Часть 5: Конфетки.

Прошло три дня. Три дня, за которые школа успела пережить шок, осудить, сделать свои выводы и понемногу вернуться к привычной жалкой рутине. Но для Ани время словно остановилось. Оно застыло в том ледяном дворе, в алой крови на снегу и в мутных глазах Вадима, смотревших на неё сквозь пелену боли. Она не ходила в школу. Дедушка, встревоженный её бледностью и отрешённостью, отпросил её на неделю. Аня целыми днями сидела в своей комнате, слушая свой эмо-плейлист, но даже надрывные гитары не могли заглушить внутренний гул. Перед её глазами стояли два образа. Илья Епифанов, разворачивающийся и уходящий. И Вадим Исаев, падающий на асфальт с монтировкой в плечо и её именем на устах. Она пыталась анализировать свои чувства к Илье, и обнаруживала лишь пустоту. Всё, что строилось — интеллектуальное родство, лёгкий флирт, притяжение к его силе и уму — рассыпалось в прах в один миг. Его сила оказалась бутафорской, а ум — оружием, направленным лишь на собственную выгоду. Он был красивой обёрткой без содержимого. А вот содержимое Исаева оказалось мучительно сложным и настоящим. Жестоким, да. Опасным-несомненно. Но в нём была та самая искренность, которой так не хватало в её мире притворства. И сейчас её больше всего на свете тянуло именно к нему. К его боли. К его правде. На четвертый день она не выдержала. Собрав волю в кулак, она позвонила в больницу и, назвавшись сестрой, узнала номер палаты. Дедушка, видя её решимость, молча дал денег на автобус и на фрукты с конфетами. Дорога до больницы казалась бесконечной. Она ехала, сжимая в руках пакет с апельсинами и шоколадом, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Что она скажет? Как он её встретит? Палата на шесть человек. Пахло антисептиком, варёной капустой и чем-то неуловимо больничным, тоскливым. — Ненавижу, — прошипела Аня. Он лежал на койке у окна, отвернувшись к стене. Голова была забинтована, одна рука — тоже. Он выглядел, меньше и беззащитнее, чем всегда что-ли. — Вадим, — тихо позвала она, останавливаясь у его кровати. Он медленно, будто через силу, повернулся. Увидев её, он не удивился. В его глазах не было ни злости, ни радости. Была усталость. Глубокая, всепоглощающая. —Ты чего приперлась? — его голос был хриплым, лишённым всяких интонаций. —Навестить. Как ты? —Живой. Как видишь. Она молча поставила пакет на тумбочку. Между ними повисло неловкое молчание. —Спасибо, — наконец выдавила она. — За то, что тогда... встал за него. Он усмехнулся,коротко и беззвучно. —Не за что. Сам хуй знаю, зачем полез. Одурел, наверное, от удара по башке. — Он посмотрел на неё. — А ты... молодец. Не растерялась. От его похвалы по телу разлилось странное тепло. —Я... я всё рассказала ментам. Про Шутова. Про всё. —Знаю. Меня тоже допрашивали. — Он поморщился, поправляя повязку. — Спасибо, что про Пифа не ляпнула. Аня вздрогнула. —Ты... ты видел? —Краем глаза. Успел заметить, как он с Будиловой драпает. — В его голосе не было злости. Было презрение. Глубокое, спокойное. — Ну и хуй с ним. Трус он. Я всегда это подозревал. Аня села на табуретку рядом с кроватью. —А ты не трус. —Я? — Я идиот, — поправил он мрачно. — Настоящие пацаны так не поступают. Предавать своих — последнее дело. Теперь я для них — отброс. Хуже, чем Задоев. —Но ты поступил правильно! — страстно воскликнула она. —В этом мире, Носова, нет «правильно» и «неправильно», — его голос снова стал жёстким. — Есть «свои» и «чужие». Я оказался ни теми, ни другими. Теперь я чмо. В глазах всех. Она хотела возражать, но поняла, что он по-своему прав. В его жестокой, чёрно-белой системе