Часть 1. Солнечный Трон в Тени 1.1. Ночная немощь

Начало лета, 1636 год Солнце, великий Тиран южных земель, чей лик, обрамленный золотыми лучами, взирал с фресок бесчисленных часовен, начинало клониться к западу, заливая столицу Аурелии, блистательный Соль-де-Оро, потоками расплавленного золота. Город жил, дышал, кипел – будто гигантский, пестрый организм. Улицы, мощенные желтоватым песчаником, были запружены народом: торговцы с лотков, ломившихся от спелых апельсинов, гранатов и глинтвейна с пряностями, зазывали покупателей; смуглые ремесленники в потных рубахах несли только что сшитые дублеты и отлитые из бронзы подсвечники; важные гранды в бархатных камзолах проезжали в золоченых носилках, а их жены, укрываясь от зноя под кружевными зонтиками, щебетали, как стайка попугаев, в своих пестрых шелковых платьях с фижмами. Воздух гудел от говора, смеха, звона колоколов с бесчисленных часовен и упругого ритма фламенко, доносящегося из распахнутых дверей таверны. Центральная артерия города, Проспект Санчо Триумфатора, широкая и прямая, как клинок, вела к сердцу королевства – Дворцу Золотого Лика. Это была не просто крепость, а символ мощи династии де’Оро и земное воплощение Солнечного Божества – громада из белоснежного мрамора и золота, с бесчисленными башнями, шпили которых пронзали небо. Его фасад украшала сложная каменная резьба, изображавшая подвиги предков, а огромные витражные окна, обращенные к западу, пылали сейчас, как гигантские рубины, в которых застыл самый свет божества. У главных ворот, отлитых из черного железа и увенчанных золотыми львами, кипела своя жизнь. Роскошная карета, герб на дверце которой – серебряный парусник на изумрудных и лазоревых волнах – выдавал в ней экипаж дома де ла Коста, владык Южного Побережья, пыталась проехать без очереди. Два стража Солнечной Гвардии в лакированных кирасах, поверх которых были накинуты короткие плащи алого цвета, и с алебардами, украшенными позолоченными набалдашниками в виде солнечных дисков, преградили ей путь. Их позы были непоколебимы, а взгляды, скрытые под полями морионов, непроницаемы. – Никто не въезжает без личного приказа Её Величества или досмотра! – голос старшего стража был тверд, как сталь его наплечников. – Да ты знаешь, перед кем стоишь, солдафон?! – выкрикнул возничий, багровея. – Это герцогиня Изабелла де ла Коста! – Перед законом, осененным Ликом Солнца, все равны, – невозмутимо парировал страж, и карета, фыркнув, была вынуждена отступить, сливаясь с рекой других экипажей. За воротами открывался мир, разительно отличный от шумной, пропахшей потом и пряностями улицы. Здесь царила геометрия, роскошь и безмолвная мощь. Территория дворца представляла собой череду восхитительных садов, разбитых на террасы, что каскадом спускались к подножию главного здания. Дворец Золотого Лика парил над городом, и с этой высоты он казался высеченным из цельного куска солнца. Его стены из белоснежного мрамора были инкрустированы золотыми прожилками, которые горели в лучах заката, словно жилы самого светила. Центральный шпиль, увенчанный гигантским кристаллом в золотой оправе, служил призмой, отражающей и преломляющей свет, так что над дворцом постоянно сиял собственный, малый ареол. Широкие, устланные розовым мрамором лестницы вели от одного садового уровня к другому. Каждый уровень был шедевром ландшафтного искусства: первый ярус, ближайший ко дворцу, называли Садом Зодиака, дальше был второй ярус-Розарий Четырех Ветров и нижний ярус, самый тенистый и прохладный, был Апельсиновой Рощей. Повсюду, как отражения в калейдоскопе, двигались люди. Молчаливая прислуга в ливреях цвета слоновой кости с золотым шитьем расхаживала по дорожкам, неся подносы с прохладительными напитками или поправляя неуместный листок. Патрули Солнечной Гвардии – уже без алебард, но с аурелийскими шпагами у пояса – мерно чеканили шаг, их алые плащи и лакированные кирасы отбрасывали багровые блики на мрамор. А в тенистых беседках, под сенью вековых кипарисов, прогуливались придворные. Их тихие речи, сдержанный смех и шелест шелковых платьев были неотъемлемой частью этой утонченной, тщательно выверенной симфонии абсолютной власти. Этот райский уголок был не просто садом; это была идеализированная вселенная, где каждое растение, каждый камень и каждый человек служили напоминанием о том, кто здесь – земное воплощение Солнца. У главного