1. ОСКОЛКИ ПРОШЛОГО

апрель 2017

Ирина

Сколько дней из тех обещанных «нормальных» уже истекло, Ирина не считала — не считал никто из них, кроме, может быть, девочки, для которой точкой отсчёта стало письмо, имя этой чужой женщины, выведенное родным округлым почерком. Сама Ярская лишь ощущала на своей шее холодное дыхание апреля — в этом году он так и не стал передышкой между стылым зимним оцепенением и пламенем, настигавшим её каждый май. Весна колотилась в ознобе, стоило теплу разлиться в воздухе — ветер запускал ледяные пальцы за шиворот. На асфальте ещё лежали почерневшие, тронутые тлением островки снега. Её ладони оставались тёплыми, но в сердце закрадывалась неясная тревога. Первые отголоски Ирина почувствовала несколько дней назад, когда помощница, поставив на стол чашку чёрного, горького, отрезвляющего кофе, напомнила о конкурсе, который агентство проводило в соцсетях. Инициатива отдела маркетинга тогда казалась весьма удачной: повышение лояльности аудитории, вливание «свежей крови», поиск молодых талантливых иллюстраторов. Двое избранных счастливцев получили бы продвижение и шанс заключить контракт с «ИМЯРек». Основная работа по отсеиванию откровенного мусора и вторичности уже была проделана, Ярской оставалось только пролистать портфолио пятёрки финалистов и вынести вердикт. — Архив уже у вас на почте, Ирина Михайловна, — секретарша застыла у её стола в ожидании, Ирина вздохнула, тронула мышь, пробуждая экран из спящего режима. — Да, Юля. Я посмотрю сейчас. Работы первого участника были предсказуемы до стерильности — едва на них взглянув, она уже могла предположить, какое учебное заведение окончил автор и какую оплату потребует за свой труд. Глянцево, технично, абсолютно мертво. Такие кадры, способные выдавать стабильный результат на четвёрку с плюсом, нужны были в агентству, но не вызывали в ней ничего, кроме скуки. Ирина не ожидала другого и от следующих четверых кандидатов, собиралась машинально пролистать файлы, назвать два случайных номера, но щёлкнув левой кнопкой по второй папке архива, на секунду забыла, как дышать. Пальцы замерли на тёплом пластике, в груди что-то сжалось, заворочалось, потревоженное. Не восторг коллекционера, откопавшего редкую антикварную вещицу на барахолке — въедливый, обволакивающий страх. В развернувшихся на мониторе изображениях не было ничего продающего, они не пытались понравиться зрителю — они хватали его за горло и не давали отвести взгляд. Рваные, резкие штрихи, острые углы, изломанные пропорции, выплеснутая на холст яростная экспрессия — этот почерк был знаком Ирине слишком хорошо. Так выглядела боль, застывшая во времени, запечатлённая в графике. Такие же линии оставляла на бумаге её трясущаяся рука, когда ещё бралась за кисть или перо больше десяти лет назад, до Андрея, до приросшей к лицу фарфоровой маски. Одна из иллюстраций отпечаталась на сетчатке глаз, чтобы промелькнуть потом во сне, оставить после себя лёгкую тошноту. Она изображала птицу — не в свободном полёте, раненую, мечущуюся: разбитое окно, осколки стекла, разбросанные перья — выверенная геометрия агонии. К беде, — пронеслось в голове, в горле пересохло. С точки зрения рекламы это вряд ли чего-то стоило, первым словом, пришедшим на ум — самой верной характеристикой этого стиля — было хтонь. Не продающая, но заставляющая замереть, вглядываться в бездну, пока не заблестят в ответ её голодные глаза. Помощница на краю поля зрения переступила с ноги на ногу, и Ярская, осознав, что до неприличия давно застыла перед монитором, медленно сморгнула наваждение, пролистала папку до конца. Художник был талантливым до дрожи в пальцах — и ей нужен был повод для отказа. Такой нашёлся: папка не содержала персональных данных — ни фамилии, ни телефона, только ссылка на профиль в соцсети: @backfromnowhere. Конкурсант нарушил регламент предоставления работ — формально достаточное основание для дисквалификации. Ирина расправила плечи, решительно кликнула на крестик в правом верхнем углу — сразу задышалось свободнее. Следующие три папки она пролистала почти не глядя — птица всё ещё стояла перед глазами поверх чужих беззубых дизайнов, пастельных оттенков и округлых контуров. — Для первого и четвёртого организуй собеседование с Корнеевым, пусть решает, брать ли их к себе в креативную группу, — Ярская побарабанила пальцами по столешнице, перевела взгляд на секретаршу. — Подготовь пост, и ещё, укажи, что мы безмерно сожалеем, но второй номер сходит с дистанции ввиду несоблюдения требований. Здесь ни имени, ни номера для связи — что это делает в моей почте? — Вы уверены, Ирина Михайловна? Ведь правда необычно, — Юля закусила губу, потупилась, но всё-таки осмелилась перечить начальству. — Там есть ссылка на аккаунт, я могу связаться, дело нескольких минут… — Когда мне понадобится твоя экспертная оценка, я обязательно сообщу, — обрубила Ярская, развернулась на стуле, подставив затылок всем возможным возражениям. — Я не намерена брать на работу человека, который не в состоянии следовать простейшим инструкциям. Это всё. Тем не менее, оставшись в кабинете одна, она вновь открыла изображение птицы, сохранила его в дебрях жёсткого диска, среди прошлогодних отчётов, невостребованных эскизов, там, где взгляд не цеплялся бы за него ежедневно, отдавая себе отчёт в том, что не имеет права использовать его без договора, и всё же не в силах окончательно отпустить. Пернатое, сотканное из перепутанных линий, продолжало клевать Ирине мозг и дома, и за ужином, вглядываясь в ссутулившуюся над экраном в ладони фигурку Лизы, она, неожиданно сама для себя, протянула руку, попросила: — Дай на секунду. Девочка прижала телефон к груди, как мать прижимает дитя, Ирина хмыкнула: — Не бойся, лезть в твои секреты не буду. Посмотрю один аккаунт. Ты ведь из соцсетей не вылезаешь. — Давай и тебя зарегистрирую, — проворчала дочь. — Даже у папы есть страница, а он тот ещё бумер. Ну кто у тебя там, первая любовь? Девочка тапнула по иконке приложения, протянула Ирине своё главное сокровище. — По работе, — рассеянно отозвалась Ярская, вбила в поиске: backfromnowhere. Вернувшийся (вернувшаяся?) из ниоткуда. Профиль полнился той же графичной первобытной тьмой, но был абсолютно анонимен. Среди существ с острыми клювами, зубами, когтями и человеческих портретов — таких же неуютных и угловатых — не было ни одной личной фотографии, никаких ссылок и имён. Пара тысяч подписчиков, в подписках — сплошь страницы других художников, студии дизайна, и, конечно официальная страница «ИМЯРек». Просто паранойя, успокоила себя Ярская. Мало ли в стране талантливых невротиков? — О, прикольно, — Лиза заглянула через плечо, забрала телефон из рук мачехи. — Подпишусь. Предчувствие катастрофы, плотное, осязаемое, давило на Ирину только сильнее, и в ближайший выходной в попытках избавиться от него, сбросить накопленную за зиму негативную энергию, она отправилась в салон, из дверей которого вышла уже обновлённой. — Весна, захотелось перемен, — объяснила Андрею. Муж, хоть и любил пропускать сквозь пальцы её медные пряди, оценил и строгое каре, целовал открытую шею и шептал, как она красива. Но зеркало смеялось: побрейся хоть налысо, но не надейся, что больше не увидишь в отражении своё прошлое. Тревожные электрические импульсы зарождались в затылке, прокатывались по позвоночнику и заканчивались лёгким покалыванием на кончиках пальцев. Ярская держала спину ещё ровнее, чем всегда, ещё быстрее стучали по офисным коридорам её каблуки, а в голосе звякало железо. Она пристально всматривалась в лица клиентов и случайных незнакомцев, но никак не ожидала, что судьба нанесёт удар прямо в их просторной светлой гостиной, руками её кроткого предсказуемого супруга. Андрей и подавно не мог представить, что обычная папка, стопка скреплённых канцелярскими зажимами листов А4, которую он даже с некоторой гордостью возложил на журнальный столик перед женой, способна подорвать само основание их брака. — Вот, предложили новый проект, — Скворцов напустил на себя равнодушный, почти скучающий вид, но Ирина прекрасно понимала, что в нынешнем положении — забытый стареющий гений при жене-акуле — он готов был ухватиться за любую возможность побыть востребованным. Она уже входила в роль музы и кризисного менеджера одновременно, просчитывала в голове вероятные сценарии: с одной стороны, муж при деле — это хорошо; с другой, если — когда — он в очередной раз провалится, упадёт в самокопание ещё глубже. — Так… — она обратилась в слух, придвинулась ближе, взглянула, как умела, снизу вверх с должным пиететом перед творцом: — И что это будет? — Веник позвонил. У него есть пьеса на примете, собирается поставить. Хочет, чтобы я написал музыкальное оформление. Веня Истомин. Ирина хмыкнула, по губам скользнула кошачья улыбка. За последние десять лет они едва кивали друг другу, оказавшись в одной комнате, но с репертуаром театра Ярская была знакома. Ей не нужно было открывать папку, чтобы уверенно сказать: внутри очередная заумь с претензией на высокое искусство — настоящего авангарда Вениамин боялся, классика вгоняла его в тоску. А ещё она знала, что старый приятель Андрея постарается сгладить углы и поберечь хрупкое творческое эго. — О чём история? — спросила она без особого интереса, скорее по привычке контролировать всё, что попадало в их дом, ожидая услышать избитый сюжет: какие-нибудь новые Ромео и Джульетта в декорациях мегаполиса — и Скворцов, опустившись на край кресла напротив, подтвердил её догадки. — О любви, тема вечная. Девушка и юноша из разных миров, она врывается в его жизнь, переворачивает с ног на голову, а потом так же внезапно исчезает. Героиня сложная, противоречивая, непредсказуемая, как шаровая молния. Но герой вопреки всему в неё влюбляется, и это настоящее, светлое чувство. Мне кажется, я уже это слышу. Ирина отметила, что глаза его загорелись тем специфическим огнём, которого она не наблюдала в нём уже давно — кто бы ни написал эту пьесу, ему удалось вернуть Андрею вдохновение. — А автор? — вскользь поинтересовалась она. — Некий Герман Сабуров. Веник говорит, псевдоним. Никто в театральной тусовке его не знает, он долгое время жил за границей. То ли историк, то ли филолог. Но Ира, как он пишет! Сабуров. Что-то поскреблось на задворках памяти, но так и осталось неузнанным. И фамилия, и