Глава 1: В тени отчаяния

Школа это всегда скучно. Ещё хуже, если она начинается в августе, это называется «освежить знания». В этом году хотя бы наконец отменили домашнее задание — люди не могут придумать домашнюю работу, которую ИИ не способен решить. Честно, так хочется остаться дома, учиться как удобно, погулять, полетать — погода самое то. Куда лучше чем июльское пекло, и неизмеримо лучше, чем четырехмесячная жара 28 года. Две тысячи двадцать восьмого, как заставляют нас  писать на уроках истории. Я все ещё иногда кашляю — хватанула дыма, когда горели торфяные болота. Персидский кот Пола вовсе помер. Я — почти. Небольшие существа с плотной шубкой хуже это переносят. Тогда я первый и последний раз коротко подстриглась на лето. Было столько бежевой шерсти на полу, и столько слез! Меня как будто искалечили. В то лето я ещё почти не умела летать. Я встала на крыло только в тридцать втором году. Задержки развития — навоз, который случается. Тогда я была упертой. Сейчас я только упрямая. Это же прогресс? Через много месяцев после насильственной стрижки, в новогоднюю ночь на тридцатый год, под наряженной елкой, когда всем хочется встретить год без старых склок, я извинилась перед мамой за тогдашнюю дурость. Для неё это стало сюрпризом. Мама рассказала, что в северной Англии случаются волны смога. Что для меня всегда будут опасны жара и дым. Физика с биологией, вот такие они беспощадные. Мама обняла меня крылом и обещала, что в следующий раз мы просто уедем в Кайллин-Хиллс-На-Скае к её двоюродным сестрам. Тогда я только слышала что-то про глобальное потепление. С тех пор я узнала о нем больше. Большой жары с тех пор ещё не случалось, но когда будет, я поймаю её на слове. Если только Дилан или Хэйз не пригласят меня пожить у них. Если я нужна друзьям, я их не брошу, не важно, люди они или пони. Что те, что те — личности. Марк Руж с Ханивуд-стрит настаивает что мы человечество, но это устаревшее и грубое слово. Так говорят те, кто цепляется за прошлое. И это слишком многие, особенно пожилые — самому Марку за семьдесят. Почему мы не говорим «понячество», или просто пони? Пони меньше чем людей? Ну, не настолько меньше! Это неприятно. Я ерзаю на стуле, пытаясь успокоить свои крылья — они никогда нормально не складываются, когда я на эмоциях. Миссис Эдвардс подходит и нависает надо мной — у неё не злой запах, но с её шестью футами и одним дюймом роста мне всё равно страшно. (более 180см. — переводчик) Я хочу спрятаться на стуле, хотя понимаю что она не злится. Просто... это глубокий инстинктивный страх. У меня были некоторые проблемы со злыми людьми. Поэтому я встаю и в несколько взмахов взлетаю на уровень её головы. До нее доходит на пару секунд позже чем стоило бы, она опускается на колени, и какое-то время мы неловко пытаемся найти баланс по высоте. — Роуэн, — говорит она мягко. Мои ноздри окутывает запах её духов — горькие, сосновые, землистые ноты. Нет, не только духов; она плакала, я понимаю. Её бледно-голубые глаза опухли от недавних слез. — Так, на всякий случай: ты всё ещё Роуэн, или взяла себе пони-имя? — Всё ещё Роуэн, — киваю я. Мои дедушка и бабушка не забыли, что когда-то были людьми. Они хотели сохранить связь с человечеством таким способом. Наша семья уважает их решение, так что в нашей семье только у двоих не-человеческие имена — например, у тёти Сирин Спарк. Но она талантливая единорожка, ей такое имя подходит. — Всё витаешь в облаках, — говорит она, отметая рукой возражения. — Так у тебя сегодня математика не пойдет. Я снова возражаю: формулу Виета для квадратного уравнения я прекрасно помню и могу повторить! Она отмахивается: — Ничего. Ещё только август, нагонишь. Сегодня я хочу дать тебе персональное задание. Не могла бы ты после уроков подойти ко мне в кабинет, пожалуйста? — С родителями, да? — вздыхаю я. — Слушайте, я знаю что рассеянная. Простите. Она наклоняет голову ко мне и говорит полушепотом — но для моих ушей всё ещё слишком громко. — Нет. По личному делу. Не по учебе. Я уверена, что все пони в классе это слышат, половина точно. Люси, коричневая земнопони за соседней партой точно, я аж отсюда слышу её любопытно-удивлённый вздох. Мои крылья снова дергает; ушки опадают. С завтрашнего меня начнут дразнить человеколюбкой? Пинаю эту мысль из головы. Люси не такая испорченная. Не настолько. — Конечно, приду, — говорю я. — Я могу сейчас лететь? Вы меня в журнале отметите? Она улыбается и делает жест рукой. Стоит ли обнаглеть и попросить записку? Нет. Я вырываюсь из класса сквозь фрамугу. Чувствую, как мне смотрят вслед, завидуют, и не только моей свободе, и