Пролог

Лето 1636 года

Южный континент Аурелия славится своими изумрудными морями, золотыми полями и благодатным климатом, где солнце, казалось, целовало каждую виноградную лозу, а земля сама рождала из своего чрева несметные богатства. Но истинное его сердцебиение ощущалось не в ритме волн, а в тиканье часов интриг, что отсчитывали секунды до очередного переворота в золоченых покоях древних родов. И пока в столице, Соль-де-Оро, Городе Золотого Солнца, при дворе Короля-Солнца Алонсо IV де'Оро, царила лихорадочная праздничная суета, улицы города гудели, словно растревоженный улей. Повсюду развешаны были алые и золотые полотнища с гербом восстающего льва держащего в руках золотой диск, а воздух был густ от запаха жареного миндаля, пряностей и воска для парадных карет. У разноцветного ларька с фруктами, под ярким навесом, защищавшим от палящего зноя, двое горожан, упитанный торговец в кожаном фартуке и тощий, но жилистый сапожник, вели оживленную беседу, потягивая молодое вино. К ним, громко отставив в сторону свою плетеную корзину, подошла дородная женщина с маленьким сыном, вертлявым мальчиком лет семи. — Добрый день, Антонио, Пабло! — прокричала она, и оба мужчины, прервав свой спор, на мгновение повернулись к ней, кивнув в знак приветствия, прежде чем снова увлечься перепалкой. — Говорят, сам наследник Монтеверде — статен, будто исполин из древних легенд! — воскликнул Антонио, размахивая рукой, с которой капал виноградный сок. — И в придачу за инфантой король Берендар посылает целый караван золота! Вот это приданое! Пабло, человек более скептичный, хмыкнул, поправляя свою потрепанную шапку. — Статен, не статен… а слыхал я, будто в тех горах народ дикий, суровый. Мол, и говорят-то на своем, птичьем, и бороды носят, как дикари. Отдал бы нашу жемчужину, донью Марибель, за кого поближе. Что нам с этого союза, кроме новых налогов на содержание посольств? — О, глупец! — отрезал торговец. — Мир с Монтеверде — это открытые дороги! Их сталь, их лес, их инженеры! Наши корабли будут бороздить моря, не опасаясь пиратов с их скал! Королева Каталина, да хранит её солнце, мудрая правительница! Она видит дальше своего носа! В этот момент Хуана, с презрением разглядывая апельсины, фыркнула. — Мудрая, говоришь? А по мне, так она нашу ласточку светлую воронам в гнездо сует! Слыхала я от кузины, что служит при дворе, будто сей «исполин» — уродец, лицом обезображен, да и нравом скверен, как помойная яма! Ишь ты, нашего ангела письмами да портретами дурачат, а суть-то гнилую припрятывают! Мальчик, Мигель, тем временем отвлекся от взрослой болтовни. Его цепкий детский взгляд выхватил из пестрой толпы нечто необычное. Неподалеку, в тени арочного прохода, стоял человек в потертом плаще и широкополой шляпе, надвинутой на самые брови. Он был неподвижен, словно изваяние, но не это привлекло Мигеля. Из-под складок темного плаща на уровень детских глаз выступала рукоять кинжала. И не простая она была, а диковинная: старая, из темного, почти черного металла, а на ее навершии, вместо камня, был вырезан маленький, но отчётливый серп луны. Он казался живым — холодным и загадочным, будто зовя мальчишку разгадать его тайну. Завороженный этой странной находкой, Мигель, забыв обо всем на свете, бессознательно сделал шаг вперед, протянув руку, чтобы коснуться загадочного знака. Его маленькие пальцы уже были в сантиметре от холодного металла, когда Хуана, кожей почувствовавшая движение сына, резко схватила его за запястье. — Мигель, постой же сию минуту рядом, не своди с тебя очей! — шикнула она, с тревогой косясь на незнакомца, чье лицо все еще было скрыто в тени. — Неровен час, подберёшь тут всякую дрянь с мостовой, а то и хуже! Незнакомец не шелохнулся, лишь его губы под полями шляпы тронула едва заметная, холодная ухмылка. Он медленно повернулся и растворился в толпе, унося с собой тайну лунного серпа. Хуана вернулась к лавке где Антонио и Пабло не переставая спорили. — Или ближе к своей выгоде, — не унимался Пабло, понизив голос до конспиративного шепота. — Шепчутся, будто этот брак — лишь ширма. Будто король Алонсо… нездоров. И