Глава 9: Соль на камнях

Сегодня как и тогда, пять дней назад, я путешествую одна. Контракт недвусмысленно запрещает мне брать спутников. Я не буду рисковать и злить Истинных Людей раньше времени. Но пока поезд не пришел я стою на платформе с моими родными и близкими, включая Пола и Хэйза. Хэйз предлагает мне взять читалку, но я вежливо отказываюсь. Во-первых, я знаю, как она ему дорога. Во-вторых, сомневаюсь что она будет работать в Эквестрии. Иначе старик точно нацепил бы на меня ошейник или браслет. Магическое поле Эквестрии уж точно не слабее чем в единорожьих анклавах. Меня без конца обнимают и дают мне последние советы — держать себя в тепле и беречь крылья. Я чувствую как маму и папу беспокоит моё частичное превращение, но также и что они любят меня и такой. Затем Хэйз, глядя мне в глаза, доверительно говорит: — Знаешь, я могу пойти с тобой, и никто этого не заметит. Никому не будет дела. После этого он, вроде бы ничего не делает, но на несколько секунд мои глаза отказываются видеть голубого земнопони, о котором я точно знаю, что он стоит прямо передо мной. Как будто он стал слепым пятном, взгляд просто соскальзывает, упорно видя только мокрый асфальт платформы. И всё же в том самом месте я ощущаю его веселость, и — раньше я не знала этого — влюбленность в меня, глубоко запрятанную в его сердце. Я не собираюсь ни комментировать это, ни огорчать его тем, что его недавно открытая метко-способность не всесильна. Поэтому как могу, изображаю замешательство и забывчивость. У меня ещё одна причина обязательно вернуться. Дилан обнимает меня последним — взяв для этого на руки — и я вхожу в поезд, в тёплый электрический свет. Я собиралась рассказать Дилану о встрече с Дэвидом, о Нагльфаре; но забыла, срочно собираясь, и теперь, наверное, уже не стану. Название внушает мне смутный ужас. Это будет верный способ испортить всем настроение. Оглядываюсь назад и машу им копытом — всем, кто знает и любит меня больше прочих. Купе одноместное, зато поистине понячьего размера. Видимо, когда-то тут был багажный отсек для домашних животных. Стол с неплохой овсянкой, кровать с чистыми простынями, питьевой фонтанчик и зеленый санитарный бокс в углу. Как это ни назови, это равно кошачий лоток со впитывающими пеллетами. С раздвижной панелью, чтобы скрыть следы преступления. Неужели так сложно сделать туалеты понячьего размера? В изголовье кровати есть маленькая подвижная лампа для чтения с регулятором яркости, на стене — бесполезная для меня розетка. В этом путешествии у меня нет с собой ничего чтобы включать. Но лампа пригодится. Из трех книг, взятых с собой, я откладываю «Волшебника Земноморья» — чем-то он слишком похож на мои собственные беды. Вот: совсем свежая, изданная в марте, сразу купленная, Четверо из Кеттельботтома Стефана Арвидссона. Драмы мне хватило в понедельник. А эта серия понячьих детективов, по стилю как смесь Линдгрен и Адамса, идеально подойдет под мое настроение. В закрытом отсеке другие пассажиры едва чувствуются, их волны слиты в общий шум. Потом одно пятно становится ярче на общем фоне. Оно приближается. Это проводник, коренастый земнопони, его запах — крепкий чай. Проводник деликатно стучит, прежде чем зайти проверить мой билет. Скользит взглядом по моим крыльям, не сказав ни слова, и пробивает билет отработанным движением копыта. — Порядок, мисс. Если что-то понадобится, просто нажмите кнопку. Показывает где кнопка, ободряюще улыбается и оставляет меня наедине с тихим стуком колес. Вскоре меня клонит в сон. Я снова лечу за эквестрийским закатом над ярко-зелеными холмами, непонятное желание успеть сжимает сердце, смутные тени нагоняют сзади и я должна обогнать их, но это мои— Я просыпаюсь испуганная, сердце тяжело колотится о ребра, целую минуту мне кажется что я вижу тень в углу отсека. Она угрожающе, победно улыбается. Сажусь, слегка сгорбившись, закрываю глаза и делаю несколько глубоких вдохов. Ужас медленно отступает. Остальную ночь в снах повторяется тот же мотив, но отдохнуть всё же удаётся — телом, если не разумом. Поезд прибывает в Пензанс к девяти утра, за три часа до встречи. Достаю из мешка цилиндр и устраиваю там, где ему место — ну себя а голове. Двери открываются и меня встречает густо просоленный воздух, доносящий крики чаек и еле слышный стон туманного горна. Солнечный свет профильтрован сквозь высокий, влажный, жемчужно-серый туман. Задерживаюсь взглядом на новой дамбе. Это не та живописная, старая каменная стена, которую я видела на открытках. Это новый, высокий барьер из серого бетона, потемневший от морской воды, истекающий ржавчиной от торчащей