координат он совершил самое страшное — перешёл на сторону «чужих». —А... а Задоев? — осторожно спросила она. —Заходил. Вчера. Принёс виноград. — Вадим снова усмехнулся, на этот раз с какой-то горькой иронией. — Говорит спасибо. Предлагал в друзья. Я ему сказал, чтоб шёл на хуй. Не нужны мне друзья-дагестанцы аульные. Не нужны вообще друзья. Он сказал это с такой окончательностью, что у Ани защемило сердце. —Почему? — прошептала она. —Потому что все они в итоге или предают, или... — он запнулся и посмотрел на неё, и в его взгляде на секунду мелькнуло что-то неуверенное, почти ранимое, — или от них больно. Лучше одному. Они снова помолчали. Аня разглядывала его руки, лежащие поверх одеяла. Сильные, с выступающими костяшками, на одной — свежий шрам. —А я... я тоже тебе не нужна? — тихо спросила она, сама удивившись своей смелости. Он перевёл на неё тяжёлый взгляд. Долгий, изучающий. —Ты — отдельная история, Носова. — Он сказал это так, будто делал заключение. — Ты... ты как грёбаная погода. То солнце, то гроза. Непонятно, чего от тебя ждать. Утомительно это. Но в его словах не было отторжения. Было... признание. Признание её сложности. —Я не хочу, чтобы ты был один, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. Вадим отвернулся к окну. —Поживём — увидим. А сейчас вали отсюда. Надоела. И фрукты эти забери, я их не люблю. А конфетки оставь. Она поняла, что это не грубость, а защита. — Конфетки, — произнесла она в своей голове. Что-то в этом уменьшительно ласкательном было... Душевное? Он снова выстраивал стену. Но теперь она знала, что за стеной скрывается не монстр, а израненный, запутавшийся парень, который боится новой боли. — Я ещё приду, — сказала она, вставая. —Делай что хочешь, — буркнул он в ответ, не оборачиваясь. Но когда она была уже у выхода, он тихо, почти неразборчиво, добавил: —И... спасибо. За тогда. За то, что не сбежала. Эти слова стали для неё самым ценным подарком. Она навещала его ещё несколько раз. Их разговоры были такими же — обрывистыми, наполненными недомолками и его колкостями. Но постепенно в них стало проскальзывать что-то новое. Он мог спросить, что в школе. Пожаловаться на больничную еду. Однажды она застала его за чтением — всё тот же потрёпанный томик Есенина лежал на тумбочке. — Ты всё ещё его читаешь? — удивилась она. —А че? — он нахмурился. — Мужик он был неплохой. В рубаху дурак, но стихи писал норм. —«Хулиган», — вдруг вспомнила она строчку. —Ага, — он кивнул, и в уголке его губ дрогнуло подобие улыбки. — В точку. Она чувствовала, как между ними образовалась струна. Не романтическая — пока ещё нет. Струна понимания. Приятельства. Они были двумя одинокими островами, внезапно обнаружившими, что находятся в одном океане. Через две недели его выписали. Возвращение Вадима Исаева в школу было событием. Все пялились на него, на его побледневшее лицо и свежий шрам на виске, чуть прикрытый чёлкой. Он шёл по коридору, не обращая ни на кого внимания, с каменным лицом, но Аня, знавшая его теперь лучше, видела напряжение в его плечах. Он действительно старался держаться подальше от старой компании. Шутов, получивший нагоняй от милиции и условный срок, теперь смотрел на него с лютой ненавистью, но боялся подойти. Те двое старших исчезли из поля зрения. Вадим стал одиночкой. Он не подходил ни к кому, и к нему, те, по старой памяти, тоже боялись. Но его буйный нрав никуда не делся. Он просто сменил вектор. Если раньше он был направлен на «чужих» в лице Задоева, то теперь он обрушивался на любого, кто, по его мнению, поступал несправедливо. Он мог наорать на Горяева, когда