- «Ты никогда меня не ценил...»

Эти отрезвляющие и одновременно ранящие душу слова крутились в опустошённом сознании Знайки уже третий день. Так сильно он ещё ни с кем и никогда не ссорился. Механики… Его самые близкие товарищи и лучшие друзья, братья, с которыми он вместе с того самого момента, как переступил порог аудитории «Высшей инженерной академии Солнечного города». Они тогда ещё были так юны: Винт, с его вечной погоней за смыслом и точностью, и Шпунт, которого в то время интересовали лишь тусовки в местном танцевальном клубе, да сочинение новых приколов, чтобы поржать на очередной скучной лекции по электродинамике. Сначала они не обращали друг на друга никакого внимания: просто три души с одного потока, но из разных групп. Один — вечная выскочка с первой парты, который раздражал абсолютно всех, и двое близнецов на последней парте, которые так сильно друг от друга отличаются. Их окончательное знакомство произошло в том самом клубе: Шпунт в тот день перепил яблочной шипучки и был чересчур навеселе, дрыгаясь на танцполе так, будто его шибануло током, пока не влетел в стоящего к нему спиной малыша в белоснежной рубашке и с мелкими кудряшками на голове, покрашенными в синий цвет. На нём в тот момент были очки гламурного фиолетового оттенка в форме звёзд. Винт, сидящий за барной стойкой и повторяющий про себя термины для предстоящего теста по физике, обратил на них внимание только тогда, когда завязалась настоящая потасовка, с криками и руганью. Но именно с того вечера началась их крепкая и искренняя дружба, состоящая из совместных проектов, разговоров, подготовок к экзаменам, изобретательством и приколами. А потом они вместе основали их родной Цветочный город, и Винт стал его правой рукой. Они продолжали работать вместе. Плечом к плечу, понимая друг друга с полуслова, вот только был один большой нюанс…

***

Однажды вечером, Знайка и старший механик вновь сидели в мастерской и разбирались с чертежом ветряного генератора. Учёный как всегда эмоционально высказывал все свои недовольства и вносил правки, а Винтик был каким-то задумчивым и, казалось, совершенно его не слышал. — Винтик, что с тобой вообще происходит в последнее время? Такое чувство, что ты в облаках витаешь и тебе совершенно до циркуля до того, что у нас весь город может остаться без электричества! — Знайка в сердцах стукнул по столу ладонью, смотря прямо в голубые глаза механика своими строгими фиолетовыми. Механик медленно повернул голову и посмотрел на учёного так, будто тот был прозрачным. — Кто собрал автомобиль с нуля? — вдруг раздался его отрешённый голос, который заставил Знайку замолчать в недоумении. — Ну… Ты… — И Шпунтик… — Да, вы вдвоём, так и есть. А, к чему такой странный вопрос? — Знай почувствовал себя неловко, т.к от Винтика исходила какая-то отталкивающая аура. — А к тому, что за пределами Цветочного города все искренне уверены, что его создал ты… Также, как и другие изобретения. Что основатели Цветочного города — ты и Пилюлькин. Все знают и восхищаются гениальным Знайкой. Тем, кто в мастерской появляется, дай гвоздь, раз в месяц и то для того, чтобы высказать очередные претензии или поработать паяльником… — голос Винтика был печальным и очень уставшим. Знай от таких заявлений сначала шокировано выпучился, а после крякнул и нервно засмеялся. — Винтик… Да что ты такое говоришь? Вы же мои самые близкие и незаменимые помощники. Да я без вас никто… Все проекты и достижения — это наше общее достояние — ему стало обидно и непонятно, почему механик, в принципе затронул эту тему, когда всё и так очевидно. — Ага… Именно, поэтому ты не берёшь нас с собой на конференции, где и представляешь всё, как ты сказал, наше «общее» достояние, объясняя это тем, что ты у нас ответственный за эту всю «мишуру»? Вот только потом на первых полосах газет напечатаны твои фотографии с громкими заголовками: «Учёный Знайка совершил прорыв…», «Знайка изобрёл…», «Знайка открыл…», и ни слова о каких-то там механиках, которые выполнили большую часть работы. И не нужно сейчас оправдываться. Мы со Шпунтом давно прекрасно всё поняли… — его слова ранили сильнее любого ножа. Знайка хотел что-то сказать в своё оправдание, но старший жестом попросил его замолчать. — Я долго терпел и молчал. Верил, что наш лучший друг и начальник не такой. У него всё хорошо с самооценкой, что он помнит о тех, с кем начинал и продолжает, но, видимо, я ошибся… — с этими словами он поднялся с места и стал двигаться к выходу, больше не глядя на учёного. Когда он дошёл до двери гаража, то остановился и тихо продолжил. — Думаю, одному тебе будет лучше, ведь я всегда был и остаюсь твоей тенью… Ты никогда меня не ценил по-настоящему. Мы для тебя всего лишь «инструменты» реализации, а я таковым быть не желаю. Всё кончено, Знай… — дверь с лязгом захлопнулась, давая понять, что это были его финальные слова. Знайка подорвался с места, пытаясь догнать друга и объясниться, но всё было безуспешно — старший просто шёл вперёд и никак не реагировал на его попытки оправдаться, попросить прощения, дать обещание, что подобного больше не повторится. В какой-то момент учёный в раскаянии упал на колени посередине дороги, крича что-то ему вслед, но старший даже не обернулся. Знайки для него больше не существовало…

***

Сумерки сгущались над улицами Цветочного города, постепенно погружая их в пастельные оттенки. Свет фонаря тускло пробивался через окно мастерской, в которой уже давно не было слышно звуков циркулярной пилы, стука молотка и треска токарного станка. Повсюду лежал тонкий слой пыли. Пахло не как обычно жжёным металлом, древесными опилками и машинным маслом, а затхлостью, тоской и одиночеством. В дальнем углу на полу сидела какая-то сгорбленная тёмная фигура, которая слегка подрагивала в такт тихим, практически не слышным всхлипам. Знайка которую ночь приходил сюда, чтобы оголить свои глубокие душевные раны, которые сочились кровью вперемешку с чувством всепоглощающей боли и ненависти к самому себе, к своей слепоте и цинизму. Днём он делал вид, что ничего такого не произошло. Просто продолжал заниматься своей работой, только теперь в одиночку, стараясь заглушить расчётами и экспериментами внутренний голос, который постепенно ввинчивал в его голову остриё полнейшего отчаяния. Он копил в себе это целый день, чтобы ночью выплеснуть всё без остатка. Перед его глазами в эти моменты проносились все совместные эпизоды его дружбы и работы с механиками. То, как они собрали свой первый пылесос, который самостоятельно ездил и занимался уборкой; как они вместе готовились к сессии, а потом шли отмечать успешную сдачу; как засыпали в обнимку втроём посреди своей маленькой мастерской, когда в очередной раз засиделись допоздна за «мозговым штурмом»; как они вместе решили, что им нужен свой собственный город без шума и суеты, что так угнетала их в Солнечном… Как же ему хотелось вернуть те времена, но он понимал, что это не реализуемо. Как раньше уже не будет ни при каких обстоятельствах, сколько бы он не извинялся и не раскаивался. И каждую ночь он чувствовал на своих губах горечь машинного масла — терпкого, скользкого и проникающего в самые потаенные уголки его израненной души, на которой на всю жизнь останутся эти уродливые, глубокие шрамы, что не поддаются лечению. Шрамы той ошибки, что стоила ему семьи…