Часть 1

В Красном Замке Королевской Гавани, где стены шептали секреты древних королей, а воздух был пропитан солью Черноводной и интригами двора, родилась Аргелла Баратеон. Это произошло в один из тех редких дней, когда король Роберт не был на охоте или в пирах, а королева Серсея, обычно холодная и расчетливая, позволила себе миг уязвимости. Девочка была названа в честь Аргеллы Дюррандон, жены Ориса Баратеона, основателя их дома — той, чья сила и красота сломили бури Штормовых земель. Роберт, увидев дочь, расхохотался так, что эхо разнеслось по залу: "Моя маленькая буря! Она будет править штормами, как её тёзка!" Аргелла была единственной истинной дочерью Роберта и Серсеи — плодом редкого союза, где страсть короля-воина пересеклась с амбициями львицы Ланнистера. С самого рождения она выделялась. Её волосы, чёрные как ночь над Штормовым пределом, спадали волнами, унаследованными от отца, и были такими густыми, что служанки часами расчесывали их, пока девочка нетерпеливо ерзала. Маленькая Гелла, как её ласково называл отец, была прекрасным и самым миловидным созданием, с розовыми щечками, полными губами и вся в веснушках от постоянных игр на солнце. С годами её красота стала лишь ярче: лицо её было шедевром: утонченные черты Серсеи, с высокими скулами и полными губами, но с той дикой энергией, что делала Роберта неотразимым в юности. Кожа — белая, как свежий снег, усыпанная лёгкими веснушками, которые остались с ней с детства . Но глаза были её чудом и загадкой. Один — ярко-зелёный, как изумруды в короне Серсеи, полный хитрости и глубины; другой — голубой, как небо над Черноводной, бурный и неукротимый, словно взгляд Роберта в гневе. С детства Аргелла проявляла характер, который пугал и восхищал. В пять лет она уже хватала деревянный меч из рук брата — Джоффри  — и размахивала им с такой яростью, что слуги разбегались. "Я буду воином, как папа!" — кричала она, топая ножкой, когда Серсея пыталась усадить её за вышивание. Вспыльчивость Роберта вспыхивала в ней молнией: однажды, в пять лет, она швырнула кубок в стену, потому что септа не позволила ей залезть на дерево в саду. Но за этой бурей скрывалась хитрость матери. Аргелла быстро училась: она подслушивала разговоры взрослых, пряталась за гобеленами и потом использовала услышанное, чтобы добиться своего. "Мама говорит, что слова — это оружие," — шептала она Тириону, своему любимому дяде, когда он приезжал из Кастерли-Рок. Тайвин Ланнистер, грозный дед, видел в ней искру, которой не хватало его внукам. "Ты — львица в оленьей шкуре," — сказал он однажды, сажая её на колени в своём кабинете. Такое поведение для него было необычно, проявление к кому-то нежных чувств было чуждо для него, но он ничего не мог поделать с собой, ведь каждый раз смотря на Аргеллу, его чёрствое сердце, которое, как казалось всем окружающим, вообще исчезло после смерти его жены, возвращалось вновь наполнялось любовью к этой маленькой буре. Часто его маленькая внучка пробирались в его кабинет и просто сидела рядом, пока он изучал различные письма и свитки, она засыпала у него на руках, крепко цепляясь за кофтан и не хотела отпускать. Он учил её стратегии, показывая карты Вестероса и рассказывая о битвах, где хитрость побеждала силу. Аргелла впитывала это, как губка, и её ум расцветал: к семи годам она уже разгадывала загадки, которые ставили в тупик придворных, и спорила с мейстерами. Тирион же обожал её за напористость — она не боялась его роста, не насмехалась, как другие дети. "Ты мой маленький демон," — шутил он, подмигивая, и дарил книги о драконах и древних королях. Вместе они смеялись над глупостями двора, и Аргелла училась у него остроумию, которое маскировало острые кинжалы мыслей. Но детство в Красном Замке не было сказкой. Роберт редко бывал трезвым, его гневные вспышки эхом отдавались в коридорах, и Аргелла унаследовала эту бурю. Серсея, ревнуя к любой привязанности, иногда смотрела на дочь с холодом, но в глубине души видела в ней отражение себя — сильную, несломленную.  