Глава 5: Начало

      В понедельник утром Гермиона проснулась с головной болью — результатом всех тех слёз, что пролила прошлой ночью. Она оплакивала конец своей жизни такой, какой знала её в книжной лавке. Последние четыре года её существование было до отчаяния одиноким, но в нём всё же было некое подобие покоя. Пусть её и мучили ночные кошмары о войне, из-за которых она почти каждую ночь просыпалась с криком, — жизнь оставалась относительно стабильной с тех пор, как она ушла в изгнание.       Мысль о браке с Малфоем пугала её сильнее, чем злила сама идея Закона о браке. Если она всё рассчитала верно, у них оставалось ещё четыре месяца, прежде чем нужно будет подчиниться. Гермиона была полна решимости тянуть как можно дольше. Возможно, ей удастся найти лазейку, чтобы избежать этого брака, хотя она в этом сомневалась. Если бы такая лазейка существовала, Малфой наверняка уже бы её обнаружил и воспользовался. Она решила, что сегодня постарается его выслушать. Прошлой ночью она была так шокирована его появлением и тем, что он сказал, что смогла только реагировать, а не думать.       Со стоном Гермиона заставила себя подняться с постели и отправилась в душ. Горячая вода немного облегчила пульсирующую боль в голове. Когда она оделась, то спустилась вниз, чтобы собрать выручку книжной лавки за последнюю неделю — нужно было отнести деньги в банк. Она занялась обычными делами и повседневными заботами, но всё утро чувствовала себя на взводе и то и дело оборачивалась, ожидая увидеть Малфоя. Теперь, когда она знала, что он действительно следил за ней, чувство, будто за ней наблюдают, не покидало её ни на минуту.       Около часа дня, вернувшись из лавки с продуктами, Гермиона увидела Малфоя у входа в магазин. Она глубоко вздохнула, пытаясь проглотить застрявший в горле ком, когда их взгляды встретились. Под глазом у него темнел след от синяка после вчерашнего. Видимо, нос он уже залечил и воспользовался мазью от синяков — иначе всё выглядело бы куда хуже. Её собственная рука всё ещё болела, а костяшки пальцев, ударивших его, покрылись фиолетовыми пятнами.       — Грейнджер, — произнёс он ровным тоном, когда она подошла.       — Малфой, — ответила она, ставя пакеты.       Малфой посмотрел на неё с любопытством, когда она достала из кармана ключ и начала открывать дверь.       Когда она вновь взялась за сумки, он спросил:       — Нужна помощь?       Гермиона замерла, она не ожидала, что он предложит помощь, и это прозвучало странно с его стороны.       — Нет, спасибо, — ответила она, собрав пакеты и войдя внутрь. Когда добралась до лестницы, то заметила, что он идёт за ней.       — Подожди здесь. Я сейчас спущусь, как только всё разложу, — сказала она через плечо.       Казалось, Малфой хотел что-то сказать, но передумал. Он лишь слегка наклонил голову в знак признания и немного отступил. Гермиона подождала мгновение, затем развернулась и поднялась по лестнице к своей квартире. Ни за что на свете она не собиралась пускать его туда. Ей нужно было знать, что, по крайней мере, её собственное пространство всё ещё принадлежит ей и находится в безопасности.       Двадцать минут спустя она спустилась вниз и застала Малфоя, сидевшего на прилавке у кассы и читающего книгу. Когда Гермиона, чувствуя нервозность, подошла ближе, она увидела, что он держит «Хоббита». Видимо, пока она была наверху, он успел пройтись вдоль полок и выбрать что-то почитать в ожидании. Малфой поднял взгляд от страницы, захлопнул книгу и отложил её в сторону, когда Гермиона остановилась перед ним — достаточно близко, чтобы говорить, но всё же на расстоянии, при котором он не смог бы дотянуться до неё.       Они молчали несколько минут, разглядывая друг друга, и Гермиона впервые по-настоящему всмотрелась в Малфоя. Он был гораздо выше, чем она помнила его на шестом курсе, и заметно окреп. Когда он скрестил руки на груди, Гермиона заметила, что под белой рубашкой, заправленной в чёрные брюки, скрываются вполне ощутимые мышцы. Волосы у него стали чуть длиннее, чем в школе, и он больше не зачёсывал их назад — в таком виде они выглядели мягче, естественнее. Его лицо, хоть и сохранило угловатость, за последние годы утратило резкость. Глаза же, однако, остались прежними; они напоминали Гермионе грозовые тучи или море в дождливый день.       Наконец Малфой прочистил горло:       — Что убедило тебя в том, что я говорил правду?       Гермиона отвела взгляд от его лица и опустила глаза на свои ноги, опасаясь, что слишком долго на него смотрела.       — Печать Министерства невозможно подделать. Единственная причина, по которой документы, которые ты подсунул под мою дверь, могли иметь этот знак, — это если они действительно из Министерства, — ответила она тихо.       Гермиона попыталась подобрать слова, но это оказалось труднее, чем она ожидала — и не только потому, что разговаривать приходилось с Малфоем. Просто прошло слишком много времени с тех пор, как ей приходилось вести настоящую беседу. Она вдруг поняла, что разучилась это делать.       — Что ты думаешь о законе? — спросил Малфой, видимо, заметив, что иначе она будет молчать.       Гермиона глубоко вдохнула и заставила себя снова поднять взгляд на него. Он сидел на краю прилавка, казался расслабленным, выражение лица — спокойным, даже не совсем закрытым.       — Я не согласна с ним, — сказала она. — Каждый должен иметь право выбирать — хочет он жениться или нет. Были протесты?       — Да, именно поэтому теперь больше не требуется консуммация брака. Слишком многие считали это узакониванием супружеского изнасилования.       — Хотя можно сказать, что они всё ещё поощряют это через пункт о супружеской верности, — горько заметила Гермиона.       Малфой несколько секунд внимательно смотрел на неё, прежде чем серьёзно спросить:       — Ты об этом беспокоишься? О том, что я заставлю тебя, если ты откажешься добровольно лечь со мной в постель?       Эта мысль действительно приходила Гермионе в голову, когда она читала закон. Она мало знала о чистокровных браках, но слышала, что они крайне традиционны в вопросах гендерных ролей. Из того, что ей удалось изучить, когда она ещё была в школе, следовало, что от жён ожидали покорности — полного подчинения желаниям мужа.       Гермиона пожала плечами и снова опустила взгляд:       — Судя по исследованиям, которые я проводила о чистокровных браках, это вполне разумный страх.       — Позволь мне быть с тобой предельно откровенным, Грейнджер, — сказал он. — Мне нравятся женщины, которые приходят в мою постель по собственной воле и активно участвуют в процессе. У меня довольно много кинков, но изнасилование к ним не относится.       В его голосе слышались почти злость и раздражение. Когда Гермиона снова подняла взгляд, то увидела, что его кулаки сжаты по бокам, хотя он не сдвинулся с места и в целом сохранял спокойную позу.       — А если я никогда не захочу? — тихо спросила она.       — Лучше всю жизнь дрочить, чем снова оказаться в Азкабане, — отрезал он. — Я туда больше не вернусь, — добавил твёрдо.       Гермиона почувствовала, как её лицо заливает краска. Она вдруг осознала, что обсуждает секс… с Малфоем.       Пытаясь сменить тему, она тихо сказала:       — Я посчитала, что двадцатилетний срок за несоблюдение закона — особенно жестокое наказание.       — Да, в этом-то и суть, — мрачно ответил Малфой. — Так брак выглядит как меньшее из двух зол.       — И что теперь? — спросила Гермиона.       Малфой пожал плечами:       — Мы поженимся?       Гермиона сглотнула ком, вставший у неё в горле от его слов.       — Ты кажешься... очень спокойным, — заметила она.       — Я и не ожидал, что когда-нибудь смогу выбирать, на ком жениться, — ответил он. — В семьях чистокровных браки традиционно устраиваются заранее. — Он помолчал и добавил: — Твой статус крови — не причина, по которой я недоволен этим браком.       — Ладно, — прошептала она. — Я знаю, у нас не так много времени… но можем ли мы немного повременить с женитьбой? Просто… я хочу немного свыкнуться со всем этим.       — Только попробуй сбежать, Грейнджер, — прорычал он.       Гермиона покачала головой:       — Я и не собиралась. Мне, в общем-то, некуда идти.       Малфой помолчал несколько минут, а Гермиона отвела взгляд, разглядывая пустую лавку, чтобы не встречаться с его пристальным взглядом.       — Традиционно в чистокровных семьях перед составлением официального брачного контракта проводится период ухаживания. Обычно он длится два-три месяца и позволяет паре немного узнать друг друга, прежде чем их семьи составят официальный контракт. Можем попробовать, если хочешь, — сказал он.       Гермиона подняла взгляд и приподняла бровь. Его предложение звучало до смешного старомодно, и она не была уверена, что именно он имеет в виду.       — И как бы это выглядело для нас, если бы мы так сделали? — осторожно спросила она.              Малфой пожал плечами:       — Чистокровная ведьма, скорее всего, ожидала бы, что я поведу её в дорогой ресторан, возможно, в оперу или театр. В основном всё происходило бы на публике — чтобы подразнить окружающих нашей помолвкой и продемонстрировать достаток. Но, судя по тому, что я наблюдал, ты вряд ли согласишься на подобное. Так что, возможно, это сведётся просто к тому, чтобы проводить время вместе и получше узнать друг друга.       — Как долго ты следил за мной, прежде чем подошёл? — нервно спросила Гермиона.       Малфой помолчал, а потом ответил:       — Месяц. Я наложил на себя сильные дезиллюминационные и маскирующие чары.       У Гермионы сжалось всё внутри. Он следил за ней. Целый месяц.       — Больше так не делай, — сказала она. — Но я не против проводить с тобой больше времени. Можешь приходить в лавку днём, если хочешь.       Малфой соскользнул с прилавка и кивнул:       — Хорошо. Увидимся завтра, Грейнджер.       Гермиона кивнула, и Малфой ушёл, не сказав больше ни слова. Как только он ушёл, она тяжело вздохнула и опустилась на пол книжного магазина. Гермиона чувствовала себя измотанной; это был самый долгий разговор с человеком за четыре года. Где-то на краю сознания она понимала, что должна злиться, сопротивляться, протестовать, но привычное оцепенение, которому она научилась после войны, не давало чувствам пробиться наружу. Она уже давно смирилась с тем, что её жизнь никогда не пойдёт по сценарию с хотя бы намёком на счастливый конец. Так что, по сути, бороться уже было бессмысленно. Это просто ещё одна цена за то, что она осталась жива.