конного манежа, под сенью огромного кипариса, чьи ветви простирались, словно темно-зеленые купола, собралась небольшая, но значимая группа. В центре, словно солнце в своей собственной системе, стоял король Алонсо IV. В свои сорок шесть он был все так же статен, как вековые аурелийские дубы, что украшали королевские охотничьи угодья. Его поза, прямой стан и властный, пронзительный взгляд медовых глаз безраздельно выдавали правителя, рожденного для трона и привыкшего повелевать. Золотистые волосы, уложенные в аккуратные волны, отливали на закатном солнце чистым металлом, а загорелая кожа, подобно старой пергаментной карте, хранила память о бесчисленных выездах и военных походах. Он был облачен в строгий, но безупречно сшитый камзол из темно-бордового бархата, оттененный изысканным золотым шитьем, изображавшим побеги плюща – символ крепости и долголетия. Однако сегодня в его осанке, обычно непоколебимой, как скала, внимательный глаз мог заметить зловещую тень – легкую сутулость плеч, бледность под слоем загара и глубокую усталость в уголках глаз, будто невидимый червь сомнений и немощи уже точил корни этого могучего дерева. Рядом с ним, словно две противоположные ипостаси одной короны, находились его сыновья. Наследный принц Родриго, двадцати четырех лет, был чуть ниже отца. Его атлетичное, но откровенно худощавое тело было облачено в невероятно вычурный наряд из золотой парчи и перламутрового шелка, стоивший, пожалуй, годового дохода небольшого городка. Золотистые волосы с темными, как орех, корнями были уложены с тщательностью, достойной лучшего придворного парикмахера, а бледная, почти восковая кожа и надменный, скучающий взгляд медовых глаз завершали портрет избалованного юноши, видевшего мир лишь сквозь призму собственных желаний. Его брат, принц Томас, на три года младше, напротив, был выше и отца, и брата, его плечи были чуть шире, дышали скрытой силой, но сложен он был так же худощаво. Золото его волос было чистым, как у Алонсо, без темных примесей, кожа – здоровой и смуглой, но глаза... глаза были серыми, ясными и проницательными, как спокойные воды горного озера в пасмурный день, видящие не поверхность, а саму глубину. Одет он был в скромный, но безупречно сидящий дублет и штаны из темно-синего сукна, без единого лишнего украшения, если не считать простого серебряного перстня с печаткой. – Итак, братец, – Родриго томно обмахивался носовым платком, пропитанным дорогими сандаловыми духами, дабы отогнать запах конюшни. – Слухи, словно надоедливые мухи, носятся по дворцу. Говорят, ты снова провел ночь в объятиях... хм-м... суровой мудрости? В королевской библиотеке, средь пыльных фолиантов? Неужто шепот столетий может сравниться со сладким шепотом живой, скажем так... собеседницы в твоих покоях? Его шутка, прямая и пошлая, повисла в воздухе, густом от предгрозовой духоты. Томас, не поднимая глаз от уздечки своей гнедой кобылы, которую он с уверенностью знатока поправлял, лишь усмехнулся уголком губ. – Один мудрец говорил, Родриго, что те, кто не учится у истории, обречены на ее повторение, – его голос был спокоен и ровен. – А история, между прочим, полна примеров, как неразборчивость в... «географических изысканиях» в квартале Цветов приводила целые династии к краху. Говорят, тамошний «рельеф» коварен и требует не столько частых посещений, сколько крепкого здоровья и толстого кошелька. Алонсо фыркнул, короткий, хрипловатый звук, и в его усталых глазах мелькнула искорка давнего, привычного веселья. Он всегда ценил отточенное остроумие младшего сына, этот скрытый клинок, даже если он был направлен в спесь наследника. – Хватит вам скалиться, словно голодные псы у мясной лавки, – проворчал король, и в его бархатном басе, обычно несущем неоспоримую власть, проскользнула новая, едва уловимая, но тревожная хрипотца. – Сегодня нас ждут дела поважнее ваших словесных турниров. Родриго, твоя голова, если в ней еще осталось что-то, кроме паров вина, должна сосредоточиться на отчете о сборах налогов с северных провинций. Цифры, которые ты предоставил вчера, были более творческими, чем точными. – Но, отец! – возмутился Родриго. – Эти скряги-герцоги вечно занижают доходы! Я всего лишь... – А ты, Томас, – Алонсо перебил его, обращаясь к младшему, – присмотрись к донесениям наших шпионов в Велангии. Этот северный белый медведь затих, и его тишина беспокоит меня куда