда. *** Удушливая семейная идиллия, которую Андрей культивировал с тем же ревностным упорством, что и диффенбахии в зимнем саду, била под дых с порога. Костя пожал руку дядюшке, позволил Ирине прохладное родственное объятие и сделал вид, что не заметил оценивающего взгляда, которым она с ног до головы смерила Зайцеву. Аня шумно и чрезмерно восторгалась картинами, мебелью, каждой занятной безделушкой, словно уже вписывала себя в обстановку — его функциональное, минималистичное жилище давно казалось ей слишком тесным для её далеко идущих планов. Лиза наблюдала со сдержанным интересом, шепнула, проходя мимо: — О! Новая зверушка в нашем зоопарке. Смотри, чтоб не сожрали. За столом Андрей на правах патриарха занял место во главе, Ирина села по правую руку от него, оказавшись напротив Кости. Она приняла на себя роль не почти свекрови — боже упаси от подобных ассоциаций — но радушной хозяйки, первая подняла бокал, мягким, бархатным тоном произнесла: — Добро пожаловать в наш дом. — Кто знает, может быть, однажды — и в семью, — подхватил старший Скворцов, Аня зарделась, пробормотала, что он слишком торопит события, но Костя знал: мысленно она уже примеряла и кольцо, и его фамилию. — Я ведь выросла на вашей музыке, Андрей Викторович, — проникновенно поведала она, чуть подавшись вперёд. — Она прямо за душу берёт. Так жаль, что вы давно уже совсем ничего не пишете… В сгустившейся, почти осязаемой тишине вилка Кости звякнула о фарфор, Лиза поперхнулась салатом, покосилась на отца. Андрей удержал на лице вежливую улыбку, но в глазах промелькнула та самая беспомощность, за которую Ирина и любила его и презирала одновременно. Он писал — и писал много, упорно борясь с ощущением собственной вторичности, за последние годы выпустил два альбома, сложных, инструментальных (критики назвали их старческим брюзжанием) — но так и не смог больше хоть сколько-нибудь приблизиться к успеху хита почти десятилетней давности. Ярская отчасти видела в этом свою вину: будь рядом другая муза, может, он не взлетел бы так высоко, но и не был бы низвергнут с музыкального Олимпа. Она накрыла руку мужа своей, взглянула на него с восторженным обожанием, которое когда-то старательно тренировала перед зеркалом. — Ну почему же, Анечка. Андрей пишет. Просто теперь более нишевые вещи, не для массового слушателя — для настоящих ценителей. Но расширить кругозор никогда не поздно. Я думаю, после ужина Андрюша с удовольствием сыграет нам что-нибудь из нового, если мы попросим. Правда, милый? Мелодия её голоса, тихая, успокаивающая, подействовала на Андрея как анестезия, он развёл руками: — Если только молодёжи будет интересно послушать старика. Аня закивала, торопливо, горячо. Лиза буркнула: — Да ладно тебе, пап, не прибедняйся. Ты ещё ого-го. Костя смотрел на Ирину, спрятавшуюся в роли жены гения, на её ласковые контролирующие пальцы, которые теперь поглаживали предплечье супруга. Он невольно отметил, что она почти не притронулась к еде, только бокал пустел быстрее других. Просто чтобы поучаствовать в разговоре, спросил Аню о недавней съёмке для каталога, та закусила удила и переключилась на любимую тему: — Ты знаешь, отлично отработали. Фотограф знает своё дело. Правда, ассистентка попалась ужасно криворукая. Представляешь, зацепила мне волосы «молнией», выдрала целый клок. А потом платье чуть не порвала. Ну не умеешь ты обращаться с дорогими вещами — шла бы на рынок картошкой торговать. Ирина медленным хирургически точным движением отрезала кусочек мяса. Лицо её не выражало ничего, но внутри уже поднимала голову тощая злая девчонка с полупрозрачной кожей и буйным пламенем волос, которая до встречи с Андреем лет семь корячилась перед такой же самопровозглашённой