Глава 12: Тень на свет

Я просыпаюсь в холодном поту, сваливаюсь с края кровати и отчаянно хлопая крыльями, падаю на бок. Это только частично меня спасает. Запахи пекарни, цветов и теста, постепенно прогоняют чувство тревоги. Я снова могу думать. Я должна думать. Что я знаю о моем предвидении? В основном оно предсказывает — или раньше предсказывало — погоду. Очень редко что-то ещё. Но в плане погоды оно надёжно. Я всегда точно знаю, когда пойдет дождь. Или увижу, как у мамы подгорает ужин, потому что её сорвут тушить пожар неподалеку. Папа простудится, или, как прошлой весной, его уволят с работы. Но это не значит, что ничего нельзя изменить. Зная о буре, можно не лететь под дождем. Зная что ужин несъедобен, не есть его. В случае папы, не горевать впустую — смотреть вакансии, летать по окрестностям в поисках вариантов. Мне не надо второй раз слышать, как именно менеджер исказил его слова перед начальником. Плюс, это же было во сне. Значит… Прежде всего это значит, что ещё можно побороться. Это видение, в отличие от тех что наяву, не обязано сбыться буквально — оно может передавать абстрактные понятия. И ещё: похоже, что я уже чем-то помогла плану сида. Тем, что я в Эквестрии? Да. Другого сид и не предполагал, так ведь? Не понимаю зачем, но они настаивали на путешествии в Эквестрию и сделали всё, чтобы я оказалась здесь. Надо предупредить пони. Как минимум, рассказать им об этой твари, даже если я понятия не имею, что она планирует. Стук в дверь отрывает меня от мыслей. Я неуверенно отвечаю: «Входите?». Лемон Дриззл осторожно заглядывает внутрь, приоткрыв дверь, на лице вопрос. До меня доходит, что Лемон не говорит по-английски. Повторяю «Входите» увереннее и приглашающе киваю. Дверь открывается, я вижу её полную, пушистую и всё ещё очень большую фигуру. Лемон несёт поднос с дымящейся миской овсянки, кувшинчик молока и одно идеальное красное яблоко. Она весело чирикает, приветствуя меня, от её пушистого присутствия в комнате сразу становится теплее. Подходит ближе, явно беспокоясь. Ставит поднос на тумбочку, указывает в сторону крыльев, вопросительно наклонив голову. Я морщусь, пытаюсь вытянуть крыло, но опаленные края натягивают чувствительные мембраны. Боль не так сильна, как была сразу после портала, но все равно постоянно со мной. Лемон Дриззл сочувственно воркует и несколько раз кивает в сторону выхода, затем от двери ко мне. Я понимаю так, она хочет позвать на помощь и утвердительно киваю. Она похлопывает меня копытом по спине, осторожно, избегая обожженных крыльев, и уходит. Вскоре она возвращается с двумя пони. Тоже гигантскими, как Стардаст Скрайб. Меньше людей, но намного крупней, чем положено пони. Одна — крепкая спокойная земнопони. Ее запах напоминает о школе, школе с сосновыми стенами и высокими потолками, в которую можно залететь через окно в начале лета — тёплой, просторной и немного одинокой, но в то же время серьёзной. Ее шерсть — жёлтого цвета, бледнее чем у Лемон, а грива в серую полоску аккуратно собрана. На боку простая сумка с красным крестом. Второй — пегас, меньше всех тех немногих эквестрийцев, что я встречала, с небесно-голубой шерстью и ярко-жёлтой гривой. Он выглядит нервным, слегка ерзает крыльями. Кобыла, прищурившись, внимательно осматривает меня, затем говорит с пегасом на мелодичном эквестрийском языке. Пегас поворачивается ко мне и прочищает горло. — Здравствуйте. Я… Скай Дэш. Она… медик, — произносит он с сильным акцентом. Он выговаривает слова медленно, как будто мысленно переводя каждое. — Она хочет… осмотреть на вас. Понятно? — Да, конечно, — говорю я с облегчением. — Спасибо. Скай передает, и медик кивает, подходя ближе. Просит жестом, чтобы я развернулась и она могла осмотреть мою спину. Ее прикосновения мягкие, но уверенные. Внимательно осматривает основания крыльев, ощупывает мышцы. Издает несколько тихих, задумчивых звуков. Затем указывает на почерневшие, скукоженные края полупрозрачных мембран. Задаёт Скаю длинный, сложный вопрос. Пегас сосредоточенно хмурится. — Она… спрашивает… крылья. Это… тебе нормально? Так… родиться? Я качаю головой. — Нет. Они… повредились во время перехода. Портал их сжег. Глаза Скай