папка до поры пребывали вне зоны её внимания, Ирина только кивнула Андрею, механически произнесла, что верит в его гений, вернулась мыслями к агентству. Назревал запуск кампании мыла и стиральных порошков, надо было проверить клиента, чутьё подсказывало, что заказчик нечист на руку, хотя слоган вышел бы неплохой: «Отмоем ваши грязные денежки»… Шедевр современной драматургии с довольно пошлым названием «Осень напоказ» вполне мог подождать до того момента, когда она вместе с остальными зрителями займёт своё место в партере. Но в той особенной ночной тишине, которая пролегала водоразделом между музыкальными снами Андрея и лязгом металла в её битве с реальностью, Ярская всё же решила его прочесть: уже плеснула в бокал немного коньяка и не хотела мешать с таблетками, а ничто не заставляло её зевать так, как банальные любовные истории. С ногами забравшись в глубокое кресло, Ирина сначала скользила взглядом по страницам, не вчитываясь: Он и Она без имён, абстрактный Город, театральное безвременье. Он — одухотворённый интеллигентный юноша, цитирующий Мандельштама и Северянина, она — оторва, завернувшая своё хрупкое сердце в слои цинизма, на его попытки читать ей стихи смеющаяся: «Заткнись и поцелуй меня». Андрей оказался прав: автор умел ухватить суть, и несколько страниц спустя сцены начали оживать перед глазами, приносили с собой лёгкий ностальгический привкус её юности. Она и себя узнавала в этой грубой, острой на язык девчонке: сколько таких дурочек приезжало в столицу и влюблялось в рафинированных самодовольных мальчиков вроде героя за возвышенный слог и красивые глаза. Но уже к середине пьесы масса совпадений стала критической для того, чтобы считать их случайными. «Мы друг другу душу в мясо раздерём, но это уже необратимо», — говорила Она, сжимая Его руку на скамье в парке. В жизни было немного по-другому, сказано это было в темноте на смятых простынях, и последующий ехидный вопрос: «Что, желание трахаться оказалось сильнее экзистенциального ужаса перед моей энтропией?» — драматург решил опустить, но манеру сочетать дворовое хамство с книжными терминами, которые та 17-летняя Ирка, как губка, впитывала из томиков его домашней библиотеки, своей героине передал. Из горла вырвался то ли стон, то ли хрип, в груди стало тесно. Ирина залпом допила содержимое бокала, встала налить ещё, не выпуская папку из рук, листала дальше. Ей не нужно было останавливаться на каждой реплике, едва зацепленные взглядом, они звучали в голове голосами из прошлого. Автор ничего не придумал — он включил воспроизведение на диктофоне собственной памяти и записал под диктовку. Перевернув страницу, она уже знала, что на следующей прочтёт стихи — свой первый и единственный поэтический опыт, не предназначенный для чужих глаз, только для него одного: Между ветками берёз Мелкий дождик скачет. Это осень не всерьёз, Так всерьёз не плачут. Это осень напоказ: Захотят — поверят. Будто просит молока Хитрый кот под дверью. Та девчонка декламировала, сбиваясь, стыдясь этого глупого, детского, наивного порыва среди портретов великих литераторов прошлого, как стеснялась своих обломанных ногтей, потрескавшихся губ и штопаной юбки: «Ты же знаешь, я о высоком не умею. Только про кота, который жрать хочет». Её возлюбленный, профессорский сынок сказал тогда, что это самое искреннее, что случалось с ним в его правильной, расписанной на целые главы вперёд жизни, поклялся, что будет любить её всегда, напомнил, что ещё там, на первых страницах, она обещала ждать его каждый день, даже если их разлучит судьба. Дочитывала, опустившись на подлокотник кресла, сгорбившись над текстом, с той кривой ведьминской полуухмылкой на лице, которую боялись даже налоговики. С этой страницы их с драматургом версии реальности решительно противоречили друг другу. Сабуров — ну конечно, девичья фамилия его матери, за кого ещё мог спрятаться маменькин мальчик Юрочка — написал сцену, в которой Андрей, должно быть, видел катарсис и высшее проявление любви, но Ирина — дешёвую подделку, рекламный суррогат, призванный замаскировать трусость под искусство. В пьесе был дождь, мост и красивое расставание. Она бросала Его сама, выдавала длинный проникновенный, насквозь фальшивый монолог, главной мыслью которого было: «Ты не сможешь вечно любить меня такую. Терпеть вонь дешёвых сигарет, скандалы, мат и прочий инфернальный треш, из которого я состою». Благородно отпускала, не желая пачкать своей грязью, и они расходились по разным берегам, поцеловав друг друга на прощание. Под занавес за сценой вновь звучали реплики из первого акта: — Я буду искать тебя. Где бы ты ни была, сколько бы лет ни прошло. Я тебя найду. — Я обещаю ждать, каждый день. Автор в порыве интеллектуальной мастурбации на собственное великодушие — на это светлое чувство к дворняжке из подворотни — содрал с неё кожу, выпотрошил и, набив высокопарными аллегориями, собирался выставить под софитами на потеху зрителю. Ярская помнила, что было на самом деле. Он просто исчез. Не пришёл на свидание, перестал отвечать на звонки, будто она и вовсе придумала его себе. Когда, наступив на хвост собственной гордости, она поднялась по высоким ступенькам на пятый этаж, нажала на кнопку звонка, навстречу вышла женщина в шёлковом халате, презрительно поджала губы, взглянула на неё из-под очков в позолоченной оправе и даже на порог не пустила, велела больше не появляться. «Юрочка уехал, детка. В свадебное путешествие. С Женечкой. Хорошая девочка, из нашего круга. Не надо тебе искать его, вносить в их гармонию свой… диссонанс. На таких, как ты, не женятся». Захлопнула тяжёлую дверь перед её лицом и вряд ли сказала сыну, что «его девка» приходила снова, месяц спустя, ещё один, последний раз и сообщила, что беременна. Гертруда Эдуардовна Гнездникова, Сабурова в девичестве, порылась тогда в кошельке и протянула ей пачку купюр: «Делай аборт». Она не взяла — и самоуважение не позволило, да и по срокам уже пролетела. Ну и дура, надо было брать, думала сейчас Ирина, сползая с кресла на пол, обхватив колени руками. Хоть что-то поимела бы с этой семейки. Купила бы куртку на зиму, или сапоги, или еды, в конце концов. Ирина Михайловна Ярская, генеральный директор рекламного агентства, жена известного композитора, уже лет 20 не плакала из-за мужчин. Но сейчас вместо неё была 17-летняя Ирка, чью боль «Герман Сабуров» вытряхнул на страницы своего текста, выла, некрасиво, гортанно, зажимала рот ладонью, чтобы не разбудить домашних, скулила, впиваясь зубами в костяшки пальцев и проклинала всех своих обидчиков: сдохнисдохнисдохни. Не Андрея — тот оголённый провод в человеческом обличье не был ему знаком. Глядя на жену, он слышал совсем другую мелодию. Но костью в горле встали чёртов ублюдок Гнездников и его мамаша, которая любезно взяла на себя труд вынести за сыном мусор. И сукин сын Веня Истомин, который за кулисами годами слушал её пассажи о том, что «кризис театрального бюджета на костюмы обширнее, чем жопа Слуцкой» и спорил на бутылку коньяка, что костюмерша не сможет за оговоренное время заучить наизусть текст со случайной страницы (всегда проигрывал) — почему он вдруг решил, что втянуть Скворцова в этот спектакль — хорошая идея? Ирина не знала, сколько так просидела на полу, раздавленная, униженная, раскачиваясь вперёд назад, пока ярость не выжгла её изнутри, оставив пустую оболочку. Но когда рассветная серость тронула небо за окном, слёзы уже высохли. Ледяная вода и крем под глаза — действенный, на сей раз её реклама не врала — сгладили следы бессонной ночи, хоть и не скрыли полностью. Ярская собирала образ с особым тщанием: контраст между героиней «Осени напоказ» и нынешней ипостасью должен был быть ошеломляющим. Не без удовольствия отметила, что увидев на пороге своей «трёшки» её — при таком муже и в таких туфлях — Гертруда Эдуардовна бы лично бросилась стирать грязь с её подошв. Тогда отвергнутая девчонка, конечно, запихнула бы пачку купюр — непременно толще и в валюте — прямо ей в глотку: «Съела, старая стерва?» Ирина регулярно представляла эту картину в моменты триумфа: примеряя свадебное платье, появляясь под руку со Скворцовым в эфире телепередачи, которую мать Юрия никогда не пропускала, перебивая пенсионерские сериалы, которые та наверняка смотрела, своими рекламными роликами. На кухне пахло свежесваренным кофе, Андрей, по-утреннему безмятежный, взъерошенный, выстукивал по столешнице пришедшую к нему во сне мелодию. — Ты какая-то бледная, Ириш. Неужели так и не ложилась? — он поднял на неё взгляд и впервые увидел в её лице что-то чужое, отчего его музыкальные руки замерли и безвольно легли на стол. — Мыльный тендер не даёт покоя? — Запуск кампании, — машинально поправила она, налила себе чашку и заняла привычное место напротив. Пальцы била крупная дрожь, фарфор стукнул о блюдце, резанув острый слух Скворцова. — Начала эту твою… «Осень напоказ», — голос прозвучал суше, чем Ирина рассчитывала, она прокашлялась, сделала глоток, не почувствовав вкуса. — Знаешь, ты прав, там есть фактура, надрыв… Я возьму на работу, дочитаю в обед. Скажи… а с автором ты уже разговаривал? Она спросила будто мимоходом, с нарочитым безразличием, но затравленная скулящая нотка прорвалась вдруг настолько явственно, что Андрей удивлённо моргнул. — Нет пока, но Веник сказал, что на днях он будет в театре, там и познакомимся. Что-то не так? — Нет, всё так, — Ирина выдавила улыбку. — Любопытно, что за человек мог написать такой… живой текст. Она торопливо засобиралась, оставив чашку почти нетронутой, Андрей медленно кивнул, провожая взглядом её суетливые движения. В первый раз за прошедшие десять лет его кольнуло острое подозрение: он чего-то не знает — почти ничего не знает об этой женщине. Уже в машине, на заднем сиденье — в таком состоянии нельзя было садиться за руль — Ярская, откинувшись на кожаный подголовник, пыталась выровнять дыхание. Нужно было немного успокоиться. Ей был необходим свидетель — кто-то, кто сказал бы ей, что всё это не бред её больного подсознания, что мародёр, вскрывший могилу её, казалось, навсегда похороненного прошлого, заслуживает быть уничтоженным. Кто-то, кто смог бы без простенького стишка, без воспоминаний, которым никогда нельзя верить до конца, узнать её в этой достоевщине из подворотни. Ирина уже решила, кого назначит на эту роль.