В те редкие моменты, когда король Роберт Баратеон не был поглощен охотой, пирами или гневными спорами с Малым Советом, он находил время для своей любимой дочери. Аргелла была для него не просто ребенком — она была напоминанием о его собственной юности, о той дикой силе, что когда-то сделала его королем. "Ты — моя настоящая Баратеон, Гелла," — гремел он, подхватывая её на руки и кружа по залу, пока она хохотала, а её чёрные волосы разлетались вихрем. Роберт дорожил ею больше, чем короной, которую ненавидел носить. В отличие от сыновей, в которых он видел лишь слабость и разочарование, Аргелла была его отражением: вспыльчивая, смелая, с той же неукротимой энергией. Он проводил с ней часы в конюшнях или во дворе, рассказывая истории о своих битвах — о Трезубце, о штурме Пайка, — и его глаза загорались, когда она задавала вопросы, жадно впитывая каждое слово. В восемь лет, Роберт взял её с собой на охоту в Королевский лес. "Девчонка должна уметь сидеть в седле, как воин," — заявил он, игнорируя протесты Серсеи, которая считала верхом неприличным для принцессы. Аргелла оседлала вороного коня , подаренного отцом, его привезли специально из Эссоса, он был огромным и сильным, его долго объезжали, ведь характер даже был похож на характер принцессы, такой же неукротимый, и конюхи боялись доверять ему принуессу, но несколько месяцев постоянных тренировок и Гелла прекрасно держалась в седле.  После этого она поехала с отцом первый раз. Они скакали бок о бок, ветер хлестал по лицу, а она кричала от восторга. Роберт учил её держать поводья крепко, но не жестко, и хохотал, когда она обгоняла его стражников. Эти выезды стали их традицией: отец и дочь, удирая от дворцовых интриг, мчались по лесным тропам, где Роберт делился секретами — в какую точку целиться у кабана, как читать следы. "Ты сильнее, чем кажешься, Аргелла. Не давай этим змеям и пиявкам в Красном Замке сломить тебя," — говорил он, и в его голосе сквозила нежность, которую он редко показывал миру. На девятый день рождения Роберт преподнес ей подарок, который стал её сокровищем: кинжал из валирийской стали, с рукоятью в форме оленьих рогов, украшенной золотыми листьями. "Это не игрушка, — предупредил он строго, но с улыбкой. — Это оружие королей. Учись им владеть, и никто не посмеет тронуть тебя." Аргелла сжимала кинжал в ладони, чувствуя его холод и древнюю силу, и тайком практиковалась во дворе, нанося удары по соломенному чучелу. Роберт иногда наблюдал из окна, гордясь ею, и даже нанял для неё учителя фехтования — старого рыцаря из Штормовых земель, — несмотря на ворчание Серсеи. Но в Аргелле бурлила не только кровь Баратеонов. Она питала тайный интерес к Таргариенам — тем, кого отец ненавидел всей душой. "Сумасшедшие драконьи ублюдки," — рычал Роберт, рассказывая о восстании, но Аргелла, слушая эти истории, видела не только безумие, но и величие. Её завораживали легенды о драконах: Балерион Черный Ужас, Вхагар, Мераксес. Она крала книги из библиотеки мастера Пицеля, пряталась в своей комнате и читала о Валирии, о завоеваниях Эйгона. "Почему мы не можем иметь драконов, папа? Они были такими могучими," — спросила она однажды, и Роберт нахмурился, но не рассердился. "Драконы — это огонь и смерть, дочь. Они сожрали свой род» Эта любовь отца не прошла незамеченной для Джоффри. Её старший брат, наследник престола, кипел от ревности. Роберт уделял Аргелле внимание, которого Джоффри никогда не получал: ни теплых историй, ни подарков, ни совместных выездов. "Она — девчонка, а я — принц!" — шипел он, когда отец хвалил сестру за меткий бросок или умный ответ. Тайвин Ланнистер, дед, тоже предпочитал