широко улыбаюсь. Ну а что? Хвост у меня шикарный — пышный, волнистый, очень выгодно смотрящийся на фоне неба. Яркий, смелый, кадмиево-красный цвет — мне даже нравится, как это звучит. Я чувствую скорый дождь. Конечно, по телевизору его и так с утра обещали. В этой стране в любой день скажи «возможен дождь» и угадаешь. Но я чувствую дождь — и не только. Через полчаса резко похолодает. С семнадцати до десяти цельсия, как сказали бы бабушка с дедушкой. В стране пробовали перейти на Цельсий, но по Фаренгейту точнее, что для пегасов важно, поэтому вернулись обратно на F. История историей, а я чувствую как ветер с моря крепчает, гоня стадо темных грозовых туч. Я почти вижу будущие молнии, колонны яростного света, пробитые  атмосферным электричеством. Скоро, обязательно, я стану одной из тех кто может управлять молниями. Я чувствую это в костях. Чувствую, как дрожат мои подкрылья, как во мне пробуждается новая сила от этой мысли. Скоро, но не сегодня. И надо бы что-то делать с тем что мама этого всего боится… и, по-честному, с тем, что я тоже боюсь грозы. Да, боюсь. Вот так: и хочется, и колется. Пока, честно, больше колется. Но ключевое слово здесь «пока». Стоит вернуться к маме до начала грозы. Я закладываю вираж на восток, над сухой и пустой улицей, над домами, во многих из которых рамы без стекол. Снижаюсь к четвертому по Мидоу-Стрит, где окно всегда открыто — специально для меня… и под специально скошенный подоконник подставлена бочка. Мама романтик, но не дура. Под низким потолком дома я моментально ловлюсь в руки Дилана — я даю себя поймать! Его руки вне сомнения достаточно сильны, чтобы раздавить мои трубчатые кости, если сжать достаточно сильно, но я знаю его с младенчества. Он не из тех кто дергал кошек за хвост. Или пони. Шестнадцать стоунов (около 100 кг — переводчик) мускулов бережно держат пегаску — то есть, меня. Я точно знаю, что он меня никогда не обидит. От него пахнет… Диланом. Свежим потом, озоном, обожженной кожей, с тонкой ноткой пыльных старых книг. Дилан осторожно ставит меня на исцарапанный стол, посреди ландшафта из паяных плат и медных проводов. — Прогуливаешь, Ро? — басит он. Толстым пальцем смахивает в сторону заблудившийся резистор, чтобы мне удобней сесть. — Миссис Эдвардс меня отпустила, — говорю я, непроизвольно всплеснув крыльями. — Сказала, что сегодня у меня голова не хочет думать про математику. Это правда. Но потом сказала прийти после уроков. По личному делу. Стоп, я что, уже всё успела разболтать? Может это секрет? Нет, она говорила перед всем классом. Я облегченно отряхиваюсь. Дилан фыркает, нахмурив брови. — Личному? Не про оценки? — Она говорила, нет. И, Дилан, она выглядела… очень-очень расстроенной. Очень. Она как будто даже плакала. — А-а… — выдыхает он, задумчиво гладя меня по спине. Я выгибаюсь навстречу. Ему — можно. — Ты не знаешь, да? В четверг подтвердили, что у Пьера рак. Я чихаю от пыли. — Ну да, но… С этим тоже живут. По многу лет. Мы же не в двадцатом веке? — но мой голос срывается. Дилан вздыхает. — Не тогда когда это поджелудочная. И его проворонили, диагностировали слишком поздно. Несколько недель ему — самое большее. Я наклоняю голову. — И чем я могу… Ох. Я делаю фейсхуф. Как это глупо, но я всё равно должна была сразу догадаться. Дилан продолжает гладить Это приятно. Не отрицаю. — Единороги — не волшебники, — тихо говорю я. — Они не могут лечить смертельные болезни. — Знаю, — говорит он сочувственно. — Мои предки жили здесь, у подножия Шотландских гор, пятьсот лет. Задолго до того, как пони… случились. Мы, местные, помним легенды. — Дилан, ты хочешь сказать,  — произношу я тихо, потому что это очень глупо и очень важно, — что миссис Эдвардс верит в легенды о Сидах, и что мне придется тоже в это поверить? Пообещать ей чудо? Он слегка кивает. — Хотя бы выслушай её. Она хороший человек. И у нас в семье есть единороги. Мы же можем попросить твою тётю? И, пожалуйста, не называй духов по имени. Даже здесь, даже по ненастоящему имени. Не стоит. Я хочу ответить, но только хлюпаю носом. Дилан мне не мама, он просто близкий друг. Он не говорит «не надо плакать». Просто сидит рядом, пока не настало время лететь назад в школу. По счастью, начинается гроза с раскатами грома и призрачным светом, можно ещё ненадолго все отложить, перелететь в другую комнату, залезть под мамино крыло и побыть маленькой кобылкой, которая не хочет говорить о том, о чем не хочет. Я вдыхаю кофейный запах маминых серых перьев и вздыхаю. Это всегда меня успокаивало, как и сейчас. Затем клянусь себе: я вылечу мистера Эдвардса. Не знаю как, но вылечу!