Костя

Голова раскалывалась с самого утра: от апрельских погодных качелей, от непрекращающегося гудения телефона, оттого, что прошлым вечером он сам, по доброй воле совершил то, что теперь грозило пожизненным заключением бок о бок с Анной Зайцевой: сделал ей предложение. Без всякой полагающейся по случаю мишуры: никаких музыкантов, роскошного ресторана, пышного букета — не было даже кольца, кольцо Костя пообещал ей потом, когда всё будет официально. Ничего, чем новоиспечённая невеста могла бы похвастаться в соцсетях, о чём двоюродная заноза тут же доложила бы Ярской. Ирину он хотел поставить перед фактом, когда заявление уже будет в загсе, когда не будет пути к отступлению: «Приходите с Андреем на свадьбу 7 июля». День, Анечка, конечно же, выбрала сама, и уже давно: едва ли не в первую неделю знакомства высчитала по лунному календарю или по их астрологической совместимости. Она досадовала, что 07.07.07 — судьбоносные «три семёрки», которые связали бы их безоговорочно и на всю жизнь — давно осталось позади, десять лет назад они оба были ещё подростками. Костя спрашивал себя, не тогда ли в самом деле он курил у окна и полушутя предлагал дядюшкиной избраннице дождаться его, чтобы он сам мог на ней жениться. Впрочем, несмотря на всеобъемлющую преданность цифрам и точным наукам, память на даты неизменно его подводила. За этот год Костя трижды рвал с Зайцевой навсегда — когда приторная сладость её парфюма заполняла лёгкие, и он чувствовал, что задыхается — и каждый раз возвращался обратно — когда случайные знакомства не приносили облегчения, а в мыслях становилось слишком много Ирины, льдистой синевы её глаз, настоящего хриплого смеха, когда он вспоминал её ладонь на своей груди, и сердце тут же начинало колотиться быстрее. Анины истерики были предсказуемы, Аня не лезла ему в голову и мирилась с тем, что он постоянно пропадает на работе, что так и не предложил съехаться. Контракт с ювелирным брендом и близость к «верхам» компенсировали многое. Теперь он решил сдаться — к чему оттягивать неизбежное, какой у него ещё был выбор? Они договорились встретиться у загса в обед, и по этому случаю Костя надел абсолютно новую рубашку и пытался выбросить из головы прилипчивую песню о съеденном паспорте — исполнитель, благодаря связям Андрея, когда-то стал одним из первых клиентов «ИМЯРек». Зайцева добивала очередью всплывающих уведомлений: Котик, только не опаздывай! — череда сердечек и смайликов с влюблёнными глазами, и тут же: Не забудь купить цветы! Костя вбил в телефон напоминание, но так и не смог вспомнить её любимые — решил, что подойдут красные розы, вечная классика, такие же банальные и пошлые, как весь их роман. Таблицы на мониторе двоились перед глазами, он отвёл взгляд, устало потёр переносицу и замер, заметив Ирину, оцепеневшую в дверном проёме. Обычно Ярская перемещалась по офису с энергией штормового ветра, чужие двери распахивала рывком, и нынешняя обманчивая тишина показалась ему дурным предзнаменованием. — Доброе утро. Что стряслось? — Костя оглядел её безупречно собранный силуэт, от которого фонило нервным напряжением, руки, сжимавшие непримечательную картонную папку — критическая ошибка в документах? Ирина, проигнорировав приветствие, шагнула внутрь, аккуратно прикрыла за собой дверь, замок сухо щёлкнул. На эту нарочитую сдержанность растрачивала остатки самоконтроля, но в лице, когда она подошла ближе, он уловил отголоски прошлогоднего майского безумия. — Прочти это, — она брезгливо швырнула папку на стол, отряхнула руки, будто касалась чего-то липкого. — Сейчас. Костя перелистнул пару страниц: не налоговая декларация, не запоротые макеты для «мыльного» заказчика — драматический опус за авторством некоего Германа Сабурова. — «Осень напоказ», — хмыкнул он. — Что это? — Наш с тобой гений собирается писать музыку к этой пьесе, — Ярская поджала губы, вперилась в него сверлящим взглядом. — Пытаешься меня к искусству приобщить? — Костя страдальчески поморщился, попытался отмахнуться от бездны, которая уже начинала его затягивать. — Ирин, давай потом? Обещаю, я приду на спектакль, но сейчас голова пухнет. Квартальный отчёт, смета для мыла… — Подождёт. Бросай всё и читай. От начала и до конца, — в голосе звякнула металлическая адреналиновая нотка, Ирина припечатала папку ладонью, на миг склонилась ближе, удостоверилась, что он понял: возражать бесполезно. Не дождавшись ответа, развернулась на каблуках и вышла. Костя слушал её шаги в коридоре — сегодня они сбивались с привычного ритма. Он мог бы бросить папку в ящик стола, соврать, что прочёл, отделаться общими фразами: «Концептуально, глубоко, но чересчур претенциозно, второй акт слегка затянут». Не хотел признаваться себе, что и Аня, и загс, и квартальный отчёт в мыслях уже выцветали, теряли всякую значимость, потому что по-настоящему важным оставалось только одно: сейчас он был нужен Ирине. По позвоночнику пробежала холодная волна, телефон в очередной раз прожужжал, и Костя, даже не взглянув на высветившуюся гирлянду смайликов, перевернул его экраном вниз. Он знал о том, что до встречи с Андреем Ярская работала в театре — Вениамин их, кажется, и познакомил — но раньше не замечал за ней такого интереса к проектам мужа. За этой пьесой стояло что-то ещё — личное, болезненное, возможно, как-то связанное с той тайной, которую она однажды ему доверила. Это был экзамен, и внутренне осознавая, что на страницах его может ждать всё что угодно, кроме до тошноты предсказуемого будущего с Зайцевой, что в обед он не поедет подавать никакое заявление, Костя готовился его пройти. Сначала он читал по диагонали, как привык просматривать объёмные контракты, сканировал текст, выхватывая суть, структуру, но довольно скоро за буквами начала проступать жизнь, эстетичная в своём уродстве, изломанная, подлинная. Вдруг споткнулся о реплику героини: что-то показалось знакомым — не формулировка даже — интонация, ощущение. Она говорила герою: «Ты мучаешь меня, мучаешь — я с этой любовью все внутренности выблюю, но ничего, ты потом об этом напишешь свои лучшие стихи». Вспыхнуло в памяти: за барной стойкой «Веритаса» — Ирина, слегка перебравшая, пустившаяся в рассуждения о своём браке со старшим Скворцовым: «Я мучаю его — но ничего, так и пишут самые искренние песни». Стоило один раз почувствовать в девчонке из пьесы Ирину — и он уже не мог перестать видеть это, цеплял случайные обрывки фраз, сличал с ней сегодняшней, много лет спустя. Героиня спрашивала: «Как это будет по-умному — винегрет из противоположностей?» Книжный мальчик предлагал: «оксюморон», «эклектика». Она смеялась: «Сало, мёд, говно и гвозди — так у нас говорили. Вот она, наша любовь». Костя вспомнил: не далее как позавчера ровно то же определение с усталым смешком пробормотала себе под нос Ярская в ответ на блеяние креативщика, который этой «эклектикой» пытался оправдать мешанину стилей в макете. Сабуров запечатлел её информационный голод, всеобъемлющий и бессистемный, привычку хватать по верхам, вплетать вычитанные обороты в повседневную речь. Описанная им 17-летняя провинциалка громоздкими книжными конструкциями пыталась придать себе веса, доказать, что сложнее и глубже той грязи, из которой вышла и в которой выживала. Теми же выражениями сыпала Лиза — едва ли не в лицо называла Аню «когнитивно необременённой», повергая отца в замешательство — и Костя теперь как никогда ясно видел, от кого двоюродная сестрица переняла этот лингвистический багаж. За годы его знакомства с Ярской построение её фраз плавно изменилось, она в совершенстве овладела диалектом столичной элиты, словно впитала его с молоком матери и отшлифовала в престижных учебных заведениях. Но главным её инструментом по-прежнему оставался диссонанс, просто произошла инверсия. Сидя во главе стола в переговорной, она могла 15 минут убаюкивать глав отделов шёлковым, чуть скучающим тоном, обтекаемыми формулировками, а затем оглушить расслабившуюся жертву хлёстким: «Текст ролика — дерьмо, переделывайте». Однако самые жёсткие оскорбления подавала под соусом из комплиментов, приправленных сарказмом. Костя недавно стал свидетелем того, как Ирина распекала зама, вместо утверждённого макета отправившего клиенту черновики. Откинувшись в кресле, она смерила его долгим изучающим взглядом, протянула наконец: «Знаешь, Толя, даже завидую. У тебя удивительно функциональная психика, я бы даже сказала, энергосберегающая: никаких лишних извилин и критического переосмысления реальности, только незамутнённая вера в собственные силы. Потрясающая экономия ресурсов головного мозга». Ливнев краснел, потел, так и не нашёлся с ответом, взмахом руки Ирина отослала его прочь, а вслед бросила: «Шкаф с пустыми антресолями». Застал он и переходный период, когда великая и ужасная Ярская, оставшись наедине с ним — с человеком, которого считала достаточно безопасным, чтобы не притворяться — в приглушённом свете офисных ламп сбрасывала туфли, опускала плечи и снижала слог. Костя говорил с ней о финансах, она хмыкала: «Венчурные инвестиции? Ставим на полудохлую лошадь и надеемся, что придёт к финишу первой?» Та же манера пронизывала пьесу Сабурова. Героиня находила в стихах героя строчку из Есенина, тот объяснял: оммаж к классике, диалог с великими через поколения. Она язвила: «Оммаж? То есть не слямзил, а вдохновился? Весь твой диалог только о том, что тебе самому нечего сказать». Но главное, что Костя понял — отчего помимо воли пальцы сжимались в кулак и стискивались челюсти: она его любила. До одури, до потери себя, так, как никого ни до ни после. Заворачивала свою любовь, как рыбу в газету, в эти грубые насмешки, в слова об обречённости их союза, но она всё равно проступала масляными пятнами поверх напечатанного текста в каждой реплике. Проливалась кровоточащими стихами во втором акте: неумелыми, первыми, идущими от самого сердца. Костя читал их, и тошнота подкатывала к горлу — оттого, что самое искреннее, живое, чистое, что Ирина могла кому-либо предложить, было уже вручено адресату, уничтожено и развеяно по ветру. В ней больше не было и не могло быть подобного чувства — ни для Андрея, привязанность