Аргеллу: он звал её на советы, обсуждал с ней карты и планы, в то время как Джоффри получал лишь холодные уроки. Во дворе это отражалось эхом — слуги и придворные дети обожали Аргеллу за её живость и доброту: она делилась сладостями, устраивала игры, защищала младших от хулиганов. Джоффри же был нелюбим: его жестокость отпугивала, шепотки о его садистских забавах с котятами разносились по коридорам. Он мстил сестре мелкими пакостями —  подговаривал септ подстричь её волосы короче, — но Аргелла, с хитростью матери, всегда выходила победительницей, не давая ему сломить свой дух. В отличие от Тириона и Тайвина, Джейми Ланнистер, другой дядя Аргеллы, относился к ней с заметной прохладой. Цареубийца, как его звали за спиной, видел в племяннице слишком много от Роберта Баратеона — того самого короля, которого он ненавидел всей душой за годы унижений и насмешек. Аргелла унаследовала не только чёрные волосы и голубой глаз отца, но и его громкий смех, который конечно бал мелодичным и приятным на слух, но отказывался это принимать. Вспыльчивый нрав и ту грубую прямоту, которая так раздражала Джейми. "Ты ведешь себя , как твой отец после кубка вина," — бросил он однажды, когда Аргелла в гневе разбила вазу во время спора с Джоффри. Для Джейми, чья жизнь была сплетена из секретов, рыцарских клятв и скрытых страстей, такая открытая буйность была как соль на рану. Она напоминала ему о тех днях, когда Роберт публично оскорблял Серсею, его сестру и любовь, и Джейми вынужден был молчать, сжимая рукоять меча. Аргелла, с её любовью к охоте и фехтованию, казалась ему миниатюрной копией того, кто разрушил его идеалы рыцарства. Но было и другое, что отталкивало Джейми: Аргелла обладала острым чутьём на ложь, унаследованным от Ланнистеров, но использовала его не для интриг, а для прямых конфронтаций. В десять лет она однажды поймала его на вранье — он солгал Серсее о каком-то мелком дворцовом инциденте, чтобы защитить её, — и прямо в лицо заявила: "Дядя, ложь — это для слабаков. Папа говорит, что настоящий воин смотрит врагу в глаза." Джейми улыбнулся тогда своей знаменитой кривой усмешкой, но внутри закипел: эта девчонка, с её смешанными глазами, видела в нём не легендарного рыцаря, а просто человека с пятнами на доспехах. Он избегал её общества, предпочитая проводить время с Томменом, который был мягче и покладистее, или с Джоффри, чья жестокость хотя бы маскировалась под королевское величие. Аргелла чувствовала эту дистанцию и отвечала взаимностью — она уважала Джейми за его мастерство с мечом, но презирала за то, что он прятал свою храбрость за маской цинизма. "Он как лев, который боится рычать," — шепнула она однажды Тириону, и тот рассмеялся, соглашаясь. Несмотря на это, Аргелла продолжала расти, впитывая уроки от всех вокруг. Она тайком наблюдала за Джейми во время тренировок Королевской Гвардии, копируя его стойки и удары, но никогда не просила совета. Её интерес к Таргариенам углублялся: она нашла старую книгу о династии драконов в заброшенной части библиотеки и часами изучала родословные, мечтая о полётах над Вестеросом. Серсея же видела в дочери потенциал союзника и начала привлекать её к своим "урокам" — тихим разговорам о власти, где слова были острее кинжалов. "Твой отец дал тебе силу, но я дам тебе ум, чтобы ею править," — говорила она, расчёсывая волосы Аргеллы перед зеркалом. Трещины в семье разрастались, как трещины в стенах Красного Замка. Джоффри плёл мелкие интриги против сестры, Джейми держался в стороне, но Аргелла, с её напористостью и хитростью, училась превращать слабости других в свою силу. Она знала, что скоро придёт время, когда ей придётся выбрать сторону — или, быть может, создать свою собственную. Она училась балансировать между любовью отца и интригами матери, между штормами Баратеонов и львиными амбициями Ланнистеров. К