больше, чем откровенная злоба. – «Спокойствие – орудие сильного, отец, а не слабого», – мягко процитировал Томас, наконец поднимая на короля свой проницательный взгляд. – Я уже изучаю карты их приграничных укреплений. Князь Светояр не зря держит в лапах своего снежного зверя. А Берендар Серракор со своим лосем прочно стоит в горах, наблюдая за нами обоими. – Горы можно обойти, а медведя – выманить из берлоги, – отмахнулся Алонсо, делая шаг к своему великолепному андалузскому жеребцу по кличке Вентаррон («Вихрь»). Он взялся за луку седла, собираясь вставить ногу в стремя, украшенное семейным гербом. – Сила Аурелии... В этот миг, быстрый, как взмах крыла ястреба, мир перевернулся с ног на голову. Острая, жгучая, невыносимая боль, словно раскаленный докрасна кинжал, вонзилась ему в висок, заставив мир помутнеть и поплыть. Ослепительное золото заката сплелось в багровое, пульсирующее месиво. Звонкий, высокомерный смех Родриго превратился в отдаленный, бессмысленный гул, будто доносящийся со дна глубокого колодца. Рука, державшая стремя, внезапно ослабла, став чужой и непослушной. Он увидел, как песчаная площадка манежа стремительно, неумолимо несется ему навстречу. Мелькнуло испуганное, искаженное ужасом лицо конюха, перекошенные маски шока и страха на бледных лицах сыновей. – Отец! – Ваше Величество! Держитесь! – Отец, что с вами?! – Король пал! Помогите!

***

Эти разрозненные, накладывающийся друг на друга крики, полные паники и отчаяния, стали последним, что он услышал, прежде чем черная, беспросветная, густая как смоль тьма поглотила его сознание без остатка, унося в бездну. Сознание вернулось к нему медленно, сквозь плотную, ватную пелену боли и всепоглощающей слабости. Первым, что он ощутил, был запах – смесь лечебных трав, воска и слабого, но стойкого аромата ладана, словно пытавшегося отогнать саму смерть. Он лежал в своей исполинской кровати, вырезанной из темного эбенового дерева и увенчанной балдахином из тяжелой алой парчи, на которой золотыми нитями был вышит герб де’Оро – восстающий лев на червленом поле. Стены покоев были обиты тисненой кожей теплых, землистых тонов, а высокий, сводчатый потолок тонул в полумраке, где плясали тени от разожженного в большом камине огня и множества толстых восковых свечей в массивных серебряных канделябрах. Сквозь полупрозрачные занавеси из шелка-сырца, ниспадавшие с огромного арочного окна, лился приглушенный, умирающий свет заката, окрашивая комнату в багровые и лиловые тона. Первое, что он увидел, прояснившимся взглядом, – лицо дочери. Инфанта Марибель, худенькая шестнадцатилетняя девушка с кожей бледной, как фарфор, и волосами черными, как смоль, сидела у его изголовья на табурете, сжимая в своих маленьких руках его неподвижную ладонь. Ее серые глаза, обычно такие ясные и добрые, как летнее небо перед рассветом, были полны слез, и мокрые дорожки на щеках блестели в отсветах пламени. – Папа… мой король… – ее голосок был тихим, прерывистым шепотом, полным безграничной любви и ужаса. – Дыши, прошу тебя, просто дыши. Возвращайся к нам. Я читала тебе вслух, как в детстве, помнишь? Ты же обещал научить меня соколиной охоте… Ты не можешь… Рядом, у кровати, стояли его сыновья, олицетворяя две стороны одной медали. Родриго, наследный принц, был бледен, как полотно; его обычно надменные черты исказила гримаса растерянности и животного страха. Вся его бравада испарилась, словно ее и не бывало. – Это конец? – выдохнул он, бессмысленно уставившись на отца. – Святые лики, неужели это чума? Может, нас всех заразил? Я… я чувствую себя нехорошо… – Успокойся, брат, – раздался спокойный, но твердый голос Томаса. Второй принц стоял, скрестив руки на груди; его поза была собранной, но в глубине серых, проницательных глаз читалась бездонная, леденящая душу тревога. – Это не чума. Твоя ипохондрия – худший советчик в такой час. Отец силен. Он должен быть силен. – Он посмотрел на Родриго с легким презрением, и тот, встретив его взгляд, сжал губы, но гневно смолк, не в силах ничего возразить. И над всем этим, словно грозовая туча над полем битвы, царила она. Королева Каталина. Его жена. Она стояла чуть поодаль, у камина, прямая и холодная, как айсберг в полярных морях. Высокая, статная, с идеальной, почти неестественной осанкой, она была воплощением безжалостной власти. Ее лицо с острыми, четкими чертами и кожей бледной, как утренний