королевой. Воспоминание вспыхнуло перед глазами — не событие, застывший кадр и жгучее желание по самую жемчужную головку вонзить булавку прямо в поджарую икру Алевтины Слуцкой, тогдашней примы, которая с тем же апломбом говорила обо всех, кого считала ниже себя. Ну что бы сделала эта стерва, пожаловалась бы режиссёру, которым Ярская вертела как хотела? Тогда она не захотела марать подъюбник кровью, только корсет затянула так, чтобы актриса едва могла дышать, и в ответ на её стенания прошипела прямо в ухо: — Жрать надо меньше, корова. Нож скрежетнул о тарелку, эхо прошлого сорвалось с губ: — Корова… Зайцева приняла его за солидарность, радостно подхватила: — Вот и я говорю, корова неуклюжая! Кто её только на работу взял? Всё-таки люди из низов не умеют ценить красоту. Но мы-то с вами другой породы… Костя залпом влил в себя содержимое бокала. Аня закапывала себя так рьяно, что хотелось предложить ей лопату побольше. Раньше он не замечал, как беспросветно она глупа — может, потому что вообще едва ли когда-либо слушал, что она говорит. Породы… Ирина хмыкнула. В кругах, где она теперь вращалась, немногие знали о её дворняжьем прошлом. Да и сама Зайцева, насколько следовало из личного дела, без году неделя как приехала из провинции и не могла похвастаться родословной. Давно ли звезда во лбу, деточка? Она спрятала усмешку в бокале. Такой же хамоватой приживалкой с амбициями её наверняка посчитали в профессорской сталинке Гнездниковых с высокими потолками, да и в огромном, но холодном и напрочь лишённом уюта доме, куда Андрей привёл её знакомиться с родственниками. Это наблюдение Ярскую позабавило. Мальчишка притащил в её дом зеркало, пускай кривое, пошлое, зато честное: «Смотри, Ира. Это ты. Только без мозгов». — Небольшой совет, если позволишь, — улыбка вышла змеиной и глаза остались холодными. — Будь осторожна с людьми «из низов». Никогда не знаешь, когда они будут решать твою судьбу. — В общем, издержки профессии, — неловко закончила Зайцева. — Если это вообще профессия, — вполголоса пробормотала Лиза. — А ты кем хочешь стать? — переключилась на неё Аня. — Лицо у тебя такое интересное, жаль, роста не хватает для подиума. Но фигура отличная, так что спокойно могла бы попробовать себя в моделинге, за фотосессии тоже неплохо платят. Уже можно начать. Хотя с такими родителями ты, наверное, можешь вообще никогда не работать. — Говорила мне Ира, учись, если не хочешь торговать собой, — девочка закатила глаза, поднялась из-за стола. — Знаете, что-то резко пропал аппетит и появилась мотивация заняться своим образованием. Красота — это временно, а тупость — навсегда. Надеюсь, это не передаётся половым путём, а то ты, братец, обречён, — она похлопала Костю по плечу и скрылась в своей комнате. Ярская не сдержала смешок. Андрей поднялся было воззвать дочь к порядку, но Ирина остановила: — Оставь её Андрюш. — Трудный возраст, — он виновато улыбнулся, но сел обратно. — Цветы жизни, сами понимаете. — Она ещё совсем ребёнок, — поддакнула Аня и доверительно сообщила: — Знаете, Андрей Викторович, я вообще считаю, что главное в жизни — это семья. Карьера — это, конечно, важно, но я всегда хотела большую семью, чтобы дом, собака, дети — двое, мальчик и девочка… А лучше трое… Да, котик? Костя под столом обхватил её запястье, сначала мягко, предупреждающе: я же тебя просил. Но Зайцева, и без того окрылённая благостным выражением на лице Андрея, должно быть, сочла это жестом молчаливой поддержки и только распалялась: — Мне кажется, женщина вообще раскрывается только в материнстве. Это и есть истинное предназначение: родить, выкормить, увидеть своё продолжение, воспитывать. А без детей — это не семья. Так, пустоцвет… Костя смотрел, как в глазах Ирины, в