Часть 5

Сидя в кабинете, который ему выделили, Роберт Баратеон смотрел в окно, но видел не серые стены Винтерфелла, а образы из прошлого. Он видел себя молодым, сильным, с молотом в руках, и рядом — Неда, такого же юного и полного надежд. А потом его взгляд, тяжёлый от вина и раздумий, находил во дворе Аргеллу. Его «маленькую бурю». Она не была больше той девочкой, что с деревянным мечом гонялась за слугами. Она стала женщиной. Высокой, статной, с огнём в глазах, унаследованным от него, и холодной, отточенной красотой Ланнистеров. И он видел, как она говорила с Роббом Старком. Видел не кокетливые ужимки придворных дам, а нечто иное — уважение. Взгляд равного на равного. А Робб... Чёрт возьми, но этот мальчишка смотрел на неё не как на трофей или ступеньку к трону. В его глазах горело восхищение и та самая честность, которую Роберт когда-то ценил в Неде.   В ушах у него звенел голос Серсеи. «Пора, Роберт. Она расцвела. Её кровь — наш самый ценный дар. Мы должны найти ей достойную партию...» Он знал, что она уже составляла списки — лордов из Утёса Кастерли, может быть даже кого-то из Дорнийских земель. Всех этих надушенных, хитрых южан, которые увидели бы в его дочери лишь ключ к власти и средство для укрепления своего рода.

«Нет. Чёрт возьми, нет!»

Мысль о том, что его Гелла, его единственный настоящий свет, будет отдана в жёны какому-нибудь интригану, который заточит её в своих покоях, заставила его с такой силой сжать кубок, что тонкое золото поддалось, слегка погнувшись. Он снова посмотрел на Аргеллу и Робба. Они стояли рядом, и это выглядело... правильно. Как будто два недостающих куска одной мозаики наконец сошлись. Север. Честь. Сила. И его дочь. Она не зачахнет здесь, как нежный цветок. Она будет цвести, как морозостойкая роза за Северной Стеной. Решение созрело в нём мгновенно, как это часто и бывало — не результатом долгих раздумий, а вспышкой ясности. Он отшвырнул погнутый кубок, заставив подскочить писаря, и грубо потребовал пергамент и чернила. «Пиши!» — проревел он, хотя писарь стоял рядом. — «Пиши Тайвину!» И он начал диктовать. Не изящно, не дипломатично, а прямо, как удар молота:

«Тайвин Ланнистер, Лорд Утёса Кастерли.

Вижу, как наша Аргелла общается со Старками. Вижу сына Неда, Робба. Крепкий парень. Честный. Настоящий воин, не как эти придворные змеи. Она здесь, как рыба в воде. Серсея твердит о замужестве. Не хочу, чтобы её продали, как кобылу, какому-нибудь жадному до власти лорду.

Предлагаю союз. Аргелла и Робб Старк. Скрепим Север и Корону. Скажи своё слово.

Король Роберт Баратеон,

Первый своего имени, Король Андалов и первых людей.»

Он не просил. Он предлагал. Но в его тоне сквозила такая уверенность, что это звучало почти как приказ.   Спустя несколько дней, которые Роберт проводил в томительном ожидании, скрашиваемом лишь охотой и пирами, пришёл ответ. Маленький свиток, доставленный вороном. Роберт сломал печать с рычащим львом и прочёл. Ответ Тайвина был столь же лаконичным и лишённым эмоций, сколь и его послание:

«Ваше Величество.

Союз с Севером посредством брака с наследником Винтерфелла является стратегически верным решением. Это укрепит позиции короны в регионе, ослабит потенциальных сепаратистов и обеспечит принцессе достойную партию, чей дом обладает безупречной репутацией. Я даю своё одобрение на этот союз.

С почтением,

Лорд Тайвин Ланнистер, Лорд Утёса Кастерли и Хранитель Запада».