к которому Ярская выдавала в гомеопатических дозах, ни, тем более, для него самого. И автор, высокомерный павлин, не просто шепнул об этом кому-то — растрезвонил всему свету на страницах своей гнилой рукописи. Последние сцены Скворцов пробегал глазами с брезгливой усмешкой на губах, уже предполагая, кем был этот Сабуров, как бы его ни звали на самом деле, и чем в реальности закончилась история для той влюблённой девочки. Драматург сделал её сильной и великодушной, чтобы умолчать о собственной трусости, но Костя, натасканный на поиск двойной бухгалтерии и дутых цифр, сразу почуял фальшь. Автор пытался списать огромный эмоциональный долг на благородную жертву героини, но Ярская не ушла бы на пике уязвимости, вывернув душу наизнанку — выгрызла бы право оставаться рядом, как добивалась всего, чего хотела, даже если бы это стоило жизни им обоим. Может быть, однажды разочаровалась бы и покинула его без сожалений, без прощального монолога, раз и навсегда исчезнув, но не так и не в этот момент. В финале пьесы было не больше правды, чем в его собственных попытках убедить себя, что он может быть счастлив с Зайцевой. Костя перевернул страницу, медленно выдохнул, взял в руки телефон и, не обращая внимания на уходящий вверх столбик непрочитанных сообщений, напечатал: «В агентстве форс-мажор. Не приеду». Не добавил «прости», не стал дожидаться, пока появятся две синие галочки, даже не отключил устройство, кинул в ящик стола. Пиджак остался на спинке стула, в кармане лежал паспорт, постановка штампа в который откладывалась на неопределённый срок. Костя вышел в коридор, агентство гудело, как потревоженный улей, не подозревая, что их королева медленно сходит с ума. Папка жгла пальцы, пьеса разъедала разум. В приёмной Ирины секретарша с красными от недавних слёз глазами шмыгала носом и перекладывала бумаги из одной стопки в другую — больше для видимости. Он остановился у стойки, заговорил тем участливым вкрадчивым тоном, от которого у стажёрок подкашивались колени: — Юленька, солнце моё, довела тебя наша железная леди? Юля мотнула головой, потом, покосившись на дверь, робко кивнула. — Совсем бледненькая. Иди, прогуляйся, выпей кофе в кофейне, съешь большой кусок торта, подними себе настроение. — Не могу, — девушка вздохнула. — Ирина Михайловна сегодня не в духе. Она меня убьёт. — Я прикрою. Меня — не убьёт, ты мне веришь? Ну-ка, что у неё сегодня? — Костя перегнулся через стойку, развернул к себе экран ноутбука, на котором было открыто расписание Ярской. — Встречу с Гуськовым в 13:00 переводи на меня, ладно? Вечернюю планёрку — на Ливнева. И вообще, все её сегодняшние звонки сразу переадресуй на мой рабочий, договорились? Всё, иди. Юля глядела на него с сомнением. С одной стороны, хотелось убраться подальше от источника тихого радиоактивного невроза в лице начальницы, да и Скворцов считался вторым человеком в агентстве. С другой, малейший риск обрушить на себя гнев рыжей мегеры в такие дни ощущался хуже смерти. — Не обсуждается, Авдеева, — с мягкой, но непререкаемой уверенностью отчеканил Костя, захлопнув перед ней ноутбук. — Ирину Михайловну я беру на себя. Чтобы часа полтора я тебя здесь не видел. Беги. — Спасибо, Константин Алексеевич, — секретарша промакнула глаза салфеткой, подхватила сумочку и торопливо зацокала каблуками прочь по коридору, не дожидаясь, пока он передумает. Избавившись от неё, он прислушался — из кабинета Ярской не доносилось обычного сопровождавшего работу фонового шума: шагов, звяканья ложки о кофейную чашку, гула принтера, голоса, раздававшего инструкции по телефону — мёртвая тишина. Тронул ручку двери — не заперто. Внутри ждал полумрак, расчерченный полосами пробивавшегося через опущенные жалюзи света. — Отослал прочь твою помощницу, — Костя притворил за собой дверь, обогнул стол, остановился совсем рядом с креслом Ирины, в котором она сидела, подтянув к груди колени, по-птичьи сгорбившись — маленькая, тонкая, совсем не похожая на владелицу многомиллионного бизнеса, куда больше — на ту изломанную девчонку, чьё окровавленное, ещё пульсирующее сердце он только что в течение часа рассматривал под лупой глазами Германа Сабурова. Бросил папку на столешницу, присел на край — Ярская не шелохнулась: этот текст сократил дистанцию между ними куда сильнее. — Прочитал? — спросила она тихо, почти одними губами. Костя кивнул. — Что скажешь? — Сильный текст. Правдоподобный. Финал только халтурный, — ответил он, глядя в тёмные провалы глаз на бледном лице. Ирина дёрнула плечами: — Всё? — Нет, — он выдержал паузу. — Ты знакома с автором? — С чего ты взял? — она вздёрнула подбородок, пронзила его ледяным испытующим взглядом, Костя усмехнулся. — Он тебя, по крайней мере, изучил очень хорошо. Здесь в каждой строчке ты. Весь твой «зов бездны» и словесный винегрет. И Андрей окончательно свихнулся, если собирается с этим работать. — Андрюша… — Ирина хмыкнула, спустила ноги на пол. — Он нормальнее нас всех. И я сама сделала всё, чтобы он никогда не знал меня с этой стороны. Слышит в заключительной сцене свои скрипки или виолончель. Катарсис, мать его. А ты? — А я там вижу брехню и графоманию, — в тон ей ответил Костя. — Твой Сабуров или как там его — он ведь ничего не придумал, писал как было, и тут вдруг такая фальшь. Ярская прищурилась, обхватила плечи руками, словно удерживая себя от распада: — И как? Как было? Чем их история закончилась? Расскажи свой финал, если этот тебе не по душе. Её глаза, в полутёмном кабинете казавшиеся почти чёрными, лихорадочно блеснули. Костя мог бы скормить ей мягкую полуправду о мужском предательстве, сказать то, что она хотела бы услышать, но в конце концов Ирина Ярская презирала жалость во всех её проявлениях. Этот гнойник должен был быть вскрыт. — Он почти угадал, сам того не зная. Героиня действительно ушла — и именно с такими мыслями: чтобы не утянуть на дно, не утопить в своей грязи — что так всем будет лучше. Только не было ни моста, ни дождя, ни монолога… Ирина набрала воздуха в лёгкие, чтобы что-то сказать, Костя выставил руку перед собой, не дал ей перебить: — Подожди. Были длинные больничные коридоры, была отказная. Она не от мужчины ушла, а от их общего ребёнка. Ты бросила свою дочь, Ира. И именно поэтому тебе сейчас так паршиво. Не из-за него. Из-за того, что ты до сих пор не можешь себя за это простить. Ярская издала не то смешок, не то всхлип, качнулась вперёд, тяжело уронила голову ему на плечо, спрятав лицо на груди. Костя застыл, боясь пошевелиться. Отчаянно, до дрожи хотелось опустить ладонь ей на затылок, зарыться пальцами в коротко остриженные волосы, вжать в себя эту потерянную девчонку в теле взрослой женщины, но он только осторожно, едва касаясь, дотронулся до её спины между лопаток. — Он вернулся. Мой Юрочка. Я-то надеялась, давно сгинул вместе со своей мамашей, — голос её был ломким, надтреснутым, дыхание обожгло кожу сквозь тонкую ткань рубашки. Костя шею бы свернул этому Юрочке за то, что заставил Ирину звучать так, и одновременно был даже в какой-то степени признателен ему за возможность на короткий момент стать её якорем, размыть пролегающую между ними границу. Рядом с ней не болела голова — или он переставал это замечать. И если бы много лет спустя его попросили написать о ком-то важном для него, он в деталях запечатлел бы этот момент: запах её волос, тяжесть её лба на своём плече, каждое слово, каждое движение ресниц — и уже теперь не сразу смог бы ответить, во что была накануне одета Аня или какого цвета у неё глаза. — Я его уничтожу, — упрямо выдохнула Ярская. — Пожалеет, что приблизился к моему мужу с этой своей поганой пьеской, что вообще русский язык не забыл. — Добьёшь лежачего? — пробормотал Костя ей в макушку. — Что это, Скворцов? Мужская солидарность? — Ирина отстранилась, вскинулась, скрестила руки на груди. — Ты его ещё пожалей. — От лица всего нашего мудацкого сообщества, скажу тебе, Ир… — он вгляделся в её лицо, с удовольствием отметил, что в глазах разгорается искра деятельного негодования. — Ни один мужик не будет столько лет таскать в себе такую память о женщине, которая была ему безразлична. Он же тебя здесь на молекулы разложил: интонации, фразы, стихи эти… Значит, ему есть что тебе сказать. И неужели на всю Москву не нашлось другого театра, другого композитора, кроме Андрея? Он знал, что ты прочтёшь его опус, и приманивает тебя на этот подлог в финале. Да он на коленях к тебе приполз, уж не знаю, любовь выпрашивать или прощение. — На коленях, значит… — протянула Ирина, по её губам пробежала хищная удовлетворённая ухмылка. — Это хорошо, не так больно будет падать. Она рывком поднялась с кресла, заметалась по кабинету, нажала на кнопку — жалюзи медленно поползли вверх. Костя отступил к стене, наблюдая, как Ярская возвращается к привычному образу: многих такое её состояние пугало, но он знал, что настоящая буря осталась позади. — Знаешь, что сделала бы любая нормальная женщина? — спросил он, остановившись за её правым плечом, когда Ирина, нашарив в сумке косметичку, вернулась на место, начала поправлять макияж. Поймал её взгляд в маленьком зеркальце, пояснил: — Отправила бы эту макулатуру в шредер и думать о ней забыла до премьеры. А потом надела бы лучшее платье, пришла бы под руку с супругом и сидела в первом ряду. Посмотрела бы на этого своего Юрочку как на незнакомца. Это бы точно его сломало. — Я — не нормальная женщина, ты ведь читал, должен понимать, — скривилась Ярская, шлёпнула папкой о стол. — Поэтому я сейчас приведу себя в порядок и поеду к Истомину в театр. Веня мне этого писаку быстро выдаст, где бы он ни прятался. И уж будь уверен, я выскажу ему всё, что думаю о нём, о его пьесе и о его идее втянуть Андрея в свой паршивый спектакль. И пусть записывает — мне не жалко. — Хочешь посмотреть, что с ним стало? — Костя обошёл стол, направился к выходу. — Давай. Он заслуживает услышать твою версию событий. — Всё, Кость, иди работай, — Ирина махнула на него рукой, но, когда он шагнул к двери, тихо сказала: — Если что-то пойдёт не так… — Когда, Ир, — он обернулся и понимающе кивнул. — Когда всё пойдёт не так, я знаю, где тебя найти.