арматуры. Грязь и водоросли пятнают его футов на пять выше старой стены, которой теперь не видно. Для начала открытку родителям. Нахожу маленький газетный киоск, нижние ряды его кладки побелели и крошатся от соли. Хозяин, человек, спокойно пахнущий табаком и мятой, едва поднимает глаза на мои крылья. Я чувствую, что он находит мою шляпу забавной. Выбираю открытку с более старой и более солнечной версией горы Сан-Мишель и держа ручку в зубах, пишу короткое сообщение. Оно выходит куда веселее чем я себя чувствую: Привет, мам и пап, Добралась спокойно! В поезде было удобно. Здесь туман! Пойду посмотрю окрестности перед встречей. Надеюсь, почта дойдет быстро! Очень вас люблю, Роуэн Покупаю у человека марку, нахожу недалеко от входа на вокзал почтовый ящик на столбе с облупившейся от морского воздуха красной краской. Открытка с легким стуком проваливается внутрь. До встречи ещё два часа с лишним. Я хочу посмотреть город с единственно правильной точки. Нахожу уединенное место у стены, подальше от немногочисленных утренних собачников, убираю цилиндр в сумку и взлетаю. Мои новые крылья без труда ловят густой воздух, их щиплет морской холод. Пензанс выглядит сверху как мешанина шиферных крыш и гранитных стен, цвета сглажены туманом, ползущим с моря как мягкое серое одеяло. Я закладываю вираж над гаванью, где на серой воде мягко покачиваются рыбацкие лодки. Вижу как прозрачная медуза пульсирует прямо у поверхности. Чайки облетают меня, тревожно крича, их пугает блеск моих крыльев. К сожалению, любая камера которую я могла бы взять, была бы или электронная или слишком тяжелая, но всё же это отвлекает меня и немного расслабляет. Пролетев далеко вдоль берега и выветрив последние остатки ночного ужаса, я поворачиваю вглубь суши. Я лечу вдоль наклонной улицы, спускающейся к гавани, и нахожу маленькое кафе, с террасой на сваях, выше уровня улицы. Я открываю дверь, звякнув видавшим виды колокольчиком и с улыбкой захожу внутрь. Хозяйка, земнопони в испачканном мукой переднике, протирает столы. Её ощущение — теплое, гармоничное, с отчетливой ноткой корицы. — Чаю и миску лучшей овсянки, будьте добры, — говорю я, садясь за угловой столик. Кобылка возвращает улыбку. — Прям сейчас, дорогуша. Ну и крылья у тебя. Никогда таких не видела. — Долгая история, — отвечаю я тихо. — О, да я не любопытничаю, дорогуша. Возьму заказ да обернусь, быстрей чем велосипедист на Тур-Де-Франс, — говорит кобылка с неожиданной энергией, прежде чем вернуться. Расплачиваюсь и до встречи всё равно остается больше часа. Я прохаживаюсь по поднятой металлической дорожке вдоль дамбы. Морской воздух густой как суп, так кажется моим легким. Это только кажется, я знаю. После лета 28-го качество воздуха меня всегда беспокоит. Здесь и сейчас, первые этажи старых викторианских отелей, обращенные к морю, заложены кирпичом, их фигурные железные балкончики покрыты ржавчиной. На мерцающем табло возле спуска горят янтарные цифры — высота волны и предупреждение «Риск наводнения: средний». Я даю соленым брызгам оседать на моих крыльях, и смотрю как маленькие капельки собираются на прозрачной поверхности, ловя мягкий свет как тысячи маленьких бриллиантов. Красиво, должна признать, но они — чужие. За двадцать минут до полудня я лечу назад к станции, теперь уже решительная и спокойная. Феникс сказал, что моё место в Эквестрии. В этом смысле, я возвращаюсь домой — домой, в место где никогда не была, кроме недавних снов. Вряд ли когда-нибудь я соглашусь считать её домом, честно, но сейчас не время ударяться в лирику. Я возвращаюсь на станцию за пятнадцать минут до встречи и поправляю цилиндр между ушами. Вижу скамью у главного выхода. Эрроу Пойнт уже там, ждет меня, с ней рядом тощий, песочного цвета керн-терьер. Эрроу Пойнт открывает глаза, чтобы взглянуть на меня. Я впервые их вижу — они цвета тёплого янтаря. Рог, торчащий из буйных черных кудрей, удивительно длинный и тонкий, спираль сходит практически в игольное острие. Её запах — смесь корицы и лаванды с тонкой ноткой озона. Она старше, чем я думала — скорее всего, старше мамы. Собачка радостно визжит, яростно мотая хвостом, но не движется с места. Взгляд единорожки перемещается с моих копыт на лицо, задерживается на шляпе, на мгновение блеснув весельем, и намертво прикипает к моим крыльям. — Роуэн Эшворт, я полагаю? — спрашивает она тем самым, тёплым, музыкальным голосом из телефона. — Цилиндр — чудесный штрих, он превосходно сочетается с твоими цветами. Я — Эрроу Пойнт. Она не встаёт, просто слегка стучит рядом с собой левым копытом. Я запрыгиваю на скамью и устраиваюсь, собачка — Белла, как я помню