Ни слова о чувствах. Ни намёка на внучку. Только холодный, безжалостный расчёт. Но Роберту было всё равно. Он громко хрюкнул от удовлетворения и отправил за новой кружкой эля. Он этого добился. Его Гелла будет в безопасности. Она будет с человеком чести. Она будет счастлива. И, чёрт побери, он сам сможет приезжать к ним на охоту! Он не знал, как воспримут эту новость Нед и сам Робб. Не знал, что на это скажет Аргелла. Но в своей простоте он был уверен — он сделал правильный выбор. Выбор, который защитит его «маленькую бурю» от бурь настоящих, что бушевали в его собственном королевстве. В своей опочивальне, где воздух был напоён запахом воска, старых книг и неумолимой власти, Тайвин Ланнистер перечитал грубое послание Роберта в третий раз. Тон короля был оскорбительным, манера — плебейской. Но содержание... Тайвин отложил пергамент и подошёл к окну, смотря на бушующие волны Закатного моря. Его лицо, высеченное из гранита, оставалось непроницаемым, но за этим фасадом кипела редкая для него буря мыслей и чувств. Аргелла. Мысль о внучке вызывала в нём странное тепло, тот самый остаток человечности, который он тщательно скрывал ото всех. С каждым её визитом в Кастерли-Рок его чёрствое сердце, казалось, возвращалось к жизни. Он видел в ней не только политический актив, но и отражение той силы и ума, которых так не хватало его собственным детям — вернее, их потенциалу, растранжиренному Серсеей на интриги, Джейме — на слепое рыцарство, а Тирионом — на шлюх и пьянство. «Она — единственная, кто унаследовал мою волю, — с холодной ясностью осознал он. В ней — ярость Баратеона, но направленная умом Ланнистера. Она — лев, одетый в оленью шкуру. И Роберт, этот пьяный дурак, наконец-то предложил нечто, не лишённое смысла.» Мысль о том, чтобы выдать Аргеллу за какого-нибудь слабовольного лорда из Простора или, что хуже, за кого-то из тех жадных до власти рыцарей, что кружатся вокруг Королевской Гавани, вызывала у него глубочайшее отвращение. Её бы растерзали, сломили, превратили в украшение или, что ещё хуже, в заложницу в бесконечных играх престолов. Север... Север был другим. Старки. Суровые, честные до глупости, но сильные. Их слово что-то значит. Их замки не пропитаны ядом интриг. В Винтерфелле, за этими древними стенами, она будет в безопасности. Её буйный нрав не будут пытаться укротить — там его поймут. Её ум не будут использовать против неё самой — там его будут уважать. Робб Старк... молодой волк. Наследник с прямым и ясным взглядом. Он не станет тиранить её. Он станет её щитом. И, что важнее, он позволит ей быть собой. Он сможет стать тем защитником, которого Тайвин хотел для неё. Мысль о том, чтобы видеть её королевой, конечно, льстила его амбициям. Но он был реалистом. Джоффри... мысль о старшем внуке вызывала у него лишь холодное презрение. Тот никогда не будет настоящим королём. И Тайвин не позволит, чтобы его львица была принесена в жертву этому испорченному, жестокому мальчишке. Нет. Корона была желанной, но не ценой Аргеллы. Он мог дать ей нечто большее — неприступную крепость, верного мужа и свободу быть сильной. И тогда, с присущей ему проницательностью, Тайвин увидел следующий ход. Роберт хочет сделать Недом Старка Десницей. Это была эмоциональная, глупая идея. Эддард Старк — человек чести, а не политики. Он сгниёт в Королевской Гавани за год, а его моральные принципы погубят и его, и, возможно, всё королевство. И что тогда? Аргелла будет одна, вдалеке от мужа, затерянная на Севере, пока её новый дом рушится из-за глупости её отца? Нет. Этого не будет. Нед Старк должен остаться в Винтерфелле. Он должен закончить воспитание своего сына — будущего мужа Аргеллы. Он должен укрепить Север, чтобы тот стал нерушимой твердыней для его внучки. А Десницей... Десницей должен стать он, Тайвин Ланнистер. Только так он сможет обеспечить стабильность в королевстве, обезопасить тылы и, что самое важное, быть ближе к Аргелле, чтобы влиять на её судьбу, если это потребуется. Его ответ Роберту был сухим и одобрительным. Но за ним стояла не просто стратегия. Это была тщательно продуманная забота деда, облечённая в сталь политического расчёта. Он давал своё благословение не просто на брак. Он давал Аргелле убежище, защиту и шанс на ту жизнь, которой она заслуживала. И он был готов сокрушить любого, кто посмеет эту жизнь нарушить. Даже если этим «любым» окажутся его собственные дети.  После этого он стал писать ещё одно письмо…. Свиток с печатью Ланнистеров прибыл в Винтерфелл быстрее, чем кто-либо ожидал. Роберт, получив его, хмуро развернул пергамент, ожидая новых условий или напоминаний о долгах короны. Но содержание письма заставило его нахмуриться ещё сильнее.