тринадцати годам Аргелла Баратеон начала расцветать, словно роза в саду Красного Замка, но с шипами, способными ранить любого, кто подойдет слишком близко. Её тело вытянулось, приобрело грацию воительницы: высокая, стройная, с подтянутым телом от ежедневных тренировок с мечом и кинжалом. Чёрные волосы, теперь достигающие талии, блестели как воронье крыло под солнцем Королевской Гавани, и она часто заплетала их в сложные косы, украшенные золотыми украшениями — данью Ланнистерам. Лицо её стало ещё прекраснее: черты Серсеи смягчились, но приобрели ту дикую привлекательность Роберта, с высокими скулами, полными губами и глазами, которые завораживали — зелёный и голубой, как два разных мира в одном взгляде. Веснушки на белой коже добавляли очарования, делая её не просто красивой, а незабываемой, как шторм над морем. Придворные шептались: "Она — буря в облике львицы," — и молодые лорды уже бросали взгляды, полные восхищения, когда она проходила по коридорам. Внешне Аргелла выглядела утончённой и женственной, взяв это от матери: прекрасная улыбка, способная осветить зал, и голос, мягкий, как шёлк, но с ноткой стали, идеальный для обольщения мужчин. Она рано поняла, что власть в их руках — не только в мечах и армиях, но и в взглядах, словах, в той магии, что заставляет сердца биться чаще. "Красота — это корона, которую никто не снимет, если ты знаешь, как её носить," — шептала она себе, практикуя улыбки перед зеркалом, копируя манеры Серсеи. Аргелла была немного выше среднего роста девушек её возраста, длинноногой, как прекрасная лань, скачущая по лесам Штормовых земель, но с грацией львицы — плавной, опасной, готовой к прыжку. Её походка приковывала внимание: не суетливая, как у придворных дам, а уверенная, с лёгким покачиванием бедер, которое заставляло стражников краснеть. Но этот расцвет принёс не только восхищение. Серсея Ланнистер, королева-мать, чья красота была её главным оружием, начала смотреть на дочь с растущей прохладой. В Аргелле она видела слишком много от Роберта — того ненавистного мужа, чьи пьянки и измены отравляли её жизнь. Вспыльчивость дочери, её громкий смех, любовь к охоте и грубая прямота напоминали Серсеи о тех ночах, когда Роберт возвращался пьяным, ревя песни о битвах. "Ты становишься такой же, как он — дикая и необузданная," — шипела Серсея однажды, когда Аргелла вернулась с выезда, вся в грязи и листьях, с убитым кабаном за седлом. Но глубже таилась ревность: Аргелла расцветала ярче, чем Серсея в её годы. Её красота была не холодной и расчетливой, как у матери, а живой, магнетической, притягивающей взгляды без усилий. Серсея замечала, как Роберт смотрит на дочь с гордостью, которой никогда не удостаивал жену, и это жгло её изнутри. "Ты крадёшь свет, который должен быть моим," — думала она, но вслух лишь холодно замечала: "Красота — это оружие, Аргелла, но если ты не научишься ею владеть, она уничтожит тебя." Уроки интриг стали реже, прикосновения — холоднее, и Аргелла чувствовала эту стену, растущую между ними, как трещина в скале. Несмотря на это, Аргелла продолжала расти, балансируя между мирами. Роберт, всё ещё обожавший дочь, поддерживал её страсть к охоте и фехтованию, он гордился ей, долгого задерживал взгляд и не понимал как его маленькая милая девочка успела так вырасти и прекратиться в самую прекрасную принцессу. Тирион присылал книги из Кастерли-Рок, полные тайн Валирии, а Тайвин звал её на тайные советы, где учил, как использовать красоту как щит и меч. Джоффри же кипел от зависти сильнее, чем прежде — теперь не только к вниманию отца, но и к той ауре, что окружала сестру. Аргелла училась обольщать: на балах она улыбалась лордам, заставляя их краснеть, и шептала комплименты, которые сеяли семена лояльности. "Власть в наших руках," — повторяла она про себя, понимая, что её женственность — это не слабость, а сила, способная перевернуть Семь Королевств. Но в глубине души она тосковала по материнской любви, которая угасала, и знала, что скоро ей придётся выбрать: стать львицей или бурей, или, быть может, чем-то большим. К пятнадцати годам Аргелла уже не была просто девочкой — она превратилась в юную леди, чья красота и ум заставляли двор затаивать дыхание. Её дни заполнялись уроками: утром — фехтование с учителем, нанятым Робертом, где она оттачивала удары валирийским кинжалом, двигаясь с грацией, которая сочетала львиную хитрость и оленью стремительность; днём — чтение книг о Таргариенах в уединении своей комнаты, где она мечтала о драконах и древних завоеваниях; вечером — балы и приёмы, где её улыбка и мягкий голос обольщали лордов. Однако тени интриг сгущались вокруг неё. Роберт Баратеон, её обожаемый отец, упорно отказывался думать о будущем, где его "малышку" придётся выдавать замуж. Для него Аргелла навсегда оставалась той маленькой девочкой с деревянным мечом, хохочущей на охоте. "Моя буря не для каких-то грязных и поганых лордов," — рычал он на советах, когда члены Малого Совета или Серсея заводили разговор о возможных союзах. "Она ещё ребёнок, чёрт возьми! Пусть скачет на лошадях и режет кабанов, а не сидит в чьём-то замке, рожая наследников." Роберт игнорировал все намёки, предпочитая проводить время с дочерью в Королевском лесу, где они охотились бок о бок, и он учил её метать копьё. Его любовь была абсолютной и чистой  — он видел в ней единственный свет в своей жизни , и мысль о том, чтобы отдать её другому мужчине, вызывала в нём ярость, смешанную с грустью. "Ты — моя, Аргелла. Никто не заберёт тебя от меня," — шептал он иногда, обнимая её после пира, и в эти моменты она чувствовала себя в безопасности, как в детстве. Серсея же ждала с нетерпением, затаив дыхание, когда у дочери пойдёт первая кровь — знак, что Аргелла готова к браку. Для королевы это было не просто традицией, а расчётливым ходом: выдав дочь замуж, она могла бы переключить внимание Роберта на Джоффри, своего любимого сына, и укрепить позиции Ланнистеров. "Она расцвела, как сорняк в моём саду," — думала Серсея, глядя на Аргеллу с холодной улыбкой. Ревность к красоте дочери жгла её, но теперь смешивалась с прагматизмом. Серсея уже мысленно перебирала кандидатов — лордов из богатых домов, способных принести альянсы, — и шептала Джоффри: "Скоро твоя сестра уедет, и отец увидит, кто настоящий наследник." Она подталкивала Аргеллу к урокам этикета, заставляя её практиковать обольщение на придворных, но в глазах матери сквозила нетерпеливость: "Твоя кровь сделает тебя женщиной, и тогда мы найдём тебе мужа. Не то чтобы твой отец это одобрил, но... женщины знают, как вершить дела." Тайвин Ланнистер, грозный дед, стоял на стороне Роберта в этом вопросе, хоть и по своим причинам. Он любил и уважал Аргеллу — видел в ней не просто внучку, а потенциальную правительницу, чей ум и сила могли изменить карту Вестероса. "Не спеши, девочка моя," — говорил он ей во время редких визитов в Красный Замок, сажая её за стол с картами и обсуждая стратегии. Тайвин не хотел, чтобы её трогали так рано, чтобы какая-то ранняя свадьба сломила её дух или сделала пешкой в чужой игре. "Брак — это оружие, но ты ещё не готова им владеть. Подожди, пока не станешь сильнее." Он отговаривал Серсею от поспешных планов, напоминая о её собственной юности, и втайне планировал для Аргеллы союз, который укрепил бы Ланнистеров, но только когда она будет готова. Аргелла, чувствуя эту поддержку, доверяла деду больше, чем матери, и делилась с ним своими мечтами и мыслями. Аргелла же, в вихре подростковых эмоций, начинала осознавать эти интриги. Она слышала шепотки слуг, видела холод в глазах Серсеи и защитную ярость отца. "Я не пешка," — думала она, сжимая кинжал под подушкой.