из вчерашнего звонка — стремительно набегает на мою сумку, с огромным интересом обнюхивает её. Она требовательно скулит, пока я не тянусь отломать ей кусок пирога с овсянкой. Эрроу Пойнт мягко отводит мое копыто. — Осторожней, милая, — говорит она с с огоньком в глазах. — Любовь Беллы к новым друзьям безгранична, но у её животика строгий контракт с реальностью. Пирог с овсянкой слишком поэтичен для прозы её пищеварения. Я смущенно убираю копыто. — Извините. — Не за что, — легко говорит Эрроу Пойнт. — Я уверена, она оценит попытку. Сейчас, милая, нам некуда спешить. Ты отбываешь с погодой. — она смотрит на жемчужно-серое небо. — Подходящую грозу предсказали на эту ночь, она идет с Атлантики. С ней ты и отправишься. — Грозу? — робко пищу я. Знакомый страх узлом завязывается в животе, крылья сами собой раскрываются и трепещут, поднимая меня в воздух. Я заставляю их успокоиться. Боюсь, что она засмеётся, но Эрроу Пойнт только кивает. — Мне жаль, но другого пути нет. Если только ты не согласна ждать до равноденствия. — Это сколько? — Спрашиваю я с испуганным любопытством, надеясь что это ну совсем небольшая задержка. Эрроу Пойнт глядит на небо, думает секунду. — Ну, милая, примерно сорок два дня. Твоё дело может подождать шесть недель, как ты думаешь? Я качаю головой, и мы просто сидим рядом, не встречаясь взглядами. Белла, счастливая, сворачивается у её копыт. Эрроу Пойнт поворачивает свой янтарный взгляд ко мне. — У нас есть время, так что пожалуйста, не спеши с ответом, милая. Ты уверена что хочешь этого? Я не смогу вытащить тебя назад. Это билет в один конец. — Я должна. — отвечаю я упрямо. — Так все говорят. — отвечает она. — Но ты можешь передумать. До самой последней минуты, ты ещё можешь передумать. Я вдыхаю. От неё пахнет такой уверенностью, что на мгновение у меня появляются сомнения. Мне правда надо идти? Я вспоминаю Эдвардсов, и решимость укрепляется во мне. Но остается один вопрос. — Хотела бы спросить, если ты не против… почему ты работаешь с Истинными Людьми? — Я знаю, что это звучит грубо, но мне нужно понять. — Думаешь, я с ними работаю? — она наклоняет голову и спрашивает риторически, только с короткой паузой. — Я лишь посредница, проводница для тех, кому надо уйти. У меня есть связи, у которых есть свои связи. Иногда они договариваются, и ко мне приходит странник, которому нужно уйти. У меня есть помощник, вместе с ним мы открываем врата. Вот и всё. — Но ради чего? — настаиваю я. Она молчит, долго, так что уже кажется, что она не ответит. Даже Белла молчит. Что-то формируется в ощущении, которое излучает единорожка, тёмное, плотное и горькое, как семя или косточка. Я непроизвольно заглядываю глубже. Это не гнилая ненависть. Это решимость исполнять долг, упорно, до самого конца. В корнях этого чувства — презрение, к кому-то или чему-то. Только когда печальный зов туманного горна возвещает полдень, она наконец, говорит. Я едва слышу её слова за громким низким ревом, но, услышав, поднимаю голову в удивлении. — Мой отец был из Эквестрии. То, что я делаю… исправляет его ошибки, милая. Однажды он пошёл на страшный риск, не рассчитав как следует последствий. Пожалуйста, не спрашивай дальше. Ты славная пони, но я не могу сказать больше. Во мне разгорается надежда. Я спрашиваю затаив дыхание: — Ты можешь взять… других путешественников, не меня? — Кого, милая? — спрашивает она тем же спокойным, мелодичным голосом. — Пару людей? — спрашиваю я. — Дорогих мне. Всё это… путешествие — ради того, чтобы помочь им. Выражение Эрроу Пойнт смягчается. — Ох милая, хотела бы я чтобы всё было так просто. — она медленно качает головой. — Врата — не путь для людей. Магия слишком сильна. Она поглотит их, не успеют они подойти и на три шага. Надежда рушится снова. — То есть, они не смогут… никогда? — Нет, милая. Мне очень жаль. Она смотрит на меня и в её голосе слышится новый повод для беспокойства. — А что касается тебя, Роуэн… ты ходила старыми путями, верно? Я чувствую их в тебе. Эти крылья принадлежат одной реальности, но Эквестрия — иная реальность, и я не представляю, насколько они совместимы. Я могу открыть путь, но не могу обещать что он примет тебя. Слёзы замутняют мой взгляд, горячие и внезапные. Она видит мое горе и утыкается мне в плечо. — Тише. Мы встретим эту бурю, когда придет её время. Мы попытаемся, милая. Что мы ещё можем сделать? Я киваю. Малышка Белла лижет кончик моего крыла. Маленькое, слабое касание. Совсем немного, но оно возвращает в реальность. Всего лишь ещё одно препятствие на пути. Я разберусь и с этим. Чтобы лететь, надо продолжать махать крыльями. Так и здесь.