«Ваше Величество,

Хочу ещё раз упоминать своё одобрение в вопросе Вашего письмо касательно союза наших домов с домом Старков. Вашу прозорливость в данном вопросе не могу не оценить. Однако, позволю себе высказать соображение, кое, полагаю, послужит не только благу королевства, но и будущему благополучию принцессы Аргеллы.

Вы правы, видя в лорде Эддарде человека чести. Именно поэтому его место — здесь, в Винтерфелле. Север требует сильной и непоколебимой руки своего истинного владыки. Лишь под руководством лорда Эддарда, его сын, Робб, сможет возмужать в духе севера, дабы стать тем оплотом и защитником, коего заслуживает ваша дочь. Увозить лорда Старка в Королевскую Гавань — значит ослабить камень, на котором будет зиждиться будущее Аргеллы.

Королевская Гавань же, как Вам известно лучше кого бы то ни было, есть болото, где честь гниёт заживо. Требуется рука твёрдая, опытная и свободная от излишних сантиментов. Рука, коя сможет управлять, а не поддаваться влиянию. Десница должна править, пока Король пьёт, охотится и наслаждается плодами своих трудов. Я предлагаю свою.

Это не притязание на власть. Это — гарантия. Гарантия того, что пока Ваша дочь будет обретать свой новый дом на Севере, её отец будет иметь рядом того, кто обеспечит порядок и не допустит, чтобы свита и малые лорды забыли, кому они служат. С моим назначением Вы получите покой, зная, что королевство в надёжных руках, а лорд Эддард сможет сосредоточиться на подготовке будущего мужа, Вашей дочери. Это — решение, где в выигрыше остаются все, и в первую очередь — принцесса Аргелла.

 

С почтением,

Лорд Тайвин Ланнистер, Лорд Утёса Кастерли и Хранитель Запада».