приглушённом свете ставших почти чёрными, плясало отражённое пламя свечи, и сжимал пальцы сильнее, большим надавливая туда, где бился пульс, провернул кисть. Аня дёрнулась, пытаясь освободиться, замолчала, наконец, и он, словно очнувшись от морока, тут же отпустил её и ужаснулся тому, как легко оказалось причинить ей боль, как правильно, освобождающе это ощущалось. — Костя… Подлей вина, пожалуйста, — голос Ярской был тихим, спокойным, но она заметила: как напряглись его плечи, как Аня на секунду изменилась в лице, машинально потёрла запястье, натянула рукав. Когда бокал наполнился, Ирина надела свою лучшую фарфоровую улыбку и предложила тост: — Давайте выпьем за то, чтобы каждый из нас знал, кем он является, к чему стремится и когда лучше остановиться. Смотрела она не на Аню — на Костю, и в её взгляде он прочитал предупреждение. — Андрюша, ты обещал сыграть для нашей гостьи, — напомнила Ирина чуть позже. — А я пока украду у вас Константина на пару слов. Не будем портить вам настроение разговорами о работе. Костя скользнул взглядом по лицу Ани — та казалась вполне довольной и вечером и собой, уже и думать забыла о том, что его грызло изнутри — и прошёл за Ириной в зимний сад. Воздух там был влажным, пах землёй и чем-то травянистым. В удалении от навязчивого аромата Аниных духов, от душных застольных разговоров ему сразу стало легче дышать. — Послушай… Меня не надо защищать. Тем более от неё, — Ирина скопировала Анин нервный жест, тронула запястье, и его обожгло волной стыда. — Я не хотел. Она перешла черту, — попробовал оправдаться Костя. — Она? — усмехнулась Ярская. — Она просто хотела понравиться Андрею. И, кстати, преуспела. А ты? Костя промолчал. Ирина взглянула на него в упор: — Не забывай, кем ты боишься стать. И держи себя в руках. Она отвернулась, прошла в глубь, туда, где в углу раскинула разлапистые листья монстера. Не стала включать свет — в полумраке, в приглушённой подсветке для растений ей было спокойнее. Костя смотрел на её резко очерченный профиль и чувствовал себя побитым псом. — Извини за весь этот цирк. Плохая идея. Ирина присела на корточки, просунула руку в зазор между пластиковым горшком и декоративной кадкой, выудила плоскую жестяную коробочку, достала оттуда сигарету, дешёвую бензиновую зажигалку, щёлкнув колёсиком, затянулась и вернула на место. — Лизкины сокровища, — пояснила в ответ на немой вопрос, присела на подлокотник кресла. — Я делаю вид, что не знаю, что она курит. Она — что не замечает, как быстро кончаются сигареты. И всё равно не беру больше одной за раз. Знаю, непедагогично. Зато способствует доверию. Ну что ты там замер? Он приблизился, остановился рядом. Ирина выдохнула облако дыма, стряхнула пепел в кадку. — Если тебе нужно моё благословение — оно у тебя есть. — Ты серьёзно сейчас? — Костя хмыкнул, не веря своим ушам. — Вполне. Она простая. Понятная. Да, бестактная, но любая дворняга со временем способна превратиться в породистую суку, научиться носить ошейники с бриллиантами и не гавкать почём зря, это я тебе на личном опыте говорю. — Но это ведь не жизнь, — Костя, повинуясь неведомому импульсу, двумя пальцами забрал у Ирины сигарету — возражать она не стала — коснулся губами фильтра там, где только что касались её губы, самое большое, что когда-либо мог себе позволить. От дешёвого крепкого табака саднило в горле. — Это компромисс. Семья — всегда компромисс. Если это цена за то, чтобы тебе не лезли в голову — бери и не торгуйся. — Предлагаешь мне её использовать? Ирина фыркнула: — Ты уже её используешь, Скворцов. А так она получит то, чего хотела: статус, цацки, шопинг в Милане. Будет и дальше звать тебя… Как там? Ко-о-отик… — протянула она, поднялась, взглянула насмешливо снизу