Капкан

      — И-и раз, и-и два, колени выше! Бодрее, народ, не киснем!       На пробежке вокруг дома Сашка пытался вспомнить, сколько стадий нужно пройти, прежде чем получится смириться с неизбежным. Кажется, если верить психологам на Ютубе, их было пять: гнев, торг, депрессия, а потом еще что-то и наконец — принятие.       До принятия было далеко. Сейчас он чувствовал злобу вместе с унынием. Ему хотелось развернуться, уйти к себе, собрать вещи и уехать домой (пусть даже в лапы к матери с ее наркологами) и одновременно, чтобы зарядка просто поскорее закончилась. Каждый раз, когда в кроссовке хлюпала ледяная жижа, в горле само собой появлялось глухое рычание, но, едва оно готово было вырваться наружу руганью или протестом, раздавался окрик отца: «Санек, не отставай! Что ты еле двигаешься?», — и Сашка вжимал голову в плечи и покорно плелся в конце шеренги.       — Встали! Разминаем шею и руки! И-и раз, и-и два…       Тело было каменным, как вяленая вобла. Трава под ногами хрустела, прихваченная ночным заморозком. Серое небо над головой светлело по утрам так нехотя, словно само не выспалось. Все вокруг было мокрым от росы, природа медленно умирала, листья опадали, растворяясь в сырой земле. На голых ветках каркали вороны. Где в этом тоскливом антураже осени можно было зарядиться позитивом, Сашка решительно не понимал, но отцу удавалось.       — Веселее, веселее, раз-два, раз-два!       Впрочем, отжимания в этот раз Сашка делал со всеми на песочке — адаптировался помаленьку.       После завтрака он спросился погулять — сидеть на участке и заниматься ерундой ему уже адски надоело.       — Гуляй, конечно, — разрешил отец. — Святое дело! Кстати, — спохватился он, хлопая себя по карманам, — представляешь, Сань, потерял где-то твою эту штуковину-то! Не могу никак найти. Ты не видал?       Сашка потряс головой и отвернулся — лицо стало краснеть от прямого вопроса.       — Надо же, ерунда какая, — жаловался отец. — Точно помню, что в кармане была! Сам ведь клал. И вдруг раз — исчезла. Мистика!       Чтобы не продолжать разговор, который грозил обернуться катастрофой, Сашка выскочил на крыльцо. Обул кроссовки, накинул ветровку. Он уже спрыгнул вниз, когда отец снова окликнул.       — Погоди-ка, Санек! — он спустился, обнял сына за плечи и сказал доверительно: — Последний момент, просто, чтобы прояснить на будущее. Чтобы, знаешь ли, не было между нами недопонимания… Давай так: еще раз поймаю тебя с курением — хоть с электронным, хоть с аналоговым — выдеру как маленького. Ты не думай, что мне духу не хватит, и не надейся, что раз вырос большой и серьгу в ухо вставил, так я штаны с тебя не спущу. Спущу! Без обид потом, добро?       И, заметив, как Сашку перекосило, добавил с улыбкой:       — Да ты не пыхти! Я же только предостеречь. Ты ведь и так курить не будешь, верно?       Сашка кивнул.       — Вот и молодец!       

***

      Прогулка вышла не в радость. Счастье, которое вспыхнуло накануне, когда Петруха вернул ему электронку, теперь увяло и поблекло, как кусты вдоль дороги. Сашка покурил и даже вроде бы с удовольствием, но был у того удовольствия привкус горечи: тревожно стало от слов отца.       Нет, верилось с трудом, что тот поднимет на него руку. Все-таки кто он ему? Родитель? Чисто формально. Не смеет даже замечания делать! За пять лет, что Сашка живет с мамой, отец с ним виделся раз десять: приезжал с подарком на дни рождения и иногда на новый год. И все. Сошло на нет общение, утратилась связь, а с нею — рассуждал Сашка — и право принимать в его жизни какие-либо решения. А уж тем более, чтоб наказывать. Для этого, казалось ему, нужны все-таки какие-то полномочия.       С другой стороны, — подумалось Сашке, — отец может выдрать и без полномочий, и без всякого морального обоснования. Эту вероятность тоже нужно было учитывать. Черт его знает, на что он способен.       Еще Сашка решил, что маму стоило бы подержать на дистанции еще хотя бы недельку. Пусть помучается. Она, как ему показалось, уже начинала понемногу остывать, утратила боевой настрой и дней через семь вполне дошла бы до нужной кондиции — чтобы никаких больше ультиматумов, скандалов и резких движений. Вот тогда можно будет и вернуться, принять мамину капитуляцию и поставить в конфликте окончательную точку. Даже скромно отпраздновать победу — все-таки он отстоял свою независимость. Дал решительный отпор, все дела. Впрочем, эти семь дней надо было еще как-то продержаться, не нарвавшись на конфликт с отцом.       Так, с думами и планами, Сашка обошел садоводство по периметру и не встретил ничего интересного — одно запустение и тлен. Старые дачи, лужи, заборы, мусор. Наверное, было в этих пейзажах и свое очарование — упадок и увядание, живописные руины цивилизации советских пенсионеров, — но мрачная эстетика ебеней никогда Сашку не вставляла, так что, нагулявшись, он вернулся домой.       Остаток дня прошел мирно, аккуратно. Парить за баней теперь было бы совсем глупо, но удачно нашлось новое место. Оказалось, что если незаметно улизнуть через дыру в заборе на соседский участок, там можно расположиться с комфортом — среди нагромождения заросшего мхом строительного мусора легко было спрятаться от посторонних глаз. Пути отхода хорошо просматривались, да и пар от электронки быстро сдувало ветерком. Даже днем, при свете тусклого солнышка, его вряд ли было видно из дома, а уж как стемнело — так и вовсе можно было расслабиться.       Покурить Сашка бегал нечасто, сперва убедившись, что отец дома и занят чем-то надолго. Бдительности не терял: оборачивался, прислушивался, не расслаблялся.       Стало даже казаться, что жизнь потихоньку налаживается — вай-фай имелся, дурацкими делами (если не навязываться) его не нагружали. К задиристому Петрухе появился свой подход, страшная сцена с отъемом вейпа стиралась из памяти, отцовы угрозы казались чем-то несерьезным. «Не докажет» — приходили на ум Петрухины слова.       Да и вообще — отец казался фигурой скорее комической. Развел на шести сотках Домострой для беспризорников, строит гаврошей в шеренгу. А что он ему, Сашке, сделает? Ремня даст? Он, Сашка, такое терпеть не станет, ему-то есть, куда уйти. Пусть только попробует!       Самовнушение работало отлично. Уверенность в себе росла, страх отступал.       Ровно до того момента, пока широкая ладонь неожиданно не легла на плечо.       — Ты знаешь, Сань, что такое «святая наивность»? — спросил отец, подкравшись со спины незаметно, как чертов ниндзя. И, не дождавшись ответа, объяснил: — Это, Сань, такая штука, с которой и грустно, и смешно!       Электронка перекочевала из Сашкиной руки в карман отцовской жилетки, ладонь с плеча на ворот куртки, и резкий рывок поставил его на ноги. Домой они шли вместе, причем отец держал Сашку за шкирку — крепко и унизительно.       — Петруха! — позвал он, едва оба ввалились на веранду. — Выйди, дорогой. Поговорить надо.       Коренастый, выглянув в коридор, мигом оценил мизансцену: растерянность на его лице сменилась угрюмой миной поражения.       — Скажи-ка, косатик, у тебя совесть есть? — спросил у него отец.       — Есть, — буркнул тот.       — Оно и видно. А вот мозгов маловато!       Отец отпустил Сашку и почесал затылок.       — Нет, я, конечно, все понимаю, — сказал он со смешком. — Даже отрадно видеть, как вы, прохвосты, спелись! Честное слово, не ожидал. И надо же, как быстро! Но все-таки как-то это… неправильно, что ли? С одной стороны, по-товарищески. С другой, стянуть прямо из моего кармана отнятую парилку — это дерзость неслыханная! Нет, Петро, как хочешь, а навык у тебя уже не тот. Грязная работа!       — Если сразу заметил, так чего ж… — проворчал Петруха, надувшись.       — Чего ж! — передразнил отец. — Любопытно было, что дальше делать станете! Насколько вообще наглости хватит!       Сашка готов был провалиться сквозь землю. Ни следа прошлой гордости в нем не осталось — только стыд. Одно дело было представлять эту ситуацию гипотетически, другое — оказаться пойманным за руку.       — Да-а… — протянул отец. Радостная улыбка с его лица не сходила, как у охотника, схватившего дичь. — Ну, что же. — Он подошел к «доске почета» и взял маркер. — Внесем изменения. Зафиксируем, так сказать, успехи.       И с этими словами он дописал внизу таблички «Саня» и поставил цифру — 10. А потом к Петрухиной восьмерке добавил спереди единицу. Уходя, он еще раз хмыкнул и по очереди взъерошил волосы — сперва родному сыну, потом взятому под опеку.       — Балда! — прошипел коренастый, когда отец скрылся.       — Прости, — искренне извинился Сашка. — Откуда же я знал, что он следить будет. Надо же какой въедливый! И настырный…       Петруха на это только дернул носом.       — А если исправить? — предложил Сашка и потрогал кончиком пальца доску. Надписи, как он и предполагал, стирались с нее запросто.       — Без толку, — сказал Петруха. — Он все и так помнит. Это для нас.       Сашка пожал плечами:       — Ладно. Сделаем генеральную уборку? Или что там? Гвозди из досок достать? Мусор перебрать? Крышу починить?       — Поздно.       — В смысле?       — Завтра — суббота, — объяснил Петруха и тяжко вздохнул.