Вениамин

Дверь в кабинет режиссёра распахнулась, с силой ударившись о стену, как не хлопала уже десять лет. Вениамин поморщился от громкого звука и вошедшую поначалу даже не узнал — налоговая? проверка из минкульта? — но, подняв голову, разглядев лицо, мысленно выругался. Не то и не другое — второе пришествие Ирины, мать её, Ярской. Он подавил порыв вскочить, как испуганный школьник, только проблеял так фальшиво, что самому стало противно: — Ирочка… Добро пожаловать. Какими судьбами? — Где ты это взял? — она шлёпнула на стол перед ним картонную папку, о содержимом Истомин догадывался. Голос ржаво скрипнул, как несмазанные дверные петли — ни капли ласковой напевности, предназначенной для мужа, для музыкальных критиков и тех благотворительных вечеров, на которых они теперь изредка пересекались. Он невольно задержал взгляд на её холёных ухоженных руках: длинные пальцы с безупречным маникюром, на безымянном — тонкое обручальное кольцо, на запястье — золотые часики, по которым определяют не время, а статус. Эти руки как будто не были созданы для физической работы, но он помнил их другими — исколотыми швейной иглой, с обломанными ногтями, полупрозрачной, как пергамент кожей, сквозь которую проступали голубоватые ручейки вен. Метаморфозы в Ирине были разительными: сгладились острые углы, медная копна волос, прежде жившая своей жизнью, распадавшаяся на пряди, была укрощена, превратилась в идеально уложенное каре. В движениях появилась хищная уверенная грация, в одежде — приглушённые цвета и строгие линии. Но глаза остались теми же — и теперь в их синем пламени Истомин мог прочитать обещание расправы, скорой и мучительной. — Прекрасно выглядишь, — он попытался отсрочить неизбежное. Ярская прищурилась, скривила губы в ядовитой усмешке. — Не могу сказать о тебе того же. Оставь свои расшаркивания, Веня, моё время теперь дорого стоит. Кто это написал, я спрашиваю? — она придвинула папку ему под нос, и он указал на титульный лист: — Как видишь, некий Герман Сабуров. Ирина усмехнулась, перегнулась через стол, вторгаясь в личное пространство, обдав ароматом парфюма — нишевого, стойкого, сквозь который пробивалась металлическая предгрозовая нота её кожи. — Венечка, идиотку из меня не делай, — проворковала она. — Я знаю, что это псевдоним. Мне нужен автор. Адрес. Номер телефона. — На каком основании ты чего-то от меня требуешь? — отступать было некуда, за спиной — стена, и словно побоявшись, что Ярская по-кошачьи запрыгнет на столешницу, он поднялся ей навстречу, вышел в центр кабинета. — А на таком, что иначе завтра к тебе придёт пожарная инспекция, послезавтра — санэпидемстанция, и уже к концу недели я закрою эту чёртову богадельню. И ты будешь утренники ставить в доме культуры на окраине, — глаза Ирины яростно блеснули, она повела плечами, сбрасывая плащ, и даже не обернулась, абсолютно уверенная, что он не коснётся пола. Так и вышло: Вениамин, презирая себя за этот лакейский жест, выбросил руку вперёд, перехватил лёгкую ткань в сантиметрах от затёртого паркета, расправил и, бормоча себе под нос, что думает о появлении Ярской на своём пороге, пристроил на вешалке. Читая опус Сабурова, он действительно вспоминал о ней — о той, что могла превзойти рабочих сцены и в витиеватости проклятий, и в искусстве распития палёного коньяка, а ещё так и не вернула в книжный шкаф в этом самом кабинете потрёпанного Станиславского, хотя никогда не уважала актёрство как профессию. Он мог бы даже решить, что автор писал с натуры, но душа героини, живая, мечущаяся, наделённая каким-то юродивым всепрощением, была для этой фурии слишком велика. Что греха таить, он предвкушал, как исказится её лицо на премьере — оттого, что музыка её гениального мужа обрамляет ту дикую, живую фактуру, которую Андрей за десять лет в ней так и не разглядел, несмотря на все предупреждения. Но на столь гипертрофированную реакцию из-за какой-то пьесы, пусть даже и талантливо написанной, не рассчитывал. — Я не шучу, Вень. Ты же меня знаешь, — она уже мерила кабинет шагами, по-хозяйски проводила ревизию, пробежала кончиками пальцев по корешкам книг в шкафу, брезгливо отряхнула руку, хмыкнула: — Здесь что, пыль не протирали с 2007-го? Выудив с полки томик Шекспира — в одну из давних зим в театре ставили «Гамлета» — пролистнула, усмехнулась чему-то вложенному между страниц. Вениамин тяжело вздохнул. Он и правда знал Ярскую достаточно, чтобы понимать: она не блефовала. Она бывала пугающей ещё когда ничего не имела за душой, а теперь дорвалась до настоящей власти и, судя по всему, была настроена решительно. И он не собирался вставать на её пути ради какого-то австралийского драматурга, с которым даже не был толком знаком, раз уж когда-то не сделал этого ради лучшего друга. — Хорошо, — он выдернул книгу из её рук, вернул на место. — Его настоящее имя — Юрий. Юрий Гнездников. Прилетел из Сиднея, прожил там лет 20, а теперь якобы к корням потянуло. Ну и что это тебе говорит? — Истомин взглянул на Ирину с профессиональным любопытством, но её лицо осталось непроницаемым, только губы тронула кривая ухмылка. — С тобой приятно иметь дело. Где я могу его найти? — Да здесь он, — Вениамин сдался окончательно. — Заходил ко мне обсудить постановку, потом хотел пообщаться с актёрами. Думаю, ещё не ушёл. — Зови, — приказала Ярская. В сотый раз он задался вопросом, почему вообще идёт у неё на поводу — никогда не мог заранее предсказать, какой именно катастрофой это закончится — но уже достал из кармана телефон, нашёл номер в списке контактов. — Юр, ты ещё в театре? — спросил он, услышав немного озадаченное «алло». — Поднимись ко мне. Тут один человек очень хочет обсудить с тобой текст. Ирина расхаживала по кабинету, отравляя пространство своей нервной радиацией, выжигала в нём кислород, заполняла воздух древесным запахом духов. Вениамин расстегнул верхнюю пуговицу и приоткрыл окно, впустив внутрь апрельскую прохладу. — Будет через пару минут, — оповестил он. — Ира, сядь, у меня от твоего мельтешения в глазах рябит. — А у меня — от твоей рубашки, — огрызнулась она, но всё-таки рухнула в кресло для посетителей. — Или это теперь единственное яркое пятно в твоей убогой жизни? Тогда сочувствую. Ткань в фиолетовый «турецкий огурец» под её взглядом тут же начала колоться, и Истомин почувствовал себя так, будто вышел на сцену голым перед полным залом зрителей. Он хотел было напомнить ей, во что она сама порой облачалась в свои лучшие дни, но Ирина, заслышав шаги в коридоре, вытянулась, застыла, как хищник, готовый к прыжку. Дверь тихо скрипнула и в проёме возникла высокая фигура драматурга. Юрий передвигался по театру с такой уверенностью, будто владел здесь всем, и за несколько дней это начало порядком раздражать, но теперь, стоило Ярской поднять на него глаза, он прирос к полу. — Проходи, познакомься — Ирина Михайловна Ярская, супруга нашего композитора, мегалодон рекламного бизнеса и большой ценитель искусства, — представил Вениамин, но в этом, кажется, не было нужды. Гнездников смотрел на неё без удивления, но с тяжёлым узнаванием, и не говорил ни слова, хотя своими пространными рассуждениями о прекрасном не далее как с утра успел довести режиссёра до белого каления. Затихла и Ирина, краска сошла с её лица, и Истомин поспешно отступил с траектории пересечения взглядов, пока сгущающийся электрический заряд между ними не ударил в него. Мизансцена вырисовывалась занятная. Юрий сделал пару шагов внутрь, Ярская не спешила вставать или приветствовать его, лишь перебросила ногу на ногу. — Оставь нас, Веня, — велела она, не поворачивая головы. Много лет никто не позволял себе говорить с ним в таком тоне в его кабинете, и он попробовал возмутиться, но Ирина тихо, с нажимом, повторила: — Пошёл вон. Вениамин суетливо нашарил в ящике стола пачку сигарет, пробормотал что-то о том, что сходит на перекур — оба они не проронили ни звука — и протиснулся мимо Юрия к выходу, плотно прикрыв за собой дверь. В этот самый момент стоило, пожалуй, позвонить Скворцову: «Прости, старик, всё отменяется» — но последняя действительно стоящая драма разворачивалась на его глазах слишком давно.

Ирина

Гнездников, вопреки всем её надеждам и проклятиям, не обрюзг, не облысел — обзавёлся благородной лёгкой сединой на висках, дежурной улыбкой эмигранта, много лет прожившего за границей. Тени под глазами и мутную взвесь усталости во взгляде Ирина списала на джетлаг и собственное присутствие. В целом он выглядел оскорбительно нормально — как человек, который всё это время не мучился виной, не прятался, не притворялся кем-то другим, не бежал от прошлого, жил свою стабильную сытую жизнь с Женечкой из того же круга. Ярская не чувствовала в нём раскаяния — только настороженность, с которой ступают на тонкий лёд. С уходом Истомина он отмер, кивнул ей, как будто расстались вчера: — Здравствуй, Ира. Голос не дрогнул и остался всё тем же, с поправкой на возраст — она, оказывается и не забывала, как он читал ей стихи, как звучал его шёпот над самым ухом и смех — бархатный, раскатистый. Юрий опустился в кресло напротив, неуклюже раскинул длинные ноги. — Прочла твою пьесу, — так же спокойно поделилась Ярская. — Претенциозное дерьмо. Ты мог лучше. Гнездников молчал целую вечность, рассматривал её как статую в музее или какую-нибудь букинистическую редкость, она держала спину прямо, сидя на самом краю, чуть склонив голову вбок — позволяла оценить, во что перекроила себя сама, что из неё вылепил Скворцов. — Совсем не изменилась, Лисица, — тихо произнёс наконец Юрий, и в ответ на это забытое прозвище внутри неё шевельнулась та израненная девчонка, которая ещё верила ему, завыла от желания ткнуться лбом ему в ладони, прильнуть к плечу. Рассказать, как она жила без него первые месяцы, как ждала, что он вернётся, прижмёт к груди, объяснит: не было никакой свадьбы, никакой Женечки, это всё козни матери, жалкие попытки вбить клин между ними. Как с каждым днём таяла надежда, как в самые холодные дни зимы толчки под рёбрами стали ощутимыми и пришло понимание — это действительно происходит с ней. Одним сухим, с присвистом, смешком Ирина переломала хребет этой скулящей твари: вспомни, что было потом. — Брехня, как и весь твой красивый финал. Я давно другая. Не надо делать вид, что ты не знаешь, кем я стала. Мой муж собирается писать музыку к этому спектаклю, и если ты хоть раз искал его имя в интернете, то рядом видел моё. Не говори, что не ожидал меня здесь встретить. — И да и нет, — Гнездников даже не попытался изобразить удивление. — Андрей Скворцов — действительно талантливый композитор, и я хотел бы, чтобы музыкальным оформлением занимался именно он. А то, что он теперь твой муж, делает проект по-настоящему… личным. — Личным, значит?.. — дыхание перехватило от этой равнодушной констатации. Ярская рассмеялась, натянуто, зло. — Решил перед всеми вытряхнуть грязное бельё и назвать это искусством? И что же твоя жена думает о том, как ты препарировал свою юношескую любовь, о твоём возвращении на родину? — Женя — мудрая женщина, она не возражает, — Юрий прокрутил обручальное кольцо на пальце, Ярская невольно отзеркалила его жест. На таких, как ты, не женятся, — надменным, хорошо поставленным голосом несостоявшейся свекрови прозвучала в голове ещё одна чушь, в которую она верила слишком долго, которую опровергала, защищая свой брак от стервятников вроде него. — Она понимает, что мне нужно закрыть гештальт. — Ты, конечно, не подумал, что свои грёбаные гештальты закрываешь за мой счёт. Как всегда, только о себе, — Ирина рывком поднялась, отвернулась, чтобы не смотреть на его руки, чтобы он ненароком не заметил, что это «Женя», сорвавшееся с его губ так буднично и тепло — 20 лет, все эти 20 лет — отдалось тупой болью в висках, тошнотворным солоноватым привкусом во рту. — Тебе не приходило в голову, что это и моя история тоже? Что я могу быть против публичной демонстрации подростковых чувств? — Я не называл имён, — хмыкнул Юрий. — «Все персонажи и события вымышлены, любое совпадение с реально живущими людьми случайно». Или боишься, что муж узнает в пьесе тебя? Там и правда много подробностей, я помню всё. — Не узнает, — вырвалось у Ярской быстрее, чем она успела подумать. Андрей не заметил бы подвоха, даже если бы героиню звали так же. Она подхватила папку с режиссёрского стола, пролистала в конец. — К тому же, ты всё равно всё переврал. Выставил себя в максимально выгодном свете. Страдающий романтик… У тебя ведь даже поговорить со мной тогда кишка оказалась тонка. Как тебе только хватило совести? — Совесть… — протянул он, прокатав слово на языке, — непозволительная роскошь в современных реалиях. Жизнь, Ира, иногда довольно банальна, пришлось кое-что приукрасить. Какая теперь разница, если мы оба давно перешагнули через эту историю? Зритель не пойдёт на бытовуху, ему нужна драма. Ты же работаешь в рекламе, сама знаешь, всё продаётся и покупается. Много лет эта фраза была её жизненным кредо, но теперь, в таком контексте, ударила под дых. За сколько он тебя продал? За сколько купил Андрей? Есть у тебя хоть капля гордости? Когда Ирина заговорила снова, тон её был холодным и почти торжественным. — Что ж, Юрочка, кажется мы оба получили всё, чего хотели, и даже больше. У меня — муж-гений и рекламная империя, ты в Сиднее, похоже, тоже неплохо устроился, — её намётанный взгляд скользнул по его пиджаку, внешне не броскому, но сшитому из добротной ткани и идеально подогнанному. — Даже писать не бросил. — Пишу для заработка, преподаю для души, — подтвердил Гнездников. Ирина вынула из папки пару последних листов — тех, где героиня отпускала героя и исчезала в тумане на другом конце моста. Пробежав глазами, хмыкнула, вплотную, медленными уверенными шагами подошла к его креслу. — Научился торговать полуправдами. Потрясающе. Что такое, в самом деле, какая-то дворняжка из глубинки, которую тебе просто стало жалко? Нельзя ведь жалеть её вечно, ради блестящего будущего чем-то нужно было пренебречь. У всего есть своя цена. Но ты прав, публике такое не интересно. У меня для тебя есть финал получше. С отсылкой к одному бродячему сюжету. Ярская методично смяла листы, скомкала, вложила Юрию в пальцы. Вгляделась в его лицо — вдруг в секундной заминке, в складке между бровей, в покорности его рук ей почудилась глубокая застарелая печаль. Как будто он действительно хотел услышать её версию, как будто заранее ожидал этого удара. Лисица, которую она убила в себе 20 лет назад, которая ожила, стоило ему один раз позвать её по имени, села бы у его ног, опустила бы голову ему на колени, вздохнув: «Милый мой, что же мы наделали?» Ведьма, занявшая её место, растянула губы в улыбке: — Ты наверняка не раз встречал этот мотив: герой на своём пути сталкивается с какой-то силой, с какой-то хтонью — неважно, как именно она выглядит — и она предлагает ему сделку: «Я исполню всё, о чём попросишь, только отдай мне то, что твоё по праву, но о чём ты не знаешь». Он соглашается, конечно. Думает: «Если не знаю — значит, ерунда». Всё и правда сбывается — даже то, что он не мог себе представить и в самых смелых мечтах. Но потом он узнаёт, чем на самом деле пожертвовал. — Ребёнком, — закончил за неё Юрий. Тоска в его глазах стала различимее, чернее. — Той осенью я узнала, что беременна, — проронила Ирина на грани слышимости. — Сделала аборт, — выдохнул он. — Не успела. Слишком долго ждала, что ты соизволишь вернуться. 22 мая я родила девочку. Ярская выдержала паузу: наблюдала почти с удовольствием, как разглаживается складка у рта, как светлеет взгляд — неужели это и правда то, что тянуло его сюда? Позволила зародиться надежде, разрешила Гнездникову — и пускай во всех упоминаниях в прессе фигурировала только падчерица — поверить, что она одна вырастила его дитя, что теперь, вернувшись спустя два десятка лет, он сможет покаяться и всё исправить. Дала этой мысли расцвести ровно настолько, чтобы столкновение с реальностью раздавило его. Оперлась ладонью на спинку кресла, чтобы самой не упасть, и холодным, безжалостным тоном продолжила: — Я поступила с ней так же, как ты обошёлся со мной. Я бросила её, подписала отказ. Даже имени ей не дала. Вес — 3.100, рост — 53 сантиметра, это всё, что я о ней знаю. Такова цена твоей благополучной жизни, Юра. Вот что ты отдал за австралийский паспорт, за деньги тестя и матушкино благословение. Тебя можно оправдать. Ты ведь и правда не знал… Ирина тяжело выдохнула. Лицо Юрия будто выцвело, с него слетел привезённый из-за океана лоск, но это не принесло ей удовлетворения. Чёрной вязкой смолой разливалась в груди боль, которую она рассчитывала передать ему, но только умножила. — А я… Я ведь тоже хотела жить. Начать с чистого листа. Ты мне в своей сказке благородную душу сочинил — так вот, я хуже, чем ты думал. Я бросила нашу дочь, потому что в ней течёт твоя и моя кровь. Её вырастили более достойные люди. Ты никогда её не увидишь, а от нашей любви осталась только паршивая пьеска. Как тебе такой финал, достаточно драматичный? Хотя какая теперь разница, правда? Ведь мы оба давно перешагнули… — возвращённые ему слова встали комом в горле, Ирина замерла, рвано дыша, зная, что во мраке её зрачков Юрий видел сейчас своё отражение. Между ними повисла глухая, плотная тишина, растянулась на долгие минуты, прежде чем за её спиной негромко скрипнула дверь и слегка удивлённый голос окликнул: — Ира? Ирина прикрыла глаза, расслабила пальцы, стиснутые на спинке кресла, медленно опустила плечи, сделала глубокий вдох, сосчитала про себя: три, два, раз… Только потом обернулась к мужу, сделала несколько шагов ему навстречу. Пол под ногами качался, стены как будто сжались вокруг неё, но роль нежной музы была отрепетирована до автоматизма. — Андрюша, — пропела она, невесомо коснулась поцелуем губ Скворцова, мягко приобняла его за плечи — нашла в пространстве опору. — Ты к Вене? Андрей растерянно кивнул, притянул её к себе крепче: — Не ожидал тебя здесь встретить. — Это всё пьеса. Дочитала и не вытерпела, — смех, лёгкий, светский, вышел почти естественным. — Решила заехать в театр. Оказывается, даже соскучилась по закулисью. Давно не была по эту сторону. И вот, повезло лично застать автора. Познакомься, тот самый Герман Сабуров, а точнее, Юрий Васильевич Гнездников. Андрей прошёл в глубь кабинета, протянул руку, драматург торопливо поднялся, ничего не выражающим взглядом проводил упавшие с колен скомканные листы, прокашлявшись, ответил на рукопожатие. — Прошу прощения. Смена часовых поясов… Можно просто Юрий. — Андрей, композитор, — он понимающе улыбнулся. — С моей Ирочкой вы уже успели пообщаться. Супруга, вдохновительница и главный критик в одном лице… Обычно Ярскую мутило от этого присвающего, снисходительного «моя», но теперь оно пришлось как нельзя кстати. — Немного поговорили о тексте, — она бросила на Гнездникова предупреждающий взгляд. — Юрий, кажется, решил переработать финал. Вы, творцы, бываете к себе излишне критичны. Ирина потёрлась носом о щёку мужа — почти непереносимый для неё уровень публичного проявления нежности — взглянула на тонкие часики на запястье, хотя едва ли могла разглядеть циферблат сквозь застилавшую глаза пелену, с преувеличенным сожалением вздохнула: — Увы, вынуждена вас покинуть. Вот-вот начну опаздывать на встречу. Она подхватила плащ с вешалки, позволила Скворцову накинуть его ей на плечи, шепнув: «Увидимся дома», — скользнула за дверь. Вначале усилием воли заставила себя замедлить шаг, но, когда обитель Истомина осталась за поворотом, неслась всё быстрее, и в конце концов перешла на тот яростный галоп, которым перемещалась по этим пыльным коридорам 25-летняя ведьма.