***

      Драко с трудом подавил желание свернуть в ближайший переулок, наложить на себя дезиллюминационные чары и вернуться к книжной лавке. Он понимал, что это будет плохим началом их «ухаживаний», если он сразу нарушит то, о чём Грейнджер попросила его не делать. Однако ему было ужасно любопытно узнать, что она будет делать после его ухода. Разговор прошёл лучше, чем накануне, но не так, как он предполагал. Он ожидал, что Грейнджер будет спорить и искать выход из брака. Он ожидал, что она захочет бороться. Вместо этого она была тихой, почти сдержанной. Огонь, который так ярко горел в школьные годы, казалось, почти погас.       Драко не мог не заметить, как трудно ей было вообще начать говорить, когда она спустилась вниз, и какой крошечной она казалась, стоя чуть в стороне, вне досягаемости. Он снова задумался, почему она выбрала изгнание. Ведь у неё не было позора, как у него и его семьи. Может быть, за время их так называемого ухаживания он узнает причину её самоизоляции.       Если подумать, идея с ухаживанием оказалась неплохой. Часть его хотела просто поскорее покончить с этим браком, но если ей нужно время, чтобы осознать происходящее, пусть будет так. Предложение об ухаживании было скорее удобным предлогом — способом убедиться, что она не сбежит. А если их отношения при этом станут хоть немного цивилизованнее и менее неловкими — тем лучше.       Единственный момент, когда он едва не сорвался, был, когда она призналась, что боится, будто он может заставить её. Впрочем, в этом он не мог её винить. В большинстве чистокровных семей секс действительно рассматривался как супружеский долг, а не как выбор. Но для Драко сама эта идея всегда казалась отвратительной. Он был уверен: именно согласие делает секс настоящим удовольствием. Какой смысл быть с человеком, который этого не хочет?       В остальном же Драко считал день успешным. По крайней мере, он ушёл из лавки целым и невредимым.