иней, казалось высеченным из мрамора. Лишь тонкие, чуть поджатые губы и пронзительные стальные глаза, в которых бушевали целые бури расчетов и безжалостных решений, выдавали в ней живого человека. Она была облачена в великолепное траурное платье из черного бархата, отливавшего глубоким синим, словно ночное небо; жесткий воротник-фреза обрамлял ее чеканный профиль, а на груди сверкало крупное бриллиантовое колье – холодное, как и ее взгляд. Она говорила с пожилым, тщедушным человеком в темном одеянии лекаря, чьи старческие руки дрожали, перебирая четки. – …не знаю, Ваше Величество, умоляю, простите мое невежество! – бормотал он, не смея поднять глаз. – Это… это «Ночная немощь». Падучая, но не простая. Древний недуг, что погашает жизненную силу, словно свечу на сквозняке. Говорят, его насылают… – он замолчал, боясь произнести следующее слово. – Симптомы… сначала – зябкость, не покидающая даже у очага, и потеря собственной тени при свете дня. Потом – приступы: всё вокруг погружается во тьму, будто солнце гаснет на глазах, в ушах звучит ледяной звон, а сердце замедляет ход, готовое остановиться. После – долгий упадок сил, будто мороз выжег всё тепло из костей. С каждым приступом он будет слабеть, а холод в жилах – крепчать. Лечения… нет. Никакие кровопускания и травы не помогают. Лишь муипаро может на время отогреть душу и усмирить ледяную боль. Приступы будут возвращаться… чаще с закатом, когда тени длинны, но могут настигнуть в любой миг слабости духа и тела. – Значит, это приговор? – прошептал Томас, и его голос впервые дрогнул, в нем прозвучала горечь. – Отец! – вскрикнула Марибель, прижимаясь щекой к руке отца. Каталина выслушала лекаря, не дрогнув и бровью. Ее взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по лежащему мужу, и в нем не было ни капли тепла или сострадания – лишь холодная констатация факта, словно она осматривала сломанный механизм, который более не пригоден к службе. – Понятно, – ее голос был ровным, металлическим и не оставлял места для возражений. – Ваша обязанность – сделать все, чтобы король не страдал. Уймите боль. Остальное… не ваша забота. Лекарь, бормоча что-то несвязное, ретировался, чуть не споткнувшись о порог. Каталина же медленно повернулась к сыновьям и дочери, и ее следующий тихий, но отчетливый приказ прозвучал в гробовой тишине покоев, как опускающийся топор палача: – Всем выйти. Королю нужен покой. – Но, мама… – подняла на нее умоляющие глаза Марибель, ее пальцы вцепились в одеяло. – Позволь мне остаться! Я буду ухаживать за ним, читать… – Ухаживать будут слуги. Это их работа, а не принцессы, – отрезала Каталина, и в ее голосе не было ни капли материнской нежности. – Твоя работа – заняться поддержанием своего статуса. От твоего имени давно не было пожертвований. Посети сиротский приют при монастыре, твое присутствие успокоит народ. Родриго – я жду тебя на Совете через час, будь трезв. Томас – займись бумагами канцлера, они уже на твоем столе. Она повернулась к старшей горничной и капитану гвардии, стоявшим у дверей, ее голос стал тише, но от этого не менее повелительным: – Ни на шаг не отходить от покоев. Сменять дежурство каждые шесть часов. О любом изменении в состоянии Его Величества – немедленно докладывать мне. Каждые два часа приносить мне записку от лекаря. Теперь – все идите. Ее слова, отточенные и холодные, как лезвие кинжала, не допускали дискуссий. Марибель, с трудом сдерживая рыдания и бросив последний тоскливый взгляд на бледное лицо отца, позволила Томасу мягко, но настойчиво отвести себя от кровати. Родриго, бросив на мать взгляд, полный обиды и детского страха, неуклюже последовал за ними, его напыщенность растаяла без следа. Каталина осталась одна в центре комнаты, ее взгляд упал на застывшие черты мужа. В ее сознании, холодном и ясном, как отполированный клинок, уже родилась мысль, жестокая и неумолимая: «Солнце село. Теперь править буду я. И первый мой указ будет тем, что спасет это королевство от твоей слабости. Монтеверде… да, Монтеверде станет ключом.» И, развернувшись, она вышла из покоев, ее шелковые юбки зашуршали по мраморному полу, словно предвещая шелест заговоров и звон чужих монет, которые отныне будут править Аурелией. Дверь за ней закрылась с тихим, но окончательным щелчком, оставив Алонсо наедине с болью, слабостью и гнетущим пониманием: его солнце закатилось. Начиналась эра Каталины.