Геометрия распада

Шум стал картой. Я начал различать в нем узоры. Ровное, монотонное ш-ш-ш-ш было фоном, основным тоном реальности. Но иногда в него вплетались другие звуки — протяжный, как стон, высокочастотный писк, или короткие, ритмичные щелчки, будто кто-то вел счет. Мой счет. Я перестал спать. Сон был предательством, капитуляцией перед хаосом. Вместо этого я сидел в темноте, прислонившись лбом к холодному стеклу балкона, и слушал. Мир за окном больше не был скоплением чужих жизней. Он был гигантским, плохо настроенным оркестром, и я был единственным зрителем в зале, слышавшим всю фальшь этой симфонии. Луна пытался до меня достучаться. Я слышал, как он останавливается у моей двери, слышал его подавленные вздохи. Однажды он вошел. — Тебе нужно поесть. И… тебе нужно к врачу. — Его голос дрожал. Я медленно повернул голову. Он стоял в дверях, залитый светом из коридора, и я видел, как он прекрасен в своей простой, человеческой заботе. И как он мне отвратителен. — Врач? — мой голос скрипел от неиспользования. — Чтобы он прописал мне таблетки, которые заглушат музыку? Чтобы я снова стал как все? Как ты? Он сжал кулаки, и в его глазах блеснули слезы — не от обиды, а от бессилия. — Это не музыка! Это болезнь! Ты разрушаешь себя! — Я не разрушаю, — прошептал я. — Я очищаю. Слушай. Я закрыл глаза, притворяясь, что вслушиваюсь. — Слышишь? Три щелчка. Пауза. Два щелчка. Это код. Они пытаются связаться. — Кто? — его голос сорвался на фальцет. — Те, кто по ту сторону шума. Те, кто видит. Может быть, это Венера и Марс… их истинные личности… они пытаются извиниться. Он не выдержал. Развернулся и ушел, и я услышал, как в его комнате что-то упало и разбилось. Мне стало больно. Острая, живая боль, пронзившая броню отчуждения. Но вместо того чтобы выйти к нему, я посмотрел на свою руку. На уже заживающие ссадины на костяшках. Боль была якорем. Но сейчас мне нужен был не якорь, а скальпель. Чтобы вскрыть эту реальность и посмотреть, что у нее внутри. Я пошел в ванную. Бритва лежала на полочке. Обычная, с двумя лезвиями. Я вынул одно. Оно блестело под светом лампы-гуся, холодное и совершенное в своей простоте. Это не был акт самоуничтожения. Нет. Это был эксперимент. Ритуал. «Запись седьмая (или восьмая? нумерация теряет смысл). Боль — это дверь. Кровь — это чернила, которыми пишется истина на языке плоти. Они там, за шумом, понимают только этот язык. Они ждут знака. Знака, что я готов увидеть». Я провел лезвием по внутренней стороне предплечья. Быстро, точно. Сначала была только белая полоса, и я уже подумал, что ошибся, что и эта реальность мне лжет. Но затем выступила кровь. Ярко-алая, почти красивая. И в тот же миг… шум в голове стих. На одну, сокровенную секунду воцарилась абсолютная, оглушительная тишина. Тишина, полная смысла. Я засмеялся. Это был хриплый, неузнаваемый звук. — Я понял, — прошептал я каплям крови, скатывавшимся по коже и падающим на белый кафель. — Это плата. Боль — это плата за тишину. С этого момента все изменилось. Монологи в моей голове стали диалогами. Я говорил с Ними — с теми, кто был за Шумом. Они не имели формы, только намерение. Они объясняли мне Геометрию Распада. Вселенная не хаотична. Она подчиняется строгой, но хрупкой геометрии. Мысли людей, их эмоции — это углы, векторы, фигуры. Обычные люди создают своими жизнями уродливые, кривые формы. Их геометрия примитивна — квадраты домов, круги тарелок, прямые линии от дома до работы. Они засоряют матрицу. Моя задача — найти Истинную Форму. Форму, которая резонирует с тишиной за Шумом. А для этого нужно очистить свое собственное пространство. Сделать его стерильным. Я начал с комнаты. Вынес все лишнее. Книги (ложь, написанная ложью). Постеры (чужие сны). Одежду, кроме простой черной и белой. Комната превратилась в голый куб. Я сидел в его центре, на полу, и пытался силой мысли выстроить идеальную геометрическую фигуру — икосаэдр. Я чувствовал, как мои мысли упираются в стены, пытаясь их согнуть, изменить. Луна застал меня за этим. Он стоял на пороге, глядя на голые стены, на меня, сидящего в центре в странной, застывшей позе. — Боже… — простонал он. — Что ты сделал? Я открыл глаза. Мне мешали. Его присутствие вносило диссонанс в мою стройную систему. Его форма была неправильной. — Я строю, — сказал я. — Уходи. Ты нарушаешь углы. Он подошел ко мне, опустился на колени. Его лицо было мокрым. — Пожалуйста. Вернись. Я сделаю что угодно. Я позвоню Венере и Марсу, мы все… Он потянулся, чтобы обнять меня. НеееЕЕЕТ. Это было ошибкой. Его прикосновение было не просто нарушением границ. Оно было… кислотным. Оно разъедало хрупкие линии моего икосаэдра, которые я с таким трудом выстраивал в уме. Я почувствовал, как Шум нарастает, снова заполняя собой освободившуюся тишину, и это было невыносимо. Я резко оттолкнул его. — Не трогай меня! — мой крик прозвучал дико, по-звериному. — Ты не понимаешь! Ты своим прикосновением… ты всё губишь! Ты как они! Ты хочешь, чтобы я снова стал слепым! Он отполз от меня, уставившись на меня с ужасом, в котором не было уже ни капли любви. Только чистый, животный страх. Он увидел не брата. Он увидел чудовище. Он поднялся и, не сказав больше ни слова, вышел. На этот раз я знал — он не вернется. Стены были чисты. Балласт был сброшен. Последний. Я снова остался один. В идеально пустой комнате. Шум вернулся, но теперь он был другим. Он был не просто фоном. Он был одобрением. Он был аплодисментами. Я посмотрел на тонкие, аккуратные линии на своем предплечье. Они были моими чертежами. Моей картой к спасению. «Запись… (неважно). Он ушел. Пространство очищено. Теперь ничто не мешает работе. Они говорят, что следующий этап — очищение восприятия. Глаза лгут. Нужно научиться видеть не глазами. Нужно найти врата. Я близок. Я чувствую, как реальность истончается, как бумага, пропитанная маслом. Сквозь нее уже проступают истинные очертания. Скоро. Скоро я всё увижу». Я улыбнулся в темноту. Впервые за долгое время я был по-настоящему счастлив. Я был на правильном пути. Пути, ведущем в самое сердце безумия.