Дэша расширяются. Он поворачивается к медику и разражается очередью Эквестрийских слов. Ее спокойствие наконец дает трещину, брови приподнимаются от удивления. Она наклоняется ближе, взгляд полон любопытства. Слегка касается кончиком копыта хрупкого, почерневшего края, затем отдергивается, словно от горячего. Говорит снова, теперь уже более серьезным тоном. — Сгорела, — повторяет Скай Дэш, тщательно подобрав слово. — Говорит… странная магия. Не такая, как… наша магия. Спрашивает… боль? — Немного щиплет, — признаюсь я. — Как если бы обгорела на солнце. Но я могу ими двигать. Я расправляю крылья и делаю взмах: показать им, слегка морщась при этом. Медик внимательно смотрит. Выражение её лица чуть меняется — она приняла решение. Открывает сумку и достает рулон зеленой ленты. Говорит Скай Дэшу несколько слов, и вместе они отрезают куски пластыря и оклеивают обожженные края и всю поверхность крыльев. Плотно, но не слишком. Облегчение приходит мгновенно, прохлада притупляет боль до еле заметного зуда. — Она говорит… отдохнуть, — переводит Скай Дэш, пока медик собирает вещи. — Не летай… несколько дней. Пластырь… хороший. Поможет. Но крылья… странные. Очень странные. Она спрашивает, можно ли она… написать… о них? Для других пони. Я кусаю губу. Мне нужно рассказать о сиде. Чувствую, это будет непросто через такой языковой барьер. Понадобится что-то, чтобы рисовать: может, так обойду эту проблему. Пока не трогая эту тему, спрашиваю: — Могу ли я посетить пони сверху с этим пластырем? — указываю копытом вверх для понятности. — Он выдержит воду? — Да, — передает пегас через полминуты, через несколько секунд медик его поправляет. — Нет. Не вода. Ищите… другие подъёмы. Не летайте. Я вспоминаю зоны невесомости. Киваю. Они прощаются и уходят. Спускаясь по лестнице, я чуть не попадаю под копыта Стардаста. Единорог несется вверх по лестнице, и с трудом притормаживает из-за своей огромной массы. Спотыкается, опрокидывает меня, я падаю на спину, и этот верзила падает сверху. Меня придавливает к земле, я падаю прямо на мои несчастные крылья, они вспыхивают ослепительной болью, издав жалобный хруст. Вот и всё лечение. Я моргаю, сдерживая слезы, пытаюсь дышать, но чувствую, что в легких нет места. Он смотрит на меня с испугом и чувством вины, затем поднимает и поворачивает меня своей магией — прозрачным, сверкающим серым облаком, такого же цвета, как его глаза, магия щиплет меня как электричество. Усаживает меня на лестницу. — Мне очень жаль. За это, и… — говорит он торопясь. — За то, что не достал вам билет. В городском архиве инцидент. В нижних хранилищах начался каскадный резонанс. Ничего опасного, но мне нужно идти, иначе свитки, хранившиеся столетиями, сами себя перепишут в поэзию. Мы отправим вас в Понивилль вечером, обещаю. А сейчас мне действительно нужно идти! Он не уходит, хотя явно спешит. Улыбаюсь сквозь боль и киваю. — Конечно, ты нужен там. Со мной все будет хорошо. Он еще немного медлит, бормочет «Извините» и не только на лице, но и в одном этом слове искреннее сожаление. Мне приходится махнуть ему копытом, — Иди уже. Он разворачивается и бросается вниз по лестнице, едва не задавив теперь уже Лемон Дриззл. Я остаюсь сидеть на лестнице, окутанная пеленой пульсирующей боли. Лемон Дриззл в мгновение ока оказывается рядом, ее пушистая фигура — как жёлтое пятно. Она издает серию тревожных, вопросительных звуков, в ее больших фиолетовых глазах беспокойство. Она помогает мне подняться, ее прикосновения удивительно деликатны для пони ее размера, и отводит обратно в теплую, благоухающую пекарню. Усаживает на мягкую подушку и внимательно осматривает мне спину. Я вытягиваю шею, чтобы посмотреть. Зеленый пластырь, наложенный медиком, порван, сквозь разрыв я вижу свежую паутинку трещин на полупрозрачной мембране одного из подкрыльев. Единорожка разочарованно скулит. Ее рог вспыхивает фиолетовым и прикасается кончиком к порванному участку. Успокаивающее тепло разливается по спине, травма снова превращается в тупую боль. Я смотрю на Лемон и тихо говорю: «Спасибо». Кажется, она понимает и улыбается мне в ответ. Я оглядываю пекарню, надеясь найти способ донести свое послание. Взгляд