Вениамин

Эхо шагов по коридору — торопливую яростную дробь — Вениамин вначале принял за отзвук прошлого, слуховую галлюцинацию, но фигура, всколыхнувшая застоявшийся пыльный воздух, оказалась материальной до электрического покалывания на кончиках пальцев. Он лениво отделился от стены, окликнул: — Посторонним сюда вход воспрещён, госпожа Ярская. Вам через главную дверь. — Пошёл ты, Истомин, — огрызнулась Ирина, не оглядываясь, не замедляя шаг, знала, что этот брехливый пёс не сможет облаять и отступить, увяжется следом. Он и увязался — почуял в озоновом тянувшемся за ней шлейфе аромат хорошей драмы. По длинным извилистым кишкам закулисья она скользила так, будто всё здесь ей принадлежало — и много лет назад, когда была никем, и сейчас, когда стала неприкасаемой владелицей многомиллионной империи. У лестницы резко затормозила, обернулась, мазнув по нему полой плаща, требовательно вскинула руку, сложила указательный и средний пальцы, поднесла к губам. — Здесь, вообще-то, не курят. Противопожарная безопасность, — Вениамин пожал плечами, Ярская хмыкнула: — Давно ли? — Лет десять как. Она застучала каблуками по ступеням вниз, к тяжёлой служебной двери, с силой толкнула её плечом, под протяжный стон петель вылетела во внутренний дворик — небольшой, зажатый между кирпичными стенами «колодец», куда почти не заглядывало солнце. Здесь, на свалке иллюзий, пахло сыростью, у мусорного бака с открытой крышкой покрывался ржавчиной железный остов старой декорации, кое-где ещё держались лишайные пятна снега: апрель в этом году отказывался считать себя весной. Вениамин зябко поёжился, нащупал в кармане мятую пачку сигарет, достав одну для себя, дождался, пока Ирина подрагивающими пальцами выудит свою, щёлкнул зажигалкой. Она склонилась к пламени, прикуривая, огонёк на миг осветил её холодные глаза. Режиссёр представил, как зашипела бы эта драная — теперь, как выяснилось, породистая — кошка, попади капля с козырька служебного входа ей за шиворот. Ярская затянулась глубоко, по-мужски, не пытаясь казаться изящнее, задержала в лёгких едкий дым, выдохнув сизую струю поморщилась: — Куришь всё ту же дрянь, и не надоело травиться? Неужели так всё плохо с финансированием? В её тоне было столько снисходительной, почти брезгливой жалости, что любой другой бы оскорбился, но Вениамин только поддел в ответ: — Зато тебя профинансировали неплохо. Не всем в жизни так повезло. Ирина зло сверкнула глазами, презрительно прищурилась. Отступила на шаг, привалилась к стене, не боясь испачкать свои баснословно дорогие тряпки, буркнула: — Андрею я вернула всё до копейки. С процентами. «ИМЯРек» — это только моё. Меня нельзя купить, ясно тебе? — Да знаю, знаю, успокойся, — Истомин выставил руки перед собой в примирительном жесте. В прошлой жизни Ярская предпочла бы сдохнуть от голода, но не принять помощь, и когда он всё-таки имел неосторожность предложить ей денег, выливала на него ушат таких отборных словесных помоев, что он потом ещё неделю чувствовал себя оплёванным. Коньяка из его запасов это, впрочем, не касалось. «Моя плата за то, что я вынуждена слушать твой гундёж», — поясняла она тогда. Теперь он снова наблюдал, как она курила, устремив глаза наверх к затянутому облаками серому лоскуту неба с таким опустошением, будто устала тащить тяжесть собственного характера, и внутри что-то неохотно, с глухим скрежетом проворачивалось, как поворотный круг сцены, давно не используемый, но всё ещё рабочий. Вернулась. Истомин на секунду пожалел, что под рукой не оказалось старой плёночной «мыльницы»: Ирина идеально вписалась в кадр, и обёртка из тяжёлого люкса этому не помешала. Наоборот, оттенила царившее вокруг запустение, надпись: «сука», выцарапанную стене на высоте её роста много лет назад (может быть, её рукой, в адрес тогдашней примы, хотя вслух она всегда сквозь зубы цедила: «корова»). За какие-то полчаса в пространстве, где каждый второй играл чужую роль, Ярская перестала быть и железной леди, и фарфоровой. Обе эти маски были ей впору — и ни одна не отражала сути точнее, чем брань, увековеченная в кирпичной кладке. Она почувствовала на себе его взгляд — не в лицо даже, в изгиб шеи, в ключицы, в острые линии плеч — вздёрнула бровь: — Что ты смотришь на меня, как будто покойницу увидел? — Да вот, думаю, какую чуму впустил в свой театр, — он неохотно отвёл глаза и поделился: — Знаешь, когда я первый раз прочёл эту пьесу, мне даже показалось, что это всё — о тебе. Твоя фактура. И выражения твои. Ирина не улыбнулась — дёрнула уголком губ: — С чего бы, Веня, какому-то австралийцу писать обо мне? — Вот и я подумал: с чего бы? Потом перечитал — нет, и всё-таки не ты. У этой девки душа нараспашку. Такое самопожертвование… В тебе никогда не было столько любви и всепрощения. Она не то закашлялась, не то рассмеялась, хрипло, отрывисто: — Не было. И не дождётесь. Сигаретный дым таял, оседая в мороси. Помолчав, взвесив — далеко ли до той черты, где она опять начнёт плеваться ядом — Вениамин всё-таки спросил: — И что он тебе сделал, этот Гнездников? Ты ведь не ради Андрея его разыскивала. Пришла мне угрожать… Только не говори, что соскучилась по театру. Ирина медленно повернула голову, хищно сузила глаза, но тон остался ровным: — Так, старые долги. — Много он успел тебе задолжать? — полюбопытствовал режиссёр. Ярская затушила окурок, вдавив в кирпич, прочертив на стене чёрный след. — Наоборот, оставил кое-что. Я и ему всё сполна верну, ты уж не сомневайся. Он не стал уточнять, что именно: в её голосе и так уже предупреждающе лязгнул металл. Спросил только: — Что теперь? — Ничего, — усмехнулась она, подошла ближе. — Спектакль состоится. Ты поставишь, Андрюша напишет музыку. Да, кстати… — будто только теперь вспомнив, тронула за плечо: — Он сейчас у тебя с автором беседует — ты уж проследи, ладно? Не дожидаясь ответа, не попрощавшись, Ирина развернулась, уверенно направилась к арке в противоположном конце двора. Закуривая вторую, он смотрел, как распрямлялась её спина, как в такт её шагам чуть колыхались полы плаща, которым она только что обтирала грязный кирпич — дорогая ткань не мялась, не хранила следов и снова выглядела безупречно. За пределами здания текла жизнь, в кабинете на втором этаже его лучший друг Скворцов и Юрий, человек пока неизвестный, но заранее не особенно приятный, говорили о высоком, может, спорили, может, уже налили по первой. А здесь, в колодце двора, как в капсуле времени, ничего и никогда не менялось: та же изнанка искусства, тот же запах дешёвых сигарет, от которых ведьма когда-то выкашливала лёгкие, — по какой-то ностальгической привычке он так и не перешёл на другие.

