Прибытие

      Электричка захлопнула двери с металлическим лязгом, чихнула и, уныло завывая, укатила в серую мглу. Туман висел такой густой, что провода и рельсы метров через пятьсот растворялись в нем напрочь, как бывает в игре, если карта не загрузилась. Видимость была ограничена короткой локацией, в которой были только пустой перрон, разрисованный угловатыми граффити, и несколько черных от сырости голых деревьев, а за ними уже ничего было не разглядеть — сплошь мутное стекло.       Равнодушный голос по громкой связи прохрипел невнятную скороговорку, в которой удалось разобрать только слово «отменяется». Каркнула ворона, и все стихло.       Сашку никто не встречал.       «Добро пожаловать в Сайлент-Хилл», — проворчал он и потащил чемодан вдоль края платформы туда, где, казалось, был спуск вниз.       Ступеньки кончились тропинкой, протоптанной прямо в грязи. Она, петляя между лужами, шла от станции куда-то в небытие, и Сашка поплелся по ней, проклиная все на свете. Через пару минут хода, когда кроссовки насквозь промокли и испачкались, жидкая грязь стала потверже, кое-где под ней стало возможно разглядеть тротуарную плитку, а потом и вовсе под ногами появился асфальт.       Туман сомкнулся низким куполом, и станция скрылась из вида. Вокруг теперь стояли обычные дачные домики, все собранные по одному образцу: два окна на дорогу, треугольный чердак, веранда. Иногда забор вокруг них был глухой, из волнистого железа, мятый, как фольга, иногда щелястый дощатый, иногда это была просто сетка, провисшая между кривых столбов пузырями. Людей видно не было.       Сашка прошел по узкой улице шагов сто и остановился — дальше от прямой дороги отходили влево и вправо еще две. Куда идти, было неясно. Он достал из кармана телефон, убедился, что интернет не ловит, и, вздохнув, набрал номер.       Ждать пришлось долго — гудков десять. Наконец ответили:       — Ало? Кто это?       — Это я, — проворчал Сашка.       — Кто я? — рявкнул сквозь помехи знакомый голос.       — Александр.       Трубка замолчала. Сашка выругался про себя, стиснул зубы и прошипел:       — Это я… Пап.       — А-а! Санек! — обрадовался отец, непонятно чему. — А что звонишь? Мы ждем!       — Я не знаю, куда идти. Меня никто не встретил.       — А должны были? — спросил отец с вызовом и продолжил насмешливо: — Сам-то не дойдешь, что ли? Чай не министр! Две версты всего.       — Дошел бы, — прорычал Сашка. — Но не помню дорогу!       — Что ж память-то девичья? Ладно. — В телефоне неразборчиво зашуршало, послышались еще голоса и чей-то хохот, и опять стало тихо, будто связь пропала. Сашка хотел уже скинуть и перезвонить, когда отец крикнул: — Стой там! Сейчас татарин приедет, — и отключился.       Пьяный — мелькнула догадка. Удивляться было нечему. Уж конечно, отец забрался в эту глушь не для того, чтобы стихи писать, расти над собой и культурно развиваться. Бухает наверняка с местными или того похуже.       Какой вообще был смысл сюда тащиться? И какой смысл стоять теперь черт знает где и ждать непонятно чего? Сашка вспомнил — смысла не было. Была только мамина истерика и приказ — или к отцу на месяц, или… Думать об этом не хотелось. И вспоминать не хотелось.       «Плевать, — решил он. — Будь что будет».       Тут, вдали от города, воздух был холоднее. Осень пробирала сыростью даже сквозь куртку. Ноги в мокрых кроссовках задубели. Сашка сплюнул от злости и достал электронку. Сделал затяжку, другую. Полегчало. Душистый пар красиво клубился, складываясь в причудливые фигуры, в горле сладко защипало. Меланхоличное настроение потихоньку брало верх над раздражением.       Мутное небо над головой переливалось от стального к жемчужному. Пахло прелыми листьями и мочой (видимо, со станции). От унылого пейзажа клонило в сон. Сашка ждал.       Минут через пять сквозь мрачную тишину стал пробиваться мерный стрекот, напоминавший скорее кашель, чем шум машины. Сколько Сашка ни вглядывался, никак не мог понять его источник, пока впереди не вынырнула из тумана нелепая конструкция, похожая на садовую тачку с мотором. Спереди это был старый мопед, а сзади виднелось что-то вроде прицепа на двух тонких колесах, кузов которого напоминал дырявый таз.       За рулем сидел парень вряд ли старше его самого, одетый по-деревенски в какие-то обноски, тощий, но жилистый, с полоской редких волос над губой (не усики — а пропуск в трусики!) и равнодушным выражением на узком лице. Он проехал на своей тарантайке мимо, не бросив и взгляда. Сашка посмотрел ему вслед из любопытства — очень уж аппарат был потешный — и отвернулся. Оказалось зря.       Драндулет объехал его по большой дуге, по самому краю тумана, развернулся и подкатил.       — Залезай, — угрюмо сказал пацан.       — Куда? — не понял Сашка.       