падает на стопку пергаментной бумаги для выстилания противней и на уголек из печи. Я торопливо указываю на них. Лемон, кажется понимает и левитирует их ко мне. Уголь толстоват, но я беру его в рот и рисую с отчаянной скоростью. Сначала схематичная пони-из-палочек с четырьмя стрекозиными крыльями — я. Затем — Земля, простой круг с несколькими, тоже из палочек, фигурками пони и людей. Потом — высокая размытая зловещая тень с зазубренным рогом и пустыми глазами — сид. Рисую стрелку от тени к Земле, затем ещё одну от тени ко мне, затем стрелку от меня к другому кругу, который заполняю звёздами и большими пони, что символизирует Эквестрию. Постукиваю по темной фигуре, затем по своей груди и добавляю несколько волнистых линий от монстра ко мне, как порыв ветра. Лемон Дриззл наблюдает это всё, склонив голову и сильно хмурится. Указывает на рисунок, затем на мои крылья, те что у меня сейчас, потом на рисунок сида, глядя вопросительно. Я энергично киваю. Выражение её лица меняется: вместо простой озабоченности — направленная внутрь, серьёзная. Она издаёт долгий тихий задумчивый звук. Кажется, Лемон что-то решает. Резко кивает головой, приглашая следовать за ней и ведет наружу из пекарни. Перевернув вывеску, выходит на залитую солнцем улицу. Снаружи Филлидельфия просыпается. Город полон пони всех мастей и размеров, голоса сливаются в непрерывный мелодичный щебет. Все они такие… яркие. Шерсть блестит, глаза сияют. И все огромные. Я чувствую себя жеребенком, затерявшимся в мире взрослых. И все они настолько… красивее меня: я почти не вижу у них изъянов: разве что избыток веснушек или небольшую седину. Многие останавливаются, смотрят на меня, с открытым, доброжелательным любопытством. Кажется, всем интересны мои крылья — и все волнуются за меня. Несколько жеребят указывают на них матерям, возбужденно чирикая, или подходят ближе, чтобы обнять, выражая поддержку. Я стараюсь быть открытой — очевидно, именно этого от меня ожидают. Объятия бывают болезненны — не все большие пони достаточно осторожны, но они стараются. Я чувствую в некоторых запашок отвращения и настороженности, но слабый и отстраненный, всегда издалека. Лемон Дриззл подводит меня к зоне невесомости, одной из тех сквозь которые я продиралась прошлой ночью. При дневном свете видно, что это именно часть городского благоустройства. Вместо брусчатки она вымощена гладкими, светящимися белыми плитами, пони ступают на них и поднимаются вверх в плавных, едва заметных воздушных потоках. Никаких барьеров, никакой техники, только бесшумный, без усилий, взлет на верхний этаж города. Она ведет меня к одной из светящихся платформ. Ощущение отчасти знакомое: невидимая рука подхватывает меня, и город внизу начинает уменьшаться. Мы пролетаем сквозь сеть мерцающих каналов из чистого света, по ним текут пульсирующие потоки разноцветной энергии. Огромные, гудящие кристаллы висят между парящими островами из камня и облаков, вокруг летают команды рабочих пегасов. Из сложных массивов магических линз поднимаются клубы переливающегося пара, конденсируясь в крошечные, сверкающие радуги, которые изгибаются между платформами. Твёрдые, мерцающие под копытами. Пони носят мотки тонкой проволоки и стержни переливающегося камня, аккуратно складывая стопками на воздушных рельсах. Это фабрика — не из огня и металла, а из облаков и магии, город, построенный в небе и для неба. Все же я не могу не ощущать иронию, попав из промышленного Дарлингтона вот в это — города настолько похожие, притом что настолько чужие. Лемон Дриззл старается ступать строго по обозначенным жемчужно-серебристым дорогам; я на всякий случай следую её примеру. Эти дороги не только выкрашены в разные цвета, но и обрамлены небольшими жёлтыми огоньками, мягко потрескивающими по краям. Она с отточенной лёгкостью перемещается по парящим тропинкам, ведя меня к высокому, элегантному шпилю, словно высеченному из цельного куска лазурита. Пегасы снуют взад и вперёд между его балконами, сверкая крыльями, оставляя за собой следы чистой магии. Внутри серебряная дорога сужается до пешеходной тропы. Воздух прохладный, пахнет озоном и свежими чернилами. За отполированным обсидиановым