Костя

Ветер гонял по асфальту мелкий мусор, пускал рябь по глади пруда, и Костя, хотя и не любил тратить время зря, начал находить что-то почти медитативное в том, чтобы глядеть на воду без единой мысли в голове. Он ждал Ирину на той же скамейке, что и почти год назад — не потому, что был уверен, что она придёт именно сюда, а потому, что из двух имеющихся вариантов в этом оставалось для него место. Переступив в такой день порог «Веритаса», Ярская не вышла бы оттуда до закрытия, и он не смог бы — даже не попытался бы — помешать ей, но и свидетелем становиться не хотел. За годы бок о бок Костя успел изучить её привычки — не ту, парадную сторону, которую она демонстрировала Андрею: шампанское на светских раутах, бокал белого вина за ужином, и только. В обычные дни Ирина выпивала часто и понемногу, вплетала в свой график пару глотков из горла украдкой, пока никто не видел, терапевтическую дозу коньяка от головной боли, чуть больше — для закрепления удачной сделки. На корпоративах, когда матёрые мужики из юридического отдела, раскрасневшись, еле ворочали языками, Ярская не теряла ясности ума, хотя пила с ними наравне, и наутро появлялась в офисе свежая, как майский ландыш. В его присутствии она иногда разрешала себе самую малость отпустить контроль — не настолько, чтобы было чего стыдиться, но достаточно, чтобы, задремав в такси, опустить голову ему на плечо, или чтобы обронить случайную правду: «Терпеть не могу его эту песню». Но когда случалось что-то серьёзное, когда Костя сам не прочь был приложиться к бутылке — мрачнела, поджимала губы и отказывалась: «Не сегодня». Фарфоровая муза не могла позволить себе настоящий срыв. Но он лучше, чем кто бы то ни было, понимал, что на этот раз она была близка к тому, чтобы выбрать самый простой и разрушительный путь. Он знал, что сделает, если Ирина не придёт: приедет к Ане с букетом роз, получит ими по лицу или получит прощение и проведет с ней ночь — но не был уверен, что бы предпочёл. Телефон в кармане наконец перестал жужжать: рекламное агентство смогло полдня просуществовать и обезглавленным, а невеста — что ж, злилась, но не отправила его в бан и не спешила разорвать отношения. Днём, проходя мимо стойки ресепшен, Костя краем уха услышал, как Майя по телефону заверяла Зайцеву: в «ИМЯРек» действительно происходит чёрт знает что, Ярская вылетела как ошпаренная, а Скворцов бегает по уши в работе. «Да с чего мне его покрывать?» — возмутилась девушка в трубку, как раз когда, Костя поравнявшись с ней, одобрительно подмигнул. Сделав зарубку в памяти — принести секретарше шоколадку — он отодвинул вопрос на задний план. Да, придётся откупиться от Ани очередной побрякушкой — скорее всего, купить чёртово кольцо — но сейчас он не хотел забивать этим голову. Ирина появилась, когда Костя почти собрался уходить. Он не услышал её шагов, она словно возникла из ниоткуда, вышла из зарождающихся сумерек, опустилась уже не на другой конец скамейки — совсем рядом, так, что их плечи почти соприкасались. Не стал задавать вопросов, молча передал термокружку, неприметную, прохладную. Ярская мотнула головой: — Кофе не спасёт. — Этот — поможет, — настоял он. — Авторский рецепт. Она сдвинула защёлку, принюхалась: — С коньяком? — Ага. Без кофе. Ирина сделала осторожный глоток, за ним сразу ещё один, более уверенный. Не поблагодарила, но приняла этот компромисс, то как он понемногу подкармливал её демонов, чтобы не слишком терзали её. — Я уже и не знаю, кто я такая, — выдохнула, когда Костя уже решил, что она ничего не скажет. — Стояла перед ним, и мне как будто снова было 17. А потом появился Андрей, и я, как бездарная актриса забыла не то что текст — в каком спектакле выхожу. Шла по улице, увидела в витрине своё отражение и едва узнала, думаю: «Где же ты настоящая?» — Ты — всё сразу, — ответил он буднично, привычно: давно перестал делить её на функции. — Не многовато для одного человека? — задумчиво хмыкнула Ярская. — Нормально. Я привык. Она отпила снова — быстро, жадно, не для вкуса, для того, чтобы жжение в горле вытеснило всё, что её душило. После ещё одной затянувшейся паузы, глубокой, наполненной, не требующей слов, провела по лицу ладонью, будто смахнула всё чужое, искусственное: — Я ему сказала. Юрочке. Про ребёнка. — Полегчало? — Костя знал ответ ещё утром. — Нет, наоборот. Он не стал говорить, что предупреждал, и не смотрел ей в лицо слишком долго, фиксировал состояние боковым зрением, как следят за значками на приборной панели: ситуация напряжённая, но не критическая. — Я разозлилась, — Ирина вернула ему кружку, рассмеялась, невесело, ломано. — И чёрт бы с ней, с этой пьесой, с тем, что мужа моего втянул — пускай. Но он жить посмел, понимаешь? Явился холёный, сытый, говорит: «Всё продаётся и покупается». Когда-то он читал мне Гумилёва и не был чудовищем, но теперь… — она качнулась вперёд, вцепилась пальцами в край скамейки. Костя опустил ладонь рядом — не коснулся, но подтвердил своё присутствие. Ярская подняла на него взгляд, глаза блеснули влажно, живо. — Ну и показала ему эту железную стерву. Посмотрели друг в друга, как в зеркало. Не понравилось ни ему, ни мне. Два сапога пара, а! Мастера спорта по бегу от ответственности. Он от меня сбежал аж в другое полушарие, а я 18 лет делаю вид, что у меня нет дочери. Даже имени её не знаю. Даже не попыталась узнать. Ирина тронула его за руку сама — не глядя, осторожно, будто пробуя воду. Костя переплёл пальцы, сжал крепче, тепло её ладони обожгло, и он сообщил: — Я вот тоже бегаю. От Анечки. Сегодня собирались подавать заявление в загс. Не поехал. Она взбесилась, но не слишком. Ярская не спросила почему он вдруг передумал, поняла и так, кивнула: — Ничего, ещё успеете. Простит, никуда не денется. Она же женщина — она просто хочет замуж, Костя. И контракт с «ИМЯРек» ей очень нужен. Скворцов усмехнулся этому женщина, сказанному так, будто сама Ирина была бесполым инопланетным существом. — Все мы, получается, просто отвратительные люди. Ну, кроме нашего светлого гения, конечно. Он святой. — Андрей так загорелся этой постановкой… — о муже она говорила как о большом ребёнке, с усталой, немного виноватой нежностью. — Давно не видела его таким. Вчера напевал что-то себе под нос и прямо-таки сиял. Я не справляюсь — может, выдохлась — не могу больше дать ему этого, и тем более не имею права отнять у него этот проект. Костя отпустил её руку, побарабанил пальцами по скамейке, произнёс так, будто не провел предварительный анализ ещё в офисе и идея только что пришла ему в голову: — Не отнимай. Возглавь. Ирина непонимающе вздёрнула бровь, он пояснил: — Спонсорство. «ИМЯРек» может позволить себе благотворительность. Заключим партнёрство с театром на пару сезонов, нам это даже сыграет на руку: налоговые льготы, и пиар-отдел будет в восторге. Вклад в искусство, наше лого на всех афишах. А ты получишь право голоса. Ярская прищурилась, и Костя видел, как она препарировала, взвешивала эту мысль. Вынесла вердикт: — Это может сработать. У Вени в бюджете дыра, он не откажется. — Кто платит, тот и заказывает музыку. Буквально, — Костя улыбнулся. — Ты будешь ставить условия, и твоему Гнездникову останется либо принять их, либо убраться обратно в свою Австралию. — Неужели у тебя и расчеты уже готовы? — уголки её губ чуть приподнялись. — Нет. Но будут готовы в ближайшее время. — Ты дьявол, Скворцов, — серьёзно произнесла Ирина. Его взгляд утонул в глубине её зрачков, Костя ответил в тон, спокойно, без тени иронии: — Нет, всего лишь правая рука. — Идём, — она встала, отряхнула плащ, склонила голову вбок, как большая птица, сложившая крылья. — Поможешь продать твою идею Андрею. Ты на машине? Он кивнул, поднялся следом, на секунду оказался ближе, вдохнул аромат хвои и тёплого дерева, шлейф чужих дешёвых сигарет и двинулся за ней по аллее, чуть позади, за правым плечом — на своём месте.