***

      На следующее утро Драко пришёл в книжную лавку чуть позже восьми. Он застал Грейнджер за кассой — она аккуратно помещала книгу в пресс.       — Грейнджер, — произнёс он, одновременно приветствуя её и обозначая своё появление.       Она подняла на него усталый взгляд, и Драко заметил тёмные круги под её глазами.       — Здравствуй, — тихо ответила она после короткой паузы и вновь вернулась к своей работе, медленно закручивая рычаг пресса.       Драко подошёл ближе, чтобы рассмотреть, чем она занимается.       — Зачем ты это делаешь? — спросил он.       Грейнджер немного удивлённо посмотрела на него:       — Старая обложка совсем развалилась. Я сделала для книги новую. Только что приклеила, а пресс помогает ей высохнуть ровно.       Не дожидаясь его ответа, Гермиона снова сосредоточилась на своей работе.       Драко стоял, размышляя, что бы сказать, чтобы не прозвучать снисходительно, когда её огромное рыжее чудовище – кот – вскочило на стойку и встало между Драко и Грейнджер. Существо твёрдо сидело перед Драко и смотрело на него с таким видом, который можно было описать только как угрожающий.       Драко, не желая позволять коту себя запугать, ответил ему таким же тяжёлым взглядом. Когда зверюга сузил свои жёлтые глаза, взгляд его говорил сам за себя: он не боялся Драко и, если он хоть как-то обидит или расстроит Грейнджер, — раздерёт его в клочья. В ответ Малфой усилил свой взгляд угрозой: пусть попробует, он всё равно больше и, следовательно, победит. Кот сузил глаза до узких золотых щёлочек и ясно дал понять, что с радостью проверит эту теорию, когда бы Малфой ни решился испытать судьбу.       — Будь добр, Глотик, — мягко сказала Гермиона и почесала кота за ухом.       Кот обернулся, хлестнул Драко по лицу своим пушистым хвостом и тут же ласково ткнулся головой в подбородок Гермионы.       — Хороший мальчик. Я тоже тебя люблю, — прошептала она, и кот громко замурлыкал.       Драко взял книгу, которую начал читать накануне и которая всё ещё лежала на прилавке, и переместился в зону с креслами, чтобы продолжить чтение.       По мере того как день тянулся, он несколько раз пытался заговорить с Грейнджер. Однако, что бы он ни пытался обсудить, она отвечала парой коротких фраз — и снова замолкала.

***

      Драко проводил всю оставшуюся неделю в кресле у окна книжной лавки — наблюдая за Грейнджер и читая. К воскресенью его начинало раздражать, насколько тихой она была все эти дни. Они почти не разговаривали, и он не мог понять, дело в нём или с ней действительно что-то не так. Тем вечером он попрощался с ней чуть раньше обычного и ушёл — больше он просто не мог выносить этой тишины.       Вместо того чтобы отправиться домой, он аппарировал прямо в чайную гостиную матери. Нарцисса уже сидела на балконе и, заметив его, тепло улыбнулась и поманила рукой.       — Я как раз надеялась, что ты заглянешь, мой дракон. Как идут дела?       Драко опустился в кресло рядом и тяжело выдохнул:       — Ну, она больше на меня не нападала, — ответил он. — Мы поговорили в понедельник. Она попросила немного подождать с браком. Я предложил что-то вроде ухаживаний, и она согласилась — сказала, что неплохо было бы получше узнать друг друга.       — Прекрасно. И как тебе проводить с ней время? — спросила она.       — Ужасно, — раздражённо выдохнул Драко. — Она почти не разговаривает. За день от неё можно услышать от силы пару предложений, и каждый раз начинать разговор приходится мне. В школе её, наоборот, никто не мог заставить заткнуться хотя бы на минуту, а теперь — будто язык проглотила.       После нескольких минут молчания он поднял взгляд и увидел, что мать смотрит на него задумчиво.       — Ты говорил, она ушла из нашего мира около четырёх лет назад? — уточнила она.       Драко кивнул.       — За всё то время, что ты следил за ней, она хоть с кем-то встречалась? У неё есть друзья?       — Нет, — ответил Драко. — Она всегда была одна.       — Тогда просто дай ей время, Драко, — сказала мать тихо. — Четыре года — долгий срок, чтобы быть в одиночестве.       Драко шумно выдохнул, осознав, что она права. Если Грейнджер действительно жила одна всё это время, неудивительно, что она почти разучилась разговаривать с людьми.       — Я просто не понимаю, зачем она вообще ушла в изгнание, — произнёс он через некоторое время.       — Разве это имеет значение? — спокойно спросила мать.       — Разве не должно? — нахмурился он. — Это же не она проиграла войну. Её сторона победила, ради Мерлина! Зачем прятаться, если ты на стороне победителей?       — Войне всё равно, кто победил, а кто проиграл, Драко. Война только забирает. Все что-то теряют, на какой бы стороне ни стояли. Когда проведёшь с ней больше времени — спроси у неё сам, почему она ушла. Думаю, было что-то, что заставило её почувствовать, будто у неё не было выбора.       Драко кивнул и тяжело вздохнул, в который уже раз желая, чтобы всё было не таким сложным.