столом сидит сурового вида пегаска цвета грозовой тучи, с гривой, похожей на молнии. Её лицо выражает нетерпение, видимо, в это время она не ожидала посетителей. Я вижу на её столе табличку с каким-то текстом, сопровождаемым крестом из искр — видимо, ее имя и метка. Лемон Дриззл выдает поток обеспокоенных мелодичных фраз, и выкладывает на стол мои каракули. Начальница смотрит на пергамент. Ее суровое выражение сменяется обеспокоенным. Она бросает несколько резких, отрывистых слов в кристаллический прибор на столе. Прибывает единорог. Его шерсть цвета старой бумаги, а грива – каскад чернильных локонов. Его метка – перо, скрещенное с ключом. Я замечаю, как он спотыкается и сходит с дороги, копыто проваливается сквозь облака, но он удерживается. Он переводит взгляд с Лемон Дриззл на пегаску, и наконец, на меня. Темная кобыла жестом указывает на рисунок, а затем на меня. Единорог приближается ко мне. Его рог загорается мягким серебристым светом. — Позвольте? — спрашивает он на безупречном английском без акцента. — Мой талант лежит в области перевода. Можете называть меня Инкрайт. Свечение его рога усиливается, и угольные линии словно отрываются от рисунка, появляясь в воздухе в виде мерцающих трехмерных изображений. Теневая фигура сида извивается. — Пожалуйста, расскажите все. Леди Стерлинг Страйф хочет понять ситуацию. И я говорю. Я рассказываю о сделке с сидом, о контракте, навязанном мне Чистыми Людьми, о Песне, тайно умиротворяющей Землю и о хрупком мире, который она поддерживает. Об угрозах моему дому. Я говорю, что контракт обязует меня найти источник Песни и попросить их остановить её . Я, говорю и магия Инкрайта переводит мою речь не просто в слова, но в понимание. Чувства решимости, усталости, удивления, страха, предательства, отчаяния и ужаса сменяют друг друга, рисуя яркую картину моего пути. Я не уверена, чувствовала ли я их так ясно сама. Стерлинг Страйф слушает, постепенно мрачнея. Лемон Дриззл утешительно кладёт копыто мне на плечо. Я продолжаю, рассказывая все до этой самой минуты. Последняя фраза затихает в тишине величественного кабинета, трехмерное изображение сида висит в воздухе, тень резко выделяется на фоне яркой, чистой комнаты. Выражение леди Стерлинг меняется от обеспокоенного к чему-то холодному и колючему, словно фронт зимней бури. Инкрайт поворачивается к ней, между ними происходит быстрый тихий разговор на языке Эквестрии. Слова леди Стерлинг отрывисты и резки, а слова Инкрайта — тщательно просчитаны. В какой-то момент она вылетает из комнаты, её могучие крылья создают отчетливые ударные волны; через некоторое время возвращается, явно расстроенная, и начинает разговор с переводчиком заново. Наконец, он снова поворачивается ко мне, теперь он сосредоточен и серьёзен. — Леди Стерлинг благодарит вас за откровенность, Роуэн Эшворт, — говорит он на безупречном английском. — Эта информация… крайне тревожна. Имя, которое вы произнесли, «сид», встречается только в закрытых разделах библиотеки, для самых доверенных пони, не для общего доступа. Инкрайт снова коротко переговаривает с пегаской, затем продолжает: — Далее, необходимо внести полную ясность: явление, называемое вами «Песнью», не имеет отношения к Эквестрии. Королевский эдикт, выпущенный принцессой Луной под заклинанием правды, гласит, что Песнь Земли была создана, исходит от, и поддерживается пони Земли, а не Эквестрии. Он замолкает, леди Стерлинг подтверждает его заявление резким кивком, ее грозовые перья слегка взъерошиваются. Подождите, разве в контракте не прописано, что Песнь из Эквестрии? Нет, и никогда не было, понимаю я. Просто... c. Оказавшись в Эквестрии, Посланник предпримет добросовестную попытку найти источник Песни. Что ж. Наверное, это многое упрощает. Или нет. Есть ведь и следующая строка контракта. И всё же… не могу удержаться от мрачного восхищения. Сид никогда ведь не говорил, что Песня исходит из Эквестрии. Он просто… не опровергал убеждения старика. Я жду, но строка не зачёркивается. Почему? Я всё ещё не нашла источник, вот почему. Ещё немного усилий. Нужен точный ответ. Вероятно, он не здесь. Вероятно, я получу его у Твайлайт Спаркл, там же, где подам