Роберт отложил письмо с глухим стуком. Он прошёлся по кабинету, его массивная фигура отбрасывала тяжёлую тень. «Чёртов хитрый старый лев», — проворчал он. Но ворчание это было лишено привычной ярости. Он снова взял письмо. И снова прочёл. И мысль, которую он так долго отгонял, начала обретать чёткие формы. Нед. Его друг. Его брат. В Королевской Гавани... Он видел, как Нед сжимается от каждого намёка на подлость, от каждой лжи. Он вспомнил мольбу Кейтилин оставить её мужа на Севере. И он вспомнил Робба — ещё зелёного юнца, но с потенциалом стать великим лордом. Но сможет ли он стать им без отца? Без руководства Неда? А потом он подумал об Аргелле. О её счастливом, беззаботном лице, когда она играла с лютоволком и смеялась, глядя на Робба. Этот союз был её шансом. Её спасением от той ядовитой ямы, что он сам называл своим двором. И ради этого спасения он был готов на многое. Тайвин был прав. Нед не выживет в столице. Он сломается. А его слом лишит Аргеллу её будущей крепости здесь, на Севере. Её безопасности. Мысль о Тайвине в качестве Десницы была горькой. Этот человек был всем, что Роберт ненавидел: холодным, расчётливым, лишённым всякой радости. Но он был эффективен. Он был силён. И, чёрт побери, он любил Аргеллу. Роберт видел это редкое смягчение в ледяных глазах Ланнистера, когда тот смотрел на внучку. Тайвин будет править железной рукой, но он обеспечит стабильность. И, что важнее всего, он не позволит Серсее и её прихвостням разрушить то, что Роберт строил для своей дочи. Это была цена. Цена за счастье Аргеллы. Цена за её будущее вдали от интриг, под защитой честного мужа и суровых стен Севера. Он тяжко вздохнул, и в этом вздохе была капитуляция. Капитуляция перед неизбежным. Он подошёл к столу, взял кубок вина и залпом осушил его. «Нед останется здесь, — пробурчал он в тишину кабинета. — А я потащу этого старого льва в свою берлогу». И впервые мысль о возвращении в Королевскую Гавань не вызвала в нём одного лишь отвращения. Теперь там была цель. Терпеть Тайвина, править с ним бок о бок... ради того, чтобы его маленькая дочь была счастлива. Это была сделка с дьяволом. Но ради Аргеллы Роберт Баратеон был готов продать душу. Или, по крайней мере, терпеть присутствие самого неприятного человека в Семи Королевствах. Решение созрело в Роберте, тяжёлое и неоспоримое, как молот. Но, прежде чем объявлять о нём, он должен был поговорить с Недом. Не как король с подданным, а как друг с другом. И было только одно место в Винтерфелле, где такой разговор был возможен. «Нед, — его голос прозвучал непривычно тихо, без привычного рёва. — Пойдём со мной». Он не сказал куда. Но Эддард Старк понял без слов. Кивнув, он последовал за старым другом вглубь замка, по спиральной лестнице, ведущей вниз, в самую древнюю его часть — в крипту, где под холодным каменными взорами королей Зимы спали Старки тысячелетий. Воздух был ледяным и неподвижным, пахнущим пылью и памятью. Пламя в их руках отбрасывало пляшущие тени на лики волков у ног статуй. Они молча прошли мимо рядами, пока не достигли конца, где стояла ещё одна статуя — юной девушки с лицом Старков, но с улыбкой, в которой угадывалась весна. Лианна. Роберт остановился перед ней, и его могучая грудь тяжело вздымалась. Он долго смотрел на каменные черты, и всё его буйство, вся ярость, казалось, стекали с него, оставляя лишь грусть и усталость. «Я не смог защитить её, Нед, — хрипло проговорил он. — Не смог дать ей того счастья, что обещал». Нед молчал, его собственное сердце сжималось от старой, никогда не заживающей боли. «Но я могу защитить её, — Роберт повернулся к другу, и в его глазах горел новый огонь. — Не Лианну. Мою дочь. Аргеллу». Он выложил всё. Письмо Тайвина. Свой страх за будущее Аргеллы в паутине Королевской Гавани. Своё видение того, как она сияет здесь, на Севере. И своё решение — союз с Роббом. Нед слушал, не перебивая. Он видел ту же искру между своим сыном и дочерью короля. Он видел, как Аргелла, вопреки всем ожиданиям, не чуралась его семьи, а становилась её частью. И он видел мудрость — пусть и вынужденную — в словах Тайвина. Оставить Север без сильного правителя было бы безумием.   «Робб... он хороший юноша, — тихо сказал Нед. — Он вырастет честным человеком и сильным лордом. Он будет ей верным защитником». В его голосе не было восторга, лишь спокойная уверенность и принятие. «Я знаю, — кивнул Роберт. — Вижу это. Но, Нед... — он запнулся, ища слова. — Она ещё дитя. Моя маленькая девочка. Отдавать её сейчас... я не готов». Эддард с пониманием взглянул на друга. Впервые за долгие годы он видел в Роберте не короля, не воина, а отца. «Ей нужно время, Роберт. Ей нужно стать женщиной. Понять себя. И Роббу нужно возмужать, принять на себя обязанности лорда. Спешка в таком деле — плохой советчик». Так, в тишине усыпальницы, под каменным взором Лианны, родился их договор. Они договорились. Союз будет заключён. Официально. Но свадьбу отложат. Они дождутся, когда у Аргеллы пойдёт первая кровь — знак, что она стала женщиной. И тогда, через какое-то время, они объявят детям о их скорой свадьбе. «Пусть она вернётся с нами в Королевскую Гавань, — сказал Роберт. — Пусть проведёт эти последние месяцы своей юности там, где выросла. С Томменом, с Тирионом... — он с неохотой добавил: — С Тайвином. Пусть насладится этим временем. А Робб... — он посмотрел на статую Лианны Старк, юной, такой прекрасной и полной сил. — Робб за это время станет мужчиной. Возмужает. Будет готов принять её как жену, а не как девочку-невесту». Нед кивнул. Это было мудро. Это было правильно. Это давало время и им, отцам, смириться с мыслью, что их дети выросли, и самим детям — подготовиться к своей новой судьбе. Двое мужчин стояли в молчании, скрепив свою договорённость не пергаментом и печатью, а памятью о прошлом и надеждой на будущее. Они теряли своих детей, но обретали союз, скреплённый не только политикой, но и уважением, и старой дружбой. И в холодной крипте Винтерфелла, среди теней предков, рождалось новое будущее для их домов. Весть, обрушившаяся на пиру, прозвучала громче любого королевского указа. Роберт, веселый и разгоряченный элем, с грохотом объявил о скором отъезде. «Хватит бездельничать, пора возвращаться к этому проклятому железному трону!» — прогремел он, но его взгляд на Аргеллу был полон странной, почти виноватой нежности.   Для Аргеллы эти слова прозвучали как приговор. Острая, детская обида подступила к горлу. Уже? Она едва успела ощутить вкус этой новой жизни — жизни, где её не осуждали за вспышки гнева, где её ум ценили, а не боялись. Где маленький Рикон засыпал у неё на руках, а Арья смотрела на неё с восхищением воина. Где даже леди Кейтилин оттаяла. И Робб... Мысль о том, чтобы покинуть Винтерфелл, была похожа на пробуждение от прекрасного сна. Дети Старков застыли в немом разочаровании. Санса перестала улыбаться. Арья сжала кулаки. Бран выглядел озадаченным. Рикон, не до конца понимая, спросил: «А Гелла тоже уезжает?» — и его голосок дрогнул. Но самый страшный удар пришелся на Робба. Он сидел, сжимая кубок так, что костяшки пальцев побелели. Внутри него всё закипало от ярости и горькой несправедливости. Она была единственной. Единственной девушкой, которая видела в нём не просто наследника Винтерфелла, а Робба. Которая могла парировать его шутки, говорить о стратегии и с такой нежностью гладить его лютоволка. И теперь её увозят. Обратно в ту золочёную клетку, из которой она только что вырвалась. Он не мог с этим смириться. Не мог позволить ей уехать, не сказав всего. Это случилось в последнюю ночь в Винтерфелле. Ночь, когда Аргелла лежала без сна в своих покоях, прислушиваясь к завыванию северного ветра за стенами, словно он оплакивал её отъезд. Воспоминания о прошедших днях — о Роббе, о его взгляде, о тепле его руки — согревали и одновременно жгли её изнутри. В груди бушевал вихрь эмоций: тоска, горечь, сладкая надежда и яростное нежелание покидать это место, ставшее за короткое время роднее Красного Замка. Именно тогда, в самой гуще этого внутреннего шторма, она почувствовала непривычную, тянущую боль внизу живота. Спускаясь с постели, она обнаружила на простыне алое пятно, яркое и пугающее, как знамя на снегу. Сердце её на мгновение замерло. Не от страха или стыда, а от стремительной, холодной ясности.  «Первая кровь.»  Знак, которого с таким нетерпением ждала её мать. Печать, превращавшая её из девочки в женщину, в товар на брачном рынке. Мысль пронзила её, острая, как клинок валирийской стали: «Если они узнают, то мать сразу же выдаст меня за какого-то лорда».   