Усатый кивнул назад. Казалось, что это шутка, но он молча ждал, старательно отводя черные глаза и поддавая газку, отчего телега тряслась и дымила.       Сашка заглянул в кузов — на ржавом дне блестела лужа грязной воды, а из нее торчали не то гвозди, не то концы проволоки.       — Охуеть, — прошипел он. — Я лучше пешком.       — Залезай! — рявкнул парень и натянул до бровей вязаную шапку.       Сашка поднял чемодан, убедился, что тот все равно весь перемазан грязью, кряхтя, швырнул его со злостью в кузов и уселся сверху, обхватив себя за колени. Мотор взревел оглушительно, запахло бензином и гарью, и чудо техники нехотя тронулось в путь.       Трясло так, что пришлось вцепиться в занозистые борта корыта, которое на ухабе подкидывало и болтало из стороны в сторону. Сашка хотел достать наушники или проверить интернет, но руки были заняты. Оставалось только глазеть по сторонам.       Старые дачи выглядели заброшенными. Разбитая дорога заросла по краям кустами и мусором. Все казалось совсем незнакомым. Он был тут давным давно, и тогда ему тоже не понравилось, но летом грязь и убожество скрывались за густой зеленью, а теперь вокруг были только жалкие хибары с облезлыми стенами, серые покосившиеся сараи, пожухлая трава по пояс, кривой штакетник и мерзость запустения. Живописно, как на кладбище.       Ехали долго, медленно. Когда дорога пошла в горку, мотор стал захлебываться отчаянным ревом, и Сашка не выдержал, хлопнул парня по плечу:       — Может, я слезу?       — Сиди, — упрямо ответил тот и принялся дергать ручку на руле.       Кое-как вскарабкались.       Вниз покатились веселее, и метров через триста съехали с дороги в открытые настежь ворота. Драндулет ткнулся передним колесом в лежащий поперек двора ствол дерева, Сашка едва удержался на чемодане, боднув лихача головой между лопаток, но тот ничего не сказал, только зыркнул мрачно, заглушил мотор и поплелся куда-то вглубь участка.       — С приездом, Санек! — весело крикнул отец. Он спустился с крыльца и растопырил руки в показном радушии.       Сашка ничего не ответил. Пока родитель шел к нему, он сам вытащил из кузова помятый чемодан, кинул его на землю и стоял, отряхиваясь. Из дома показалось еще несколько голов — мальчишечьих.       — Давненько не виделись, а? — отец обнял его с размаху, грубовато, ненатурально. Похлопал по спине. — Посмотри-ка — волосы длинные, серьга в ухе. Как же вырос! Не узнать!       — Тебя тоже, — не остался Сашка в долгу.       Отец на это рассмеялся. Он изменился сильно: стал шире и каким-то бесформенным. Отрастил живот, волосы у него поредели, щеки обвисли. Глаза смотрели приветливо, но общая радость была явно наигранной. Оскуфился — решил Сашка.       — А это кто? — удивленно кивнул он в сторону крыльца, с которого на них таращились трое парней, словно нарочно встав по росту. Высокий, тощий и бледный очкарик, в длинном до колен балахоне. Пониже его на голову крепкий пацан лет четырнадцати, коротко стриженный, с задиристой физиономией. И совсем мелкий — испуганный, в драном свитере не по размеру.       — Это? — отец обернулся и замялся на секунду. На лице его мелькнуло странное выражение — смесь неловкости с упрямством, но он быстро вернул маску разбитного мужичка и хохотнул: — Ребята мои!       Сашка хотел спросить ядовито, что это значит, когда он успел столько заделать, и вообще — как это понимать, — но отец вдруг свистнул и крикнул так, что заложило уши:       — Бригада! Общий сбор!       Парни с крыльца спустились и подошли ближе, не меняя строй. Из-за сарая в конце участка вышел усатый и нехотя замкнул шеренгу.       — Татарина ты уже видел, — сказал отец. — Успели познакомиться?       Сашка, стесняясь, протянул ему руку, и мрачный парень стиснул ее, ничего не сказав.       — Профессор, — представил отец очкарика. — Илья Васильевич.       У него рука оказалась мягкая, и смотрел он смущенно. Вблизи было видно, что он просто длинный, а не взрослый. На детском лице застыло задумчивое выражение, но и у него вид был не домашний. Диковатый какой-то.       — Это Петруха, — отец кивнул на крепкого пацана, который стоял, ухмыляясь, и мерил Сашку наглыми серыми глазами. Отец поймал этот взгляд и добавил: — Дай мне, господи, сил… А это Сеня.       Младший покраснел и тоже пожал Сашкину ладонь, а Петруха делать этого не стал. Вместо приветствия он цыкнул угрожающе и сунул кулаки в карманы грязных джинсов.       — Ну что, братва, принимайте новенького? — сказал отец с фальшивым весельем.       Усатый татарин молча развернулся и ушел. Очкарик взял за плечо заробевшего Сеню и повел в дом. Отец нелепо развел руки, постоял, явно не зная, что дальше делать, и, спохватившись, понес Сашкин чемодан к крыльцу. Они с Петрухой остались вдвоем.       В образовавшемся вакууме отчетливо запахло конфликтом.       — Городско-ой, — гаденько потянул хулиган и с чувством плюнул Сашке под ноги.