Андрей

Он пытался наиграть на клавишах засевшую в голове мелодию, которая ещё этим утром звучала так ясно, но теперь не поддавалась. Снова и снова спотыкался на одном и том же такте, срывался на диссонанс, на фальшивую ноту, и гармония никак не складывалась. Виной всему была картина, застрявшая перед внутренним взором, от которой композитор не мог отделаться: его жена, сокровище, муза, обычно сдержанная — иногда до холодности — напряжённо нависшая над австралийским драматургом, которого будто удар хватил. Лица Ирины в тот момент Андрей не видел: когда окликнул её, когда она — не сразу, почему не сразу? — обернулась, то уже была собой, разве что немного взволнованной. Он не мог себе ответить, хотел ли знать, о чём они на самом деле разговаривали до его прихода, что в её словах, глазах, голосе заставило Гнездникова побледнеть, отчего тот потом, когда она поспешно скрылась, дышал рвано, тяжело и то и дело машинально опускал ладонь на грудную клетку слева. Скворцов пытался убедить себя: Ирина регулярно испытывала стресс на работе, а автор мог болезненно воспринять какое-то её критическое замечание, только и всего. Гнездников вообще на первый взгляд показался ему эгоцентричным павлином — он даже удивился: как этот австралийский сноб смог написать нечто настолько искреннее и живое, что проняло даже его жену, которая к театру со времён работы в храме искусства относилась прохладно. «Ваша супруга — удивительная женщина, Андрей», — от Юрия это прозвучало не как привычная светская похвала, слышанная десятки, сотни раз от коллег, журналистов, чиновников от мира музыки. В его интонациях был, скорее, испуг человека, не обнаружившего под ногой ступеньки на знакомой лестнице, чуть не провалившегося в пропасть. Веник от вопроса, могла ли Ирина знать драматурга раньше, открестился: «Она мне не докладывала, старик», — и слишком уж поспешно перевёл тему в обычное житейское русло: театру нужен ремонт, инвесторов днём с огнём не сыщешь — и Андрей позволил себя отвлечь, хотя приятель всегда знал больше, чем говорил. — Пап, может, тебе студию арендовать? — донеслось из коридора. Зашаркали по полу тапочки, дочь показалась в дверном проёме, встрёпанная, в пижамных штанах и футболке с названием какой-то неизвестной ему рок-группы — у нынешней молодёжи были другие кумиры — с присущей ей подростковой прямолинейностью буркнула: — Ты уже час долбишь одно и то же, одно и то же. От твоей заунывной тягомотины не то что к экзаменам готовиться — жить не хочется. — Прости, — Андрей убрал руки с клавиш, обернулся. — Кажется, немного увлёкся. — Увлёкся? — Лиза плюхнулась на диван, прижала к груди подушку. — Ты не увлёкся, ты мучаешь инструмент, а заодно — меня. Скворцов захлопнув крышку, присел рядом с дочерью, взъерошил ей волосы. — Признаю. Твой отец — бездарность. — Напрашиваешься на комплименты, — девочка сморщила нос, улыбнулась: — Ты лучше всех. Просто сегодня не прёт. С Иркой, что ли, поругались? Где она, кстати? Дизайнеров своих дрессирует, пока они от неё не разбегутся? — Не Ирка, а Ира, — привычно поправил Андрей. — Прояви немного уважения. Она тебе как мать. Лиза фыркнула: — Как мать? Да нет, ей вроде не совсем плевать. И она хотя бы помнит, сколько мне лет, что, согласись, несложно, если у тебя дома, ну, живёт вторая точно такая же дочь. Андрей вздохнул. Перед визитами Натальи с Катей она всегда погружалась в лёгкую меланхолию: и скучала по матери, и лелеяла обиду — на обоих родителей, но больше всё-таки на неё — и как будто заново училась быть одним целым с сестрой-близняшкой. Он подумал, что, в сущности, мало что знал о втором своём ребёнке: Катя звонила редко, а он сам, путаясь в часовых поясах всё больше передавал привет через Лизу. Теперь в груди кольнуло: девочки росли слишком быстро, он помнил их совсем крохами и уже не поспевал за ними. Хотел ещё побыть отцом малыша, для которого родители — целая вселенная, но тему общих детей они с Ириной не поднимали уже много лет. Жена сбегала в работу — может, и от этого тоже: от Лизкиного стремительного взросления, от того, что у них так и не получилось. — Никто ни с кем не ссорился, — пробормотал он дочери в макушку, прижав её к себе. — Так, мысли всякие. Лиза вывернулась из объятий — не сразу, неохотно: демонстрировала, что переросла эти телячьи нежности, но всё ещё продолжала в них нуждаться. В замке провернулся ключ, из прихожей послышались голоса — два человека — и в первую секунду Андрей встревожился: театральных чтений на сегодня ему было достаточно. Но в гостиную вошёл племянник, за ним вплыла Ирина, и от сердца моментально отлегло. Он поднялся, поцеловал жену, вгляделся в её лицо — усталое, но не встревоженное, ни следа утренней рассеянности, ничего, что могло бы его смутить. Протянул руку Косте — рукопожатие было крепким, уверенным. Всё ещё по-деловому собранная, супруга перевела взгляд на падчерицу, в её голосе проступили воспитательные нотки. — Лиза. Рада, что ты дома. Надеюсь, ты помнишь, что у тебя экзамен по английскому через неделю? Репетитор жалуется, что ты не ходишь на занятия. По мнению Андрея, Ирина порой слишком давила на девочку из-за учёбы, пугала какими-то совсем уж оторванными от реальности байками: «Девять классов, и что потом? Принесёшь в подоле и так и останешься неучем? Когда ты поймёшь, что образование — это для тебя важно»? Будущее дочери уже было достаточно обеспеченным, чтобы она могла посвятить себя творческому поиску, а карьера представлялась ему не самым главным для женщины, но с женой он предпочитал не конфликтовать. — Помню, — пробурчала дочь. Ирина удовлетворённо кивнула: — Вот и замечательно. Оставлю вас на пару минут, — и удалилась в спальню. Лиза переключила внимание на Костю, решила сорвать на нём раздражение и, нарочито растягивая гласные, на американский манер — точь в точь как Катя или Наташа — выдала: — So, how’s the corporate slavery going? — Profitable enough to buy your silence, kid, — племянник включился мгновенно, подыграл с идеальным лондонским выговором, и они вступили в беззлобную перепалку: Костя посмеивался, Лиза азартно откапывала в памяти самые едкие выражения, которые почерпнула от сестры. Андрей не вслушивался в слова, улавливая лишь ритм, мелодию их голосов. Думал о своём: о Кате, большую часть жизни прожившей за границей, для которой английская речь стала уже, пожалуй, привычнее русской, о лёгком прицепившемся к ней акценте, о её нездешней улыбке. Глядел на Костю, расслабленно опиравшегося на спинку кресла напротив, и ловил себя на странном щемящем чувстве, которое сопровождало теперь его немногочисленные визиты: он помнил его совсем другим — угловатым мальчишкой, колючим подростком, который смотрел исподлобья и вечно конфликтовал с родителями. Теперь парнишка превратился в молодого волка, хватка у него была отцовская, и цифры интересовали его куда больше, чем высокие материи. Алексей, старший брат Андрея, сыном был недоволен. «Прилепился к бабской юбке и занимается какой-то ерундой», — плевался он, когда Костя решил остаться в Москве и помогать Ирине в агентстве, но композитор к племяннику испытывал по этому поводу только глубокую, даже в чём-то эгоистичную благодарность. Ему, человеку творческому, откровенно говоря, витавшему в облаках было жизненно необходимо знать, что рядом с его чуткой музой в мире корпоративных войн и интриг есть кто-то свой, кто сможет прикрыть ей спину. Ирина вернулась — нежная, домашняя — вместе с деловым костюмом сбросила с себя и роль хозяйки бизнес-империи. Перехватила волосы на затылке, стёрла яркую помаду с губ и выглядела теперь ещё моложе и уязвимее. Пиджак, придававший её силуэту жёсткости, сменила мягкая струящаяся ткань цвета топлёного молока подчеркнула плавность движений. Такой её видели только самые близкие, именно такую — родную, светлую, незащищённую — Андрей любил её больше всего. Проходя мимо Кости протянула кисть ладонью вниз, попросила: — Помоги. Застёжку заклинило. Парень осторожно придержал её узкое запястье (так проверяют пульс — пришло Андрею в голову), коротким выверенным движением поддел замок, и через секунду вложил тонкие золотые часики ей в руку. Ирина поблагодарила лёгким кивком, прислонилась бедром к подлокотнику кресла, в котором обосновался супруг, погладила его по щеке, заглядывая в глаза сверху вниз. — Знаю этот взгляд, — устало вздохнула она. Голос её был ровным, бархатистым — ни грамма металла. — Опять весь день что-то крутишь и крутишь в своей гениальной голове. Она подняла руки и кончиками пальцев коснулась его висков, стала массировать их размеренными круговыми движениями. Андрей прикрыл глаза, почувствовав, как от тепла её рук потихоньку слабел тугой узел тревоги. Старый дурак, придумал себе неизвестно что. Вот они, здесь, его семья — почти в полном составе — только это имело значение. — Да так, — выдохнул он, перехватил её ладонь, поднёс к губам. — Думал о постановке, о театре. Всё-там как-то неустроено… — Я, собственно, поэтому и зашёл, — подобрался племянник. — Ирина рассказала о твоём новом проекте, и у нас есть предложение. «ИМЯРек» может оказать театру финансовую поддержку. Выступить на какое-то время спонсором. — Истомину я пока этого не озвучивала, хотя уверена, он будет счастлив, — Ирина опустила руку на плечо мужа. — Решила вначале посоветоваться с тобой. Андрей качнул головой, нахмурился. На краю сознания промелькнула тень сомнения: он ещё не считал себя настолько исписавшимся, чтобы влиятельная жена покупала ему место на афише. — Не думаю, что это хорошая идея. Ты представляешь, как это выглядит? А какие будут заголовки? «Жена платит — мужу музыку заказывают». И это в лучшем случае. — Андрюш, откуда такие комплексы? — хмыкнула Ирина. — В прессе чего только не пишут. Давно ты стал обращать внимание на подобную чушь? И потом, ты ведь не собирался брать у Вениамина деньги за свою работу, в самом деле — согласившись, ты уже делаешь ему одолжение. А я всего лишь хочу быть уверена, что спекталь не заглохнет в самом начале только потому, что у него не сходится бюджет. Что здесь плохого? — Если говорить начистоту, агентство нуждается в этом даже больше, чем Истомин, — вставил Костя. — Нам необходим выход в культурное поле, смена позиционирования. Позитивный образ в медиа. И финансирование независимого театра — как раз то что нужно. Так что всё складывается как нельзя более удачно. А твоё имя на афише — это не довесок к спонсорскому пакету — это уже бренд. — Есть ещё одна причина, — Ирина, помедлив улыбнулась, обняла его со спины. — Я искренне хочу помочь этому театру. Потому что именно там началась наша с тобой история. — Ну всё, пап, — показательно громкий вздох Лизы, уткнувшейся в телефон, немного сбил пафос момента. — Соглашайся и не парься. Если эти двое спелись, у тебя всё равно нет ни единого шанса. Аргументами тебя в асфальт закатают и скажут, что это для твоего же блага. — Сдаюсь, сдаюсь, — Андрей поднял голову. поцеловал жену в плечо. — Делайте что хотите, акулы капитализма. — Решено, — Костя протянул руку, закрепляя договор. — Завтра подготовлю расчёты. Ещё пару минут они с Ириной о чём-то переговаривались в коридоре, композитор лишь хмыкнул про себя: трудоголизм — болезнь заразная и неизлечимая. Прислушался к себе: всё снова казалось правильным, только одна досадная мысль, мелкая и назойливая, как зудящий над ухом комар немного портила установившуюся идиллию. Уже ночью, когда Ирина лежала на его плече, сонная, тёплая, безмятежная, Андрей осмелился спросить о том, о чём не мог заговорить при дочери и племяннике. — Скажи… а этот Юрий… Ты раньше не была с ним знакома? — осторожно поинтересовался он. — Нет, — не открывая глаз, лениво протянула она. — С чего такие мысли? Андрей замялся — что он мог сказать? Что воздух между ней и Гнездниковым был слишком плотный? Что ему не понравилась её поза или выражение лица Юрия? Всё это прозвучало бы невероятно глупо, банальная параноидальная ревность, не находившая выхода. — Этот твой внезапный интерес к пьесе, к театру… Ты с утра нервничала, а там была… — он запнулся, подбирая слова. — Как будто не в себе. Ирина приподнявшись на локте, заглянула ему в лицо. — Я и была не в себе. Издержки работы с людьми — заказчик дёргал с самого утра. Захотелось немного развеяться, поехала навестить Веника, посмотреть, как он теперь единолично заправляет местом, где я когда-то начинала. А он со своими шутками дурацкими — ну ты его знаешь. Устала. Стыдно признаться, сорвалась на твоём драматурге. А пьеса… Андрюш, да я просто очень давно не видела, чтобы тебя что-то настолько вдохновило. Я хочу, чтобы ты творил как раньше. Позволь мне позаботиться об остальном, хорошо? — Ты чудо, — Андрей притянул её к себе. — Лучшее, что со мной случалось. Она вдруг рассмеялась, фыркнула ему в шею: — Скворцов… Ты что, ревнуешь к какому-то заезжему писаке? Глупости какие… Извернулась, посмотрела своими гипнотическими глазами, губами коснулась лба, прошептала: — Ну всё. Спи. Спи… Голос, такой ласковый, такой музыкальный, и правда убаюкивал, но дрёма снова привела его в кабинет старого приятеля, к её изломанному напряжённому силуэту, к выцветшей фигуре Гнездникова. Там, во сне, Ирина всё-таки оборачивалась сразу, не успев надеть нужное лицо, и глядела, не узнавая, как на незнакомца. И сама была чужой, пугающей, до краёв переполненной болью, яростью, чем-то чёрным и жгучим, как горячая смола, чего в ней никогда не было — чего он никогда в ней не видел… Андрей открыл глаза. Жена дышала рядом, ровно, спокойно, но когда он коснулся её спины, плечи напряглись, будто она лишь притворялась спящей. — Ир, — тихо позвал и не получил ответа. Он убрал руку и выбрал поверить — не хотел знать, о чём она молчала.