Она не могла позволить этому случиться. Не сейчас. Не когда всё только началось. Если Серсея или, упаси Боги, отец узнают, что она «созрела», её планы, её мечты, её хрупкая надежда на возвращение рухнут. Её либо сразу же обручят, насильно приковав узами брака, что вызовет бурю при дворе. Её ум, отточенный в интригах Красного Замка, заработал с бешеной скоростью. Лицо её, бледное при лунном свете, стало решительным. Она действовала быстро и безжалостно, как настоящий командир на поле боя. Соскоблив пятно с простыни, она порвала одну из своих тонких льняных сорочек, свернула импровизированную прокладку и надёжно укрепила её. Испачканную простыню она не стала прятать — её отсутствие могли заметить. Вместо этого она нашла в своей дорожной сумке, маленький флакон с едкой настойкой, которую мейстеры используют для прижигания ран. Капля, разведённая водой, и кровавое пятно стало блеклым, почти незаметным, похожим на старый след от пролитого вина. Этому найдут объяснение. Она убрала всё, села на кровать, прижав колени к груди, и заставила себя успокоиться. Боль была терпимой, почти призрачным эхом той душевной боли, что разрывала её сердце. В ту ночь она не спала. Она охраняла свою тайну, как дракон сторожит своё золото. Эта кровь была не просто признаком взросления. Это была её первая настоящая битва. Битва за своё будущее. И она её выиграла. Утром, когда служанка пришла будить её, Аргелла уже стояла у окна, одетая в дорожное платье, её лицо было спокойным маской, под которой бушевала сталь. Она была бледнее обычного, но в её разномастных глазах горела непоколебимая воля. «Проклятый северный эль, — брезгливо сказала она служанке, кивнув на едва заметное пятно на простыне. — Видно, я пролила его вчера, когда собиралась. Не обращай внимания». Утро, перед самым отъездом, Робб подошел к ней, когда она прощалась с Серым Ветром у конюшни. Он был собран и серьезен, но в его глазах бушевала буря. «Принцесса Аргелла, — начал он, отбросив все церемонии. — Позвольте мне украсть у вас последние часы. Прокатимся? Я хочу показать вам одно место, прежде чем вы покинете Север. Чтобы у вас осталось о нём не только воспоминание о каменных стенах».   Аргелла, чьё сердце и так разрывалось от тоски, увидела в его предложении спасательный круг. Она молча кивнула, и в её глазах, одном изумрудном, другом лазурном, вспыхнула благодарность. Вскоре они уже мчались по замерзшим равнинам за пределами Винтерфелла, оставив позади суету сборов. Робб привёл её на небольшой холм, с которого открывался вид на бескрайние леса и извилистую ленту Белого Ножа. Здесь, в лучах холодного северного солнца, мир замер в величественном покое. Они спешились, и Робб, набравшись смелости, заговорил. Он говорил не о политике или долге, а о том, что чувствовал. О том, как её присутствие изменило для него Винтерфелл. О том, как он восхищается её силой и умом. Аргелла слушала, и её собственная грусть начала растворяться в тепле, которое он излучал. Ветер трепал её чёрные волосы, и когда она повернулась к нему, её запах — терпкая ваниль и нежный жасмин, аромат юга, солнца и свободы — окутал Робба. Этот запах врезался ему в память острее любого зрелища. «Я не хочу уезжать, Робб, — призналась она тихо, отбросив все притворства. — В Королевской Гавани я — пешка. Здесь... здесь я чувствую, что могу быть собой». «Тогда возвращайтесь, — страстно выдохнул он, глядя ей прямо в глаза. — Всегда. Винтерфелл будет ждать вас. Я буду ждать». Они не поцеловались. Это было бы слишком просто, слишком по-южному. Вместо этого их руки встретились и сплелись пальцами — крепкое, обещающее рукопожатие севера, в котором было больше чувств, чем в тысяче поцелуев. Обратная дорога до замка прошла в молчании, но это было мирное, полное понимания молчание. Когда они вернулись, кортеж был уже готов к отправлению. Прощаясь со Старками, Аргелла обняла каждого из детей, а задерживаясь в объятиях Робба на секунду дольше, она прошептала ему на ухо: «Это не прощание, лорд Старк». И когда королевский кортеж тронулся в путь, увозя её на юг, Аргелла смотрела назад, на серые башни Винтерфелла, пока они не скрылись из виду. Но на этот раз в её сердце не было пустоты. Там горит теплое пламя надежды и память о запахе хвои, снега и обещании, данном ей на ветру.