Часть 4: Кровь на снегу

А февраль все шёл и шёл. Ни солнца, ни намека на потепление, только вечные сумерки и холод. В школе же назревал взрыв. Конфликт между Исаевым и Задоевым, долгое время тлевший под спудом, готов был вырваться наружу. Все это чувствовали — от завуча до первоклашек. Аня Носова существовала в подвешенном состоянии. Её разрывало на части. С одной стороны — Илья Епифанов. Их проект был сдан на пятёрку, но что-то между ними изменилось. Интеллектуальная близость, возникшая во время работы, никуда не делась, но теперь она была отягощена невысказанным. Илья стал внимательнее, его колкости сменились на редкие, но меткие комплименты. Он будто проверял почву, готовясь к чему-то большему. И Аня чувствовала, что готова ответить. Он был безопасен. Предсказуем. С ним можно было бы построить красивую, пусть и холодноватую, историю. Но с другой стороны был Вадим Исаев. И он был воплощением всего непредсказуемого, опасного и тёмного. После школьного вечера он словно ушёл в себя. Он больше не подходил к котельной, не искал её взгляда. Когда их пути пересекались, он смотрел сквозь неё, и в его глазах была ледяная пустота, куда более страшная, чем прежняя ярость. Эта отстранённость ранила её сильнее любых упрёков. Она ловила себя на том, что ищет его в коридорах, и с облегчением отмечала, что он не с Епифановым и Шутовым, а где-то один. Мысль, что она его потеряла, вызывала странную, щемящую боль. Она вспоминала его шершавые пальцы, поправляющие одеяло брату (он как-то раз показал ей фото на потертом телефоне), его хриплый смех, который вырывался так редко. Она понимала, что его грубость — это щит. И ей до боли хотелось заглянуть за него снова. Всё решилось в обычный вторник, после уроков. Аня задержалась, чтобы забрать забытый в кабинете физики учебник. Школа быстро пустела. Выйдя на улицу, она направилась к своему обычному пути домой, но, проходя мимо глухого школьного двора, заслышала голоса. Грубые, издевательские. И среди них — голос Исаева. Но не яростный, а какой-то... отстранённый, смертельно уставший. — Ну что, хачик, опять один? — это был Шутов. — Где твои братухи? В ауле шашлыки жрут? Аня замерла за углом, сердце заколотилось. Она рискнула заглянуть. В центре замкнутого пространства между гаражами стоял Тимур Задоев. Перед ним — Исаев, Шутов и двое старшеклассников, не из их школы. Вадим стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на Тимура без выражения. — Отстаньте, — тихо, но твёрдо сказал Задоев. — Я никому ничего не сделал. —Сам-то ты что сделал? — вступил один из старших. — Здесь появился. Дышишь нашим воздухом. Аня оглянулась, ища помощи. И увидела, как в дальнем конце улицы остановился Илья Епифанов. Он шёл с Будиловой, они о чём-то смеялись. Увидев драку, он замер. Его лицо стало непроницаемым. Будилова что-то испуганно прошептала, дернув его за рукав. Илья колебался секунду, другую. Аня видела, как в его глазах борются разные чувства — долг, разум, а может, и трусость. Затем он резко развернулся и, почти силой увлекая Олю, скрылся за поворотом. В ту же секунду в груди Ани что-то оборвалось. Её холодный, умный, правильный принц... струсил. Сбежал. Вернувшись к ситуации во дворе, она увидела, что напряжение достигло пика. Шутов, разозлённый спокойствием Задоева, резко толкнул его в грудь. —На русском тебе говорят, чурка ебучая! Тимур, потеряв равновесие, упал на обледеневший асфальт. Старшие ребята тут же начали пинать его ногами. Тимур скрутился калачиком, прикрывая голову руками. Исаев всё это время не двигался. Он смотрел на избиение с тем же каменным лицом. Но Аня, не отрываясь смотря на него, увидела, как дрогнул его подбородок. Как сжались кулаки в карманах куртки. — Вадь, че встал? — крикнул ему Шутов. — Приобщайся! Или ты за него теперь? И тут Вадим поднял голову. Его взгляд встретился с взглядом Ани. Она не успела отпрянуть. Он увидел её. Увидел её испуг, её отчаяние. И в его глазах что-то переломилось. Каменная маска треснула, обнажив ту самую боль, ту самую ярость, которую он так тщательно скрывал. — Хватит, — тихо сказал Исаев. —Чего? — не расслышал Шутов, продолжая избиение. —Я сказал, ХВАТИТ! — рёв Вадима прорвал воздух, заставив всех вздрогнуть. Он резким движением отшвырнул Шутова от Задоева. — Отъебитесь от него. Наступила секунда ошеломлённой тишины. —Ты чего, охуел? — прошипел Шутов, оправляясь. — Мы же за твою же правду! —Какая, на хуй, правда? — Вадим стоял над телом Тимура, как страж. Его голос дребезжал от ненависти, но теперь она была направлена не на дагестанца, а на своих же. — Ваша правда — это трое на одного? Это вот это? — он показал на избитого Задоева. — Это пиздец, а не правда! — Да он же чурка! — закричал один из старших. — Они все... —ЗАТКНИСЬ! — Вадим шагнул вперёд. Он был один против троих, но его ярость делала его гигантом. — Чурка чуркой, но блять трое на одного нельзя, хуйня какая-то. А вы... вы суки трусливые. И я с вами — тоже трус. Шутов, злой и униженный, вытащил из-за пояса монтировку, короткую, с обмотанной изолентой ручкой. —Ну сейчас мы посмотрим, кто тут сука, предатель. Дальнее всё произошло с калейдоскопической быстротой. Шутов занёс монтировку. Аня, не помня себя, крикнула: «Вадим!». Он обернулся на её голос, и в этот момент Лёха ударил. Удар пришёлся поскользнувшемуся Вадиму в плечо, но это был не просто удар — это было падение. Он с грохотом рухнул на асфальт, ударившись головой. Шутов и его компания, видя, что натворили, мгновенно испарились. Во дворе остались лежать двое — Задоев, стонущий от боли, и Исаев, неподвижный, с тонкой струйкой крови, вытекающей из-под волос на виске. Аня, забыв обо всём на свете, бросилась к нему. —Вадим! Вадим, ты слышишь меня? Она упала на колени, тряся его за плечо. Его глаза были закрыты. Он дышал, но было страшно смотреть на его бледное, искажённое болью лицо. В этот момент Тимур, с трудом поднявшись, дополз до них. —Он... он за меня... — пробормотал Тимур, с ужасом глядя на кровь. Аня ничего не соображала. Она достала телефон дрожащими пальцами, чтобы вызвать скорую, но в этот момент Вадим застонал и приоткрыл глаза. Взгляд его был мутным, неосознающим. —Федька... — прошептал он. — Не бойся... —Это я, Аня, — она схватила его руку. — Всё будет хорошо. Он сфокусировался на её лице, и в его глазах промелькнуло понимание. Он попытался приподняться, но застонал от боли. —Ты... — он с трудом выговорил. — Ты чего здесь? Уходи... Могут вернуться... —Я никуда не уйду! — твёрдо сказала она, снимая свой шарф и пытаясь прижать его к ране на его голове. В этот момент с улицы донёсся испуганный возглас. Это был Миша Дятлов, который, видимо, тоже задержался в школе. Увидев картину, он побледнел, но, к его чести, не убежал. —Я... я вызову скорую! — крикнул он, доставая телефон. Пока Миша говорил с диспетчером, Аня сидела на холодном асфальте, держа голову Исаева на своих коленях. Он снова закрыл глаза, но его рука слабо сжимала край её куртки, словно ища опоры. Она смотрела на его лицо, на ссадину на щеке, на кровь на своём шарфе, и её переполняла гремучая смесь ужаса, жалости и чего-то нового, сильного, чего она не могла назвать. Он был жестоким. Он стоял и смотрел, как избивают человека. Но он же и защитил. Защитил ценой собственного здоровья. И он прогнал её, думая о её безопасности, даже в полубессознательном состоянии. Приехала скорая, потом милиция. Задоева и Исаева погрузили в машину. Аня и Дятлов давали показания. Она рассказала всё, кроме одного — про Епифанова. Она не назвала его имя. Не из-за жалости, а из-за жгучего презрения, которое теперь чувствовала. Поздно вечером, когда всё улеглось, ей позвонил Илья. —Носова, я слышал, что-то случилось. Ты в порядке? Его голос был напряжённым,но в нём не было ни капли настоящей тревоги. —В порядке, — ледяным тоном ответила она. —Я... я видел, что там что-то начинается, но с Будиловой было неудобно... —Да, — перебила она его. — Я понимаю. Бывает неудобно. Она положила трубку. В её душе не осталось ничего