прошение об эмиграции Эдвардсов. И всё же, я спрашиваю, в точности следуя контракту: — Я совершенно точно не собираюсь её прекращать. Но не знаете ли вы, как приглушить ее для отдельно взятого человека? Есть те, кто не просто воспринимают её, а слышат, и это причиняет им страдания. Леди Стерлинг наклоняет голову и говорит строгим, но мелодичным голосом, Инкрайт переводит: — Этот вопрос следует задать Диархии или Твайлайт Спаркл, ученице принцессы Селестии. Они могут на него ответить и несут бремя ответственности за то, что скажут вам. — Ваши предыдущие планы поездки отменяются, — сообщает Инкрайт. — Вы поедете на экспрессе «Звездная стрела». Это наш самый быстрый дипломатический курьерский поезд, обычно используемый для официальных поездок, но леди Стерлинг сочла эту ситуацию проблемой высшего приоритета. Он отправится через полчаса и доставит вас в Понивилль до захода солнца. Во мне борются облегчение и тревога. Лемон Дриззл, что за время разговора не вмешивалась, лишь всё больше и больше тревожилась за меня, подбегает ко мне. Она осторожно толкает носом мой рисунок, снова лежащий на столе. Затем сует мне в сумку небольшой, аккуратный сверток. От него пахнет корицей и ягодами. В больших фиолетовых глазах безмолвное, искреннее ободрение, не нуждающееся в переводе. Я подбираю рисунок, и тоже кладу в сумку. — Мы отправим Твайлайт Спаркл письмо с кратким изложением ситуации, — говорит Инкрайт, провожая меня к двери. — Она будет вас ждать. Будьте готовы отвечать на ее вопросы как можно подробнее». И вот, быстро и без проволочек, меня выводят за дверь, вниз, к холмам, на отдельную платформу, выступающую из города как хрустальное копыто, что указывает на горизонт. Никакого вокзала, только элегантная арка белого камня. Там, бесшумно паря над световой дорожкой, ждет «Звездный экспресс». Это даже не поезд, а гладкая стрела из звездной ночи и серебра, два вагона соединены мерцающим полем голубоватой энергии, а окна похожи на отполированный обсидиан. Инкрайт вручает мне многогранный кристалл, который тихонько гудит у меня в копыте. — Ваш билет, — говорит он. — Поедете прямо, без остановок. Это безопасно. Мы также записали на него вашу историю — вам не придётся её повторять. Но я уверен, у Твайлайт Спаркл будут ещё вопросы. А это — кольцо для рога. Ничего особенного, но Лира Хартстрингс его очень ждет. А это, — он кладёт в мою сумку что-то похожее на тугой сгусток чистого бирюзового света, — для леди Флаттершай. Я рассматриваю красивое серебряное кольцо с маленьким рубином. Меня удивляет, что он так доверяет незнакомке, но всё равно не хочу его разочаровать. Я кладу кольцо в сумку. Теперь только найти бы этих пони. Пока есть возможность, спрашиваю: — Как получилось, что так много пони в Эквестрии знают английский? Он улыбается: «Некоторым просто нравится учить экзотические языки. Некоторые — ради помощи таким, как ты. Ты не первая пони с Земли, и в твоем мире часто случаются проблемы». А некоторые, как я, имеют дар особой переводческой магии, через которую всё, что вы говорите, будет услышано правильно. И, честно говоря, ваш английский — это пустяк по сравнению с исландским, грузинским, любым человеческим языком жестов или, — он содрогается, — классическим литературным драконьим. Я киваю, слегка краснея. Лемон Дриззл притягивает меня к себе, нежно обнимает, её пушистая фигурка окутывает меня ароматом ванили и доброты. Шепчет что-то на своём языке, мягкую, ободряющую мелодию, которую я, кажется, понимаю полностью. Я вхожу. Створки двери затворяются за мной, едва слышно свистнув пневматикой. Единственное купе простое, но уютное: темно-синее сиденье установлено напротив панорамного окна, которое огибает переднюю часть вагона и полностью прозрачно изнутри. Как только я устраиваюсь, поезд едва заметно трогается и мир за окном сливается в поток красок. Филлидельфия с ее белыми колоннами и парящими заводами в мгновение ока исчезает позади. Пейзаж превращается в стремительный поток зеленого и синего, когда «Звездный экспресс» бесшумно мчится по Эквестрии, убегая от восходящего солнца, словно игла из темного серебра, прокладывая путь к той, о ком все говорят — к Твайлайт Спаркл.