вверх. Костя прикрыл глаза, сжал челюсти. Слово, вульгарное, пошлое из уст Ани, но теперь произнесённое обволакивающим, чуть более низким голосом Ирины, пропитанное табачной хрипотцой, вызвало мгновенную реакцию. — Перестань, — попросил он. — Да ладно, — хмыкнула она. — Нарожает тебе красивых детишек. Троих? Или пятерых? Главное, чтобы мозгами в тебя пошли, иначе это будет катастрофа. — Не нарожает, — мрачно усмехнулся Костя. — У неё съёмки, контракты. Не захочет портить фигуру. Ярская вернула себе сигарету, докурила до фильтра, спрятав окурок в пустотелой фарфоровой лягушке в горшке рядом — тоже Лизкино ноу-хау. — А этому чудовищу хоть бы хны, — кивнула она на монстеру. — Живее всех живых. Кстати, спасибо что напомнил. Идём, осчастливлю твою Зайцеву. По гостиной разливалась мелодия рояля, в неё вплетался Анин смех — с Андреем они явно нашли общий язык. Ирина вплыла в комнату под финальные аккорды, не забыв поцеловать мужа, осторожно взяла девушку за локоть, отвела в сторону, начала покровительственно: «Раз мы теперь не совсем чужие люди…» — и озвучила предложение, которое Ане не являлось даже в самых смелых мечтах. — Aurum, ты представляешь? — всё ещё не могла поверить Зайцева на обратном пути. — Ты понимаешь, что это значит? Это же совсем другой уровень! Билборды, каталоги, развороты в глянце… Костя делал вид, что сосредоточен на дороге, всё больше молчал, пропуская её восторженный трёп мимо ушей. Он понимал, что брошенный с барского плеча годичный контракт с ювелирным домом означал для Ани: входной билет в высшую лигу, тяжёлый люкс, совершенно другие деньги, полезные знакомства и прямой путь в ведущие модели «ИМЯРек». И осознавал, что имела в виду Ярская: она привязывала Аню к агентству, его — к Ане, впихнула его в клетку, подобную своей собственной, и заперла на ключ снаружи. — Дай руку. Правую, — попросил Костя уже дома. Анна решила остаться на ночь, чего он совершенно не хотел, но нарушать естественный ход вещей не стал. Она даже не поняла, о чём он, и думать забыла о той короткой вспышке боли, пробежавшей от кисти до локтя. Он осмотрел запястье: холёная, тёплая кожа, на которой его ярость не оставила следа — и всё равно поёжился при мысли о том, каким хрупким оно было, как легко было бы сломать его — как что-то заложенное в генах подталкивало его к этому. Осторожно, почти невесомо коснулся губами, шепнул: — Прости меня. Я не должен был. — Да ладно, ерунда, — отмахнулась Зайцева. — Сама виновата, ты ведь предупреждал. Но, кажется, обошлось. Я им понравилась. Спасибо, котик. Она притянула его к себе и в этот момент, он, пожалуй, и правда был готов заплатить за свой покой назначенную цену. Чтобы никто не лез ему в голову, где грозной каменной глыбой возвышалась отцовская фигура, отрывисто выплёвывала: «Щенок». Где другой, вкрадчивый, проникающий под кожу голос издевательски тянул: «Ко-о-отик», отпечатывался дыханием на сигаретном фильтре. *** В зеркале на туалетном столике отражалось спокойное, умиротворённое лицо. Ирина кончиками пальцев вбивала крем в зону под глазами — отбирала у времени право оставлять следы на её коже, прислушивалась к себе. Рябь внутри улеглась: актёры заняли свои места, выучили текст, вопрос улажен. — Они красивая пара, — Андрей подошёл сзади, опустил руку ей на плечо, она прижалась к нему щекой. — Девочка, правда, весьма… непосредственная. — Молодость, — Ирина улыбнулась, лениво, тепло. — Ничего, воспитаем. — Ирка… — Скворцов наклонился к ней, обнял, зарывшись носом в волосы. — Ты помнишь, какими мы были? Как летали, когда только-только влюбились друг в друга? — Конечно помню, милый. Летали, — она поднялась, прижалась всем телом, спрятала лицо у него на груди. Ты — на крыльях любви — я на метле.