королева спешит укрепить трон для принца Родриго, пока горные лоси не показали рога, а северный медведь не обнажил когти. — Тьфу, язык твой — что отравленный кинжал! — всплеснул руками Антонио. — Негоже такие вещи говорить в день такой радости. Но ядовитые семена сомнения были брошены, затерявшись в праздничном гомоне. И пока простой народ спорил о выгодах, уродствах и тайных замыслах, в другом месте, на самой опаленной солнцем окраине королевства, где скалы были голы и безжалостны, зрела буря, что грозила смести и споры, и самих спорщиков. В глубоких недрах земли, в крипте заброшенной часовни, воздух был густ и тяжек. Он вобрал в себя запахи тлена, влажного камня и старой, неотмщенной крови. Дым чадящих факелов, словно демоны, плясал на стенах, озаряя лики осыпавшихся святых, взиравших на происходящее с немым укором. В центре склепа стоял стол, грубо вытесанный из обломка алтаря в форме полумесяца — кощунственная пародия, аллегория падения и непримиримой вражды. На его поверхности, словно змея, замерла развернутая карта с роковым маршрутом. Над ней, погруженный в свои мрачные думы, стоял мужчина. Он был высок и строен, и в его осанке, прямой как клинок, угадывалась порода, не искорененная даже годами изгнания. Природа наградила его благородными чертами, но Судьба, жестокая художница, испещрила этот холст шрамами. Волнистые волосы, цвета коры многовекового дуба, ниспадали на плечи, обрамляя лицо с загорелой кожей и пронзительными, холодными как горное озеро глазами. В этих сапфировых очах пылал целый ад обиды и жажды возмездия. Его палец, покрытый старыми шрамами, медленно, с почти что ласковым безумием, проследил путь на пергаменте. — Взирайте же, — голос его был низок и звонок, будто затачиваемая сталь. — Ведут её, словно ягнёнка на заклание. Мой кузен отправляет свою дочь по тому же пути, что и его… сестру когда-то. Видно, урок ему не впрок. Родная кровь, пролитая в чужих землях, ничему его не научила. В ответ за его спиной зашевелилась тьма, приняв очертания людей. Они стояли в сумраке — живые руины, осколки знатных домов, сокрушенных короной. Их отцов казнили, их земли раздали верным псам, а их самих объявили вне закона. Они стали тенями, последним символом своего падения, чьё имя боялись произносить вслух. Молодой человек с бледным, испитым лицом, в поношенном зеленом дублете, сделав шаг вперед, прошептал: — Сеньор… Мы… поднимем руку на саму инфанту? Незнакомец у стола резко обернулся. Огонь в его глазах вспыхнул с новой силой. — Наше дело — не убийство женщин, сир! — прогремел он, и слова его прозвучали как приговор. — Наше дело — правосудие, в коем сему трону было отказано! Мы — призрак, что является им в ночных кошмарах! Их жалкая, меркантильная сделка будет обращена в прах. И мой любезный кузен наконец-то познает горечь утраты, получив свой долг сполна! В этот миг от стены отделилась ещё одна фигура. Человек, чья осанка и твёрдый взгляд выдавали в нём воина. Его смуглое лицо хранило следы суровых лет. На нём был поношенный кожаный дублет, а у пояса в простых ножнах висела аурелийская шпага. Он склонил голову в почтительном, но исполненном собственного достоинства поклоне. — Диего, — голос его был спокоен и тверд, как скала. — Всё готово. Люди на позициях. Ждут лишь вашего слова. Диего. Имя, прозвучавшее в гробовой тишине склепа, будто удар похоронного колокола, возвестило о начале конца. Оно было коротким, как выдох, и страшным, как обет. Теперь у тени было имя. И месть, долго дремавшая в подполье, наконец обрела свой грозный голос. — Их «Союз Скалы и Солнца»… — тот, кого звали Диего, усмехнулся, и в этой усмешке была вся горечь изгнания и сладость грядущей расплаты. — Да потонет он в грязи предательства! Завтра мы напомним им о цене забытых клятв. За его спиной, в единственное узкое окно-бойницу, пробивался багровый свет угасающего дня, окрашивая его профиль в цвет свежей крови. Рассвет не сулил мира. Он нёс с собой железо, ярость и начало великой игры, где принцесса была разменной монетой, королева — игроком, а безымянный изгнанник по имени Диего — дикой картой, способной перевернуть весь стол.