тот начал приставать к пьяной Будиловой на одной из вечеринок (история с попыткой изнасилования стала достоянием общественности, и Дима стал настоящим изгоем). Он мог вступиться за Каштанскую, когда над её дневником снова начали издеваться. Однажды на уроке истории Привольнов, их географ-националист, начал свою обычную риторику про «инородцев, прущих в Москву». Весь класс слушал молча, кто-то с одобрением, кто-то со страхом. Вадим, сидевший на задней парте, внезапно поднял голову. — А можно вопрос, Олег Семёнович? — его голос прозвучал на удивление спокойно. Привольнов,польщённый, кивнул. —Конечно, Вадим. —А если, например, русский парень — говно и подлец, а дагестанец — ну типа более менее... Кого надо выгонять из России? Или тут не национальность дело, а вот... — он ткнул пальцем себе в грудь, — в башке? В классе повисла гробовая тишина. Привольнов покраснел, потом побледнел. —Ты не понимаешь тонких материй, Исаев. Речь о тенденциях, о... —Я понял — перебил его Вадим и снова уткнулся в окно демонстративно закончив разговор. После этого случая учителя стали смотреть на него с новым, настороженным интересом. А одноклассники — с ещё большим страхом. Он был непредсказуем. Сегодня он мог молча сидеть на уроке, а завтра — взорваться из-за какой-нибудь мелочи. Его ярость, лишённая прежней идеологической подоплёки, стала точечной и оттого ещё более пугающей. Аня наблюдала за этим со смешанными чувствами. С одной стороны, он менялся. Медленно, мучительно, но менялся. С другой — он был как ракета без системы наведения. Он мог рвануть в любую сторону. Их странные отношения продолжались. Они не встречались. Не ходили вместе в кино. Не целовались. Но между ними было что-то, что замечали все. Он мог пройти мимо неё в коридоре и, не глядя, сунуть ей в руку записку с каким-нибудь циничным комментарием по поводу урока. Она могла положить ему в рюкзак новую книгу — уже не Есенина, а какого-нибудь Хемингуэя, «про крутых мужиков», как она ему сказала. Они иногда оставались после уроков в пустом классе. Сидели молча. Или разговаривали. —Ты всё ещё с Пифом не разговариваешь? — как-то спросил он. —Нет. Он пытался подойти, извиниться. Я сказала, что ему не передо мной извиняться, а перед тобой и Задоевым. —А он? —Пожал плечами и ушёл. Гордость, наверное, не позволяет. —Не гордость, — мрачно сказал Вадим. — Он просто считает нас говном. Меня — за предательство, тебя — за то, что связалась с таким как я. Он выше этого. В его словах не было обиды. Была всё та же холодная констатация. Он принял свою роль изгоя среди изгоев. Однажды вечером он проводил её до дома. Шли молча. У её подъезда он остановился. —Слушай, Носова... — он снова называл её по фамилии, когда был не уверен в себе. — Я... я не умею вот это всё. Цветы, сопли, прогулки под луной. Это не моё. —Я знаю, — тихо ответила она. —И я... я всё ещё тот же ублюдок. Меня до сих пор трясёт, когда я вижу Задоева. Старые привычки... — он с силой провёл рукой по лицу. — Я могу наорать на тебя. Могу нахулиганить. Могу опозорить тебя перед всеми. —Я не боюсь, — сказала она, и это была правда. Он посмотрел на неё долгим, пронзительным взглядом, словно пытаясь разгадать последнюю загадку. —Почему? — спросил он с искренним недоумением. — Почему ты вообще ко мне лезешь? После всего, что было. —Потому что я вижу тебя, — просто ответила Аня. — Не того, кем ты был. И не того, кем ты притворяешься. А того, кто есть. Он замер. Казалось, он перестал дышать. Потом резко, почти грубо, потянул её к себе и прижал к своей груди. Это не был поцелуй. Это было нечто большее. Это было объятие. Жёсткое, неловкое, но в нём была вся та боль, вся ярость и вся та надежда, на которую он был ещё способен. Она чувствовала, как сильно бьётся его сердце под тонкой тканью куртки. — Ты сумасшедшая, — прохрипел он ей в волосы. — Нахуй ты мне такая сдалась. —Сама не знаю, — прошептала она в ответ, закрыв глаза. Они простояли так недолго. Потом он так же резко отпустил её. —Ладно. Вали. И смотри мне... — он не закончил, развернулся и зашагал прочь, засунув руки в карманы и сгорбившись, как будто нёс на плечах неподъёмный груз. Аня поднялась к себе, и всё ещё чувствовала на щеке прикосновение его куртки и запах ветра, табака и чего-то неуловимо своего, вадимового. — Конфетки, — впервые за долгое время улыбнувшись сказала она. Она понимала, что это не конец истории. Это было только начало чего-то нового, сложного и опасного. Он был как необъезженный конь — сильный, прекрасный в своей дикости, но способный в любой момент сбросить седока и унестись в неизвестном направлении. Но сейчас она не хотела думать об опасности. Она думала о том, что в его объятиях она почувствовала себя не эмо-девочкой, не изгоем, не белой вороной. А просто женщиной. И это было страшнее и прекраснее всего, что она знала. От лица Исаева в больнице Больница. Белые стены, вонь хлорки, вечный стон кого-то за ширмой и тиканье часов. Для Вадима Исаева, чья жизнь была какофонией уличных драк, криков отца и вечного внутреннего грохота, эта вынужденная тишина была пыткой. Но пыткой странной — впервые за долгие годы не нужно было ни от кого защищаться, ни за что бороться, кроме как за собственное здравомыслие. Первые дни прошли в полубреду. Голова раскалывалась, тело ныло, а в глазах стояла одна и та же картина: искажённое злобой лицо Шутова, блеск монтировки и… её лицо. Анино. Искажённое не страхом, а каким-то диким, животным ужасом. И её крик. Его имя. Не «Помогите!», а «Вадим!». Очнувшись окончательно, он первым делом попытался всё проанализировать, как это делал бы Пиф. И пришёл к неутешительному выводу: он — полный идиот. Он предал своих. Ради чего? Ради какого-то дагестанца, которого сам же ненавидел? Ради принципа, которого у него отродясь не было? Нет. Не ради Задоева. Тогда зачем? Ответ приходил сам, настойчивый и неудобный: потому что она смотрела. Потому что в тот момент, когда он встретился с её взглядом, играть роль бездушного карателя стало невозможно. Он увидел в её глазах не просто страх, а ожидание. Ожидание того, что он — не тот, кем всегда был. И он, чёрт побери, попытался этому ожиданию соответствовать. И в итоге оказался здесь — с разбитой башкой и ярлыком предателя. Ненависти к Шутову почти не было. Лёха был предсказуем, как закон физики. Ударь — получишь ответ. Ненависть к Пифу была, но холодная, презрительная. Трус. Шлюха в дорогой одежде. А вот ненависть к себе была всепоглощающей. Он ненавидел себя за слабость. За то, что позволил какой-то девчонке влезть в голову и перевернуть все устои. За то, что теперь, лёжа на больничной койке, он не думал о мести Шутову, а ждал, не появится ли она в дверях. И она пришла. С какими-то дурацкими апельсинами, конфетами и глазами, в которых читалась такая же потерянность, как и у него. Их разговор был клочковатым, неумелым. Он отнекивался, грубил, пытался оттолкнуть. Но каждый её визит оставлял в душе странное, тёплое пятно. Она не боялась его. Видела его окровавленного, беспомощного, и не сбежала. В её упрямстве была какая-то сила, которую он не мог не уважать. Однажды, пришел Задоев. Тимур стоял с пачкой винограда и смотрел на него с таким сложным выражением, что Вадим сдержанно взвыл внутри. —Задоев, блять, если ты скажешь «спасибо», я встану и добью тебя сам, — прохрипел он. —Я не спасибо хотел сказать, — Тимур сел на табурет. — Я хотел сказать, что не понимаю. Почему? —Сам хуй знаю. Одурел. —Не одурел, — покачал головой Задоев. — Ты просто человек оказался. Вопреки. Они помолчали. —Дружить не предлагай, — предупредил Вадим. — Не выйдет. —Я и не предлагаю, — Тимур встал. — Но врагами тоже быть не обязательно. Мирное соседство. —Посмотрим, — буркнул Исаев. После его ухода Вадим долго лежал и смотрел в потолок. «Вопреки». Вопреки чему? Вопреки тому, во что его превратили жизнь, окружение, собственный гнев? Мысль была непривычной и болезненной, как разработка загипсованной конечности. Самыми тяжелыми были ночи. Когда тишина становилась оглушительной, а боль и мысли обретали гиперреалистичность. Он вспоминал отца. Его пьяные тирады о том, что все они — отбросы. И страх, что отец прав. Что он, Вадим, обречён быть отбросом, и любая попытка стать чем-то иным — самообман. Вспоминал Федьку. Его худенькое лицо, его надежду, что брат — герой. Теперь он был героем, получившим по башке от своих же. Какое уж тут геройство. И снова вспоминал Аню. Её слова: «Я вижу тебя». Что она видела? Ублюдка? Жалкого подонка? Или… другого? Эту мысль он гнал от себя, потому что она была страшнее всего. Страшнее былой ненависти. Потому что она предполагала надежду. А надежда в его мире была роскошью, которую нельзя было себе позволить. Надежда делала уязвимым. Он начал читать. Тот самый Есенин, которого она когда-то заметила. «Я московский озорной гуляка». Да, он был гулякой. Да московским, но дворовым. И по всем канонам его гуляка должен был кончить под забором. А Есенин, при всей своей рубахе-дураке, стал великим. Несправедливость какая-то. Когда она принесла ему Хемингуэя, «Старик и море», он сначала хмыкнул. Но потом прочёл. И зацепился. «Человека можно уничтожить, но его нельзя победить». Сильная хуйня. Он перечитывал эту фразу снова и снова, словно пытаясь примерить её на себя. Его уничтожили? Да, в глазах его бывших товарищей — окончательно. Но чувствовал ли он себя побеждённым? Странное дело — нет. Лежа здесь, с разбитой головой, он чувствовал себя скорее… очищенным. Как будто гнойник прорвало. В день выписки он смотрел в зеркало в больничной уборной. Бледное лицо, запавшие глаза, свежий шрам на виске. Этим шрамом он теперь отличался от того Вадима Исаева, который пришёл сюда две недели назад. Внешне — да. А внутри? Внутри был тот же ублюдок, тот же гнев, те же тёмные инстинкты. Но теперь к этому коктейлю добавилось что-то новое. Неуверенность. И странное, щемящее чувство ответственности. Перед братом. И, чёрт побери, перед той самой эмо-девочкой, которая почему-то считала, что в нём есть что-то, достойное её упрямого внимания. Выйдя из больницы, он вдохнул холодный мартовский воздух. Он не был прежним. Он был другим. Более опасным? Возможно. Потому что теперь он не просто метался в рамках навязанных ему правил. Он начал эти правила ставить под сомнение. А человек, ставящий под сомнение устои, всегда опаснее того, кто слепо им следует. И он знал, что его возвращение в школу — это не возвращение к старой жизни. Это начало новой войны. Войны с самим собой, с прошлым, с предрассудками. И он шёл на эту войну с одной-единственной трофейной мыслью, которую унёс из больницы: есть один человек, который, вопреки всему, смотрит на него не как на монстра и не как на жертву, а просто как на Вадима. И ради этого взгляда, возможно, стоило попытаться стать тем, кого в этом взгляде видят.