Суббота

      Вещи Сашка собрал еще с вечера. Упаковал чемодан, разложил все по отделениям. Подготовился к отъезду. Лег спать в полной уверенности, что завтра свалит. Для матери заготовил речь: мол, права она была насчет отца, пустой он человек, эгоистичный, безответственный. Конченый. Смысл с ним целый месяц проводить?       Конечно, говорить такое об отце было как-то неправильно, сам Сашка так не считал, но сказать нужно было именно это, хоть червячок сомнения и подтачивал совесть. Логика была простая: больше всего на свете мама любила, когда оказывалась права — когда ее словам находилось подтверждение. Особенно, если слова были плохие и про бывшего мужа. В такие минуты мама забывала обо всем на свете, полностью отдаваясь мстительной радости. На этой волне удобно было бы и вернуться — забыть старые обиды, обнулить счетчик взаимных претензий, простить друг другу колючую принципиальность.       Вдобавок стоило еще рассказать про антисанитарию, плохое питание, холод и нищету. Привести пару примеров для убедительности. Так что стратегия была верной. Должно было сработать.       Он даже будильник поставил на семь утра, чтобы успеть смотать удочки до дебильной зарядки, и… проспал. Не было никакой зарядки.       В десять, когда Сашка проснулся, тишина и за окном, и в доме показалась даже пугающей. Отец не орал свое «раз-два, раз-два», никто не накручивал круги по двору, не приседал по команде, не падал ладонями в грязь. Не колол дрова, не грохотал дверями, собираясь в суматохе в школу. Дом сонно молчал, было тепло, снизу тянуло чем-то сладким — вкусно пахло завтраком.       Сашка оделся и нехотя спустился вниз — мир и покой настораживали. Недоверчиво заглянул на веранду: за столом сидели трое — Профессор, Сеня и Петруха. Они развалились на диване и со скучающим видом ждали завтрак. Долговязый, прикрыв глаза и сложив на груди руки, — в позе утомленного мыслителя; Сеня читал что-то в телефоне, а Петруха смотрел в окно и задумчиво щипал нижнюю губу. Отец суетился у плиты — скидывал румяные оладьи со сковородки на широкое блюдо и тут же жарил следующие.       — О, Санек, — обрадовался он. — Доброе утро! Как раз к завтраку!       Сашка кивнул, присаживаясь за стол. В конце концов, перед отъездом можно было и поесть.       — А что, — спросил он, — зарядки сегодня не было?       — В субботу? — удивился отец. — Да ты что! Я ведь не изверг какой-то, чтобы детей по выходным гонять с утра пораньше.       — А по будням — изверг? — ехидно уточнил Сашка.       Профессор хмыкнул, Сеня робко улыбнулся, Петруха смачно гаркнул: «Ха!».       — Я и по будням не изверг, а заботливый старший, — без обиды ответил отец и пояснил: — По утрам все квелые, как шпроты в банке. Одного на ноги поставишь кое-как, второй уже на ходу засыпает. Того разбудишь, третий глаза трет как сомнамбула. Пока до школы доедут, уже опять мозги выключены, какая уж тут учеба! А после зарядки в сон не клонит, бодрость тела и дух отрезвляет, правильно я говорю, братва?       Братва нестройно, но согласно замычала.       — Так вот! А по выходным-то чего убиваться? Хочется спать — хоть весь день дрыхни! Говорят, это даже полезно.       Отец поставил на стол блюдо с оладьями, и к ним потянулись руки. Сашка тоже не выдержал и цапнул один с краю — самый румяный.       — А что, Петро, — спросил отец у коренастого, — не в сухомятку же будем, а? Может, глянешь, чего там есть?       Петруха кивнул понятливо и, растолкав соседей, выскочил в коридор, а вернулся с банкой варенья.       — Опа! Вишневое! Годится…       Все с аппетитом принялись за еду, запивая оладьи крепким чаем. Сашка всматривался в лица и отцу, и парням, пытаясь поймать на них страх или уныние, или раздражение, или хоть какие-то переживания по поводу предстоящего события, но все, казалось, были увлечены завтраком и мрачным мыслям не предавались вовсе. Атмосфера за столом держалась хоть и молчаливая, но расслабленная. Петруха ел, чавкая и хлюпая, профессор вкушал оладьи достойно и не торопясь, Сеня, если и поглядывал настороженно, то почему-то на Сашку — должно быть, не вполне доверял или все еще приглядывался. Отец завтракал обстоятельно, по-хозяйски положив локти на стол, и на челе его отражалось только удовольствие от вкусной пищи. Словом, все вели себя так, как будто ничего особенного в этот день и не должно было случиться.       Несколько раз Сашка демонстративно посмотрел в сторону холодильника, а точнее — «доски почета». Пару раз даже выразительно хмыкнул при этом, чтобы вроде как обратить на себя внимание, но, кроме коротких удивленных взглядов, никакой другой реакции не добился. В конце концов он решил, что ему наплевать. Доест, спустит вниз чемодан, скажет всем «прощайте» и больше никого из них не увидит. И пусть живут как хотят — с зарядкой, с дежурствами, с поркой по субботам, в нищете и в грязи. Его это не касается.       — А где татарин? — спросил он чисто из любопытства.       — Да у него… кхэм. Дела кое-какие, — замялся отец.       — К соске своей шары покатил, — нагло заржал Петруха.       — Можно было выразиться и поделикатнее! — строго сказал ему отец. И с улыбкой объяснил, обращаясь к Сашке: — Зазноба у него в соседнем садоводстве имеется. По выходным с родителями приезжает, вот он к ней и рванул. Чувства нежные, юные сердца… Понимаешь? Святое дело!       Петруха прыснул прямо в кружку с чаем и пролил немного на себя и на стол. Ему явно хотелось сказать что-то скабрезное, но он поперхнулся и закашлялся. Профессор потянулся к нему через голову Сени и постучал ладонью по спине.       — Между прочим, — прокомментировал отец, — женщины, Петро, грубых парней не любят. Ты заруби это на носу. Точнее, любят, конечно, но только если парни при этом сумасшедше красивые. Спортсмены, например, миллиардеры или хотя бы вампиры. А простых, обычных — средненьких — не любят. Таким лучше вести себя поскромнее, брать манерами и воспитанием. Кстати, о воспитании…       Он обернулся и посмотрел в том же направлении, куда до этого пялился Сашка.       — Пора, что ли? — неуверенно спросил он у пацанов.       — Дай хоть чай допить! — проворчал Петруха.       — А я и не тороплю, — примирительно ответил отец. — Допивай, конечно. Допивай, да пойдем. А я считаю, чего тянуть-то? Отстрелялся и весь день свободен! А то разводить этот кисель…       Вот теперь настроение у пацанов как будто изменилось. Вместо расслабленного чилла повисло в воздухе некоторое напряжение. У профессора на лбу появилась вертикальная черточка, придававшая ему выражение сердитого упрямства, у Сени — выгнулись домиком брови. А Петруха цыкнул и криво ухмыльнулся. Без прежней заносчивости, но дерзко и даже отчаянно. И все же напуганными они не выглядели. Это Сашку удивило второй раз за утро.       Сам он ждал момента, когда можно будет встать и объявить отцу, что уезжает, но все было никак не решиться. Все казалось, что нужный момент еще не наступил, словно какая-то странная апатия пригвоздила его к стулу. Не обреченность и покорность, а скорее любопытство — он-то точно свои «десять» получать не собирался, ни ремнем, ни прутьями, но вялая реакция остальных его смущала. Может быть, он неправильно все понял? Может быть, отец и не будет их пороть — уж слишком легко пацаны к этому относятся. Как-то даже равнодушно…       Время тянулось медленно. Или его специально тянули — Сашка заметил, как лениво Петруха стал есть, явно откладывая неизбежное. Налил себе еще заварки, варенье принялся размазывать по блюдцу с деловым видом. Да и остальные не торопились. И отец не спешил — цедил из кружки чаек, жевал оладьи, взгляд у него стал отсутствующий, но не злой, а скорее задумчивый. Суетилась одна припозднившаяся муха, которая нарезала круги под потолком и недовольно жужжала.       Первым как ни странно встрепенулся Петруха.       — Ладно, — сказал он, поднимаясь и стряхивая на стол крошки со своей кофты. — Пошли. Чего сопли жевать. — И толкнул локтем сидящего рядом Сеню.       Сеня вздрогнул, взглянул на долговязого, тот, поправив очки, кивнул, и все трое выбрались из-за стола.       «Вот сейчас, — подумал Сашка, — сейчас надо сказать». Он уже открыл было рот, чтобы с отцом попрощаться, но на плечо ему вдруг легла широкая Петрухина лапа с короткими пальцами и обкусанными ногтями.       — Ты чего? Идешь? — позвал тот, взглянув исподлобья.       И Сашка, повинуясь этому странному и неожиданному дружескому приглашению, закрыл рот, послушно встал и пошел со всеми, будто только и ждал команды.       Нет, в голове булькало возмущение. Негодование, протест — это все было, но внутри. Наружу оно никак не прорывалось. Сердце стучало испуганно, ладони вспотели, колени подрагивали, а ноги шли, рот молчал. Творилась какая-то магия. Вот так вот, за компанию, потому что позвали, идти на порку — это была дурь! Нелепость. Сашка сам это прекрасно понимал, но и отказаться было как-то неловко…       В бане, которую топили еще вчера, было тепло и стоял терпкий запах — пахло дымком, вареными травами, мылом или черт знает чем еще. Сашка не разбирался. Скамейку отец выволок со скрипом из угла на середину парной, смахнул с нее березовый листочек, покачал на коротких ножках — убедился, что та стоит крепко и не завалится. Закатал рукава свитера, снял с гвоздя на стене веник, вытащил из него хворостину, обломал на ней сучки и листья.       — Сень? — позвал он младшего. — Давай с тебя начнем, что ли? Сколько там — три всего?       Сеня издал короткий звук, похожий на икоту, и послушно вышел вперед. Зачем-то поправил на себе кофту и даже натянул пониже рукава, так что они совсем скрыли пальцы. Потом забрался коленями на скамейку, повозился недолго со штанами и спустил их до середины бедер. Улегся, вытянувшись вдоль доски и сложив перед собой руки. Все как-то быстро, просто, привычно. По-деловому.       Отец прицелился прутом поперек его худых, белых ягодиц и стегнул. Младший дернулся молча, вильнул задом, и Сашка не выдержал — он сам, вместо Сени, пискнул и потянул болезненно: «С-с-с-с».       — Вот не надо мелодрам! — сказал отец в его сторону и быстро опустил розгу еще дважды.       На Сашку эти три взмаха прутом произвели, казалось, больше впечатления, чем на Сеню. Тот встал, потер ладонями зад, на котором не было заметно никаких следов, вернул штаны на место и хотел уже сбежать, но отец поймал его за ворот кофты и, притянув к себе, заговорил что-то на ухо. Разобрать слова было сложно, повторялся только вопрос «Обещаешь?» и, глухо звучало в ответ Сенино «Хорошо». Когда разговор закончился, младший пригладил пятерней волосы, которые растрепал ему отец, и смылся, на прощание бросив на Сашку лукавый взгляд — даже улыбнулся уголком рта.       Кто следующий на очереди, Сашка не успел прикинуть, потому что освободившуюся лавку тут же занял Профессор. Ноги, задница и низ заголившейся спины у него были белые, как молоко. Похоже, он за лето ни разу не загорал.       Снова не было ни слез, ни плаксивых уговоров сжалиться и не наказывать, ни гневных окриков — как это помнил по детству Сашка. Этот размеренный по́рочный конвейер сбивал его с толку. Казалось, что мальчишки мало того, что ничуть не боятся получать по задницам, а относятся к этому как к скучной рутине.       Отец вытянул новый прут из веника, приложил его к тощей профессорской попе, сказал: «Гм…», — и стегнул. Вряд ли сильнее, чем до этого Сеню, — звук, по крайней мере, получился такой же, — но долговязый резко подался вперед, подтягиваясь на руках, и выгнулся как гусеница, подтянув пятки к заду.       — Петруха, — позвал отец, — поможешь?       Коренастый с готовностью взял Профессора за щиколотки и прижал к лавке, чтобы тот не ерзал. Свою дюжину очкарик получил быстро и тоже практически молча — только под конец, на последних двух, недовольно замычал. Так же резво сорвался с места, натягивая на ходу штаны на едва порозовевшую задницу, но был пойман отцом за плечо и прижат к груди.       — Извинишься перед ней? — спросил тот, явно продолжая старый диалог.       — Нет, — буркнул умник, выворачиваясь и цепляя на нос очки. — Дуракам нужно говорить, что они дураки. И дурам тоже.       — Она тебе в бабки годится!       — И что?       — Еще и учительница.       — И что?       Отец вздохнул и обнял его покрепче:       — Ее уже не исправишь, вот что! Тем более, грубостью. Ты же это понимаешь? Только себе проблем наживешь.       — Не наживу…       — Илья! — Отец наклонился и уперся лбом ему в висок. — Я тебя прошу. Ради меня, ну?       Они постояли так с минуту, будто бодливые бычки. Наконец долговязый сдался:       — Ладно.       — И без сарказма!       — Ладно!       Следующим на плаху, пока отец менял розгу, улегся Петруха, и тут Сашке впервые стало не по себе: задница у него была вся в бледных синяках, пятнистая, как шкура у леопарда. Отец, взглянув на эту «красоту», сказал: «Мда… Сам виноват!», — но стегать не спешил. Стоял, с сомнением помахивая прутом, будто прикидывая, откуда начинать.       — Противоречивая ты личность, Петро, — проворчал он. — И драть тебя жалко, и не драть жалко, потому как, если тебя не драть, так ты совсем распоясаешься, и станет совсем плохо.       — Давай уже! — нетерпеливо буркнул Петруха.       — Покомандуй еще, — в тон ему ответил отец, но бить не стал, а наоборот — подбоченился. — Может, с дисконтом? Как ты?       Коренастый завозился на лавке, устраиваясь поудобнее.       — Можно, — согласился он нехотя. — Сколько тогда?       — Ну, пусть пять будет. Для ровного счета, — сказал отец и вышел, бросив розгу в печку.       Сашка, оставшись в предбаннике один, кинулся к Петрухе и тревожно взял его за плечо.       — Чего ты? — удивился тот.       — Ничего! — ответил Сашка. Он и сам не понимал, чего от него хотел. Просто стало страшно, что по этим синякам сейчас еще добавят. — Сбежать не хочешь? — спросил он первое, что пришло в голову. — Я тебе помогу!       Петруха приподнялся на локте и посмотрел на него сперва удивленно, потом, как на дурачка, и усмехнулся:       — Чего-о-о? Зачем?       — Ну, как это… — Сашка замялся, не понимая, как объяснить очевидную вроде бы вещь: ведь если отец бьет, значит, надо от него уйти! Куда угодно, лишь бы туда, где нет ремня.       — Да брось, — махнул рукой Петруха, кажется, догадавшись по Сашкиному лицу о его мыслях. — Не мельтеши, принцесса.       Пока Сашка хлопал глазами и соображал, как его только что назвали, вернулся с улицы отец. В руке у него было несколько тощих, но еще зеленых крапивных стеблей.       — Повезло, Петруха! — радостно сказал он. — Нашел! Свеженькие…       И, заметив сына, в нерешительности стоящего рядом с лавкой, добавил:       — Это ты зря, Санек, помощь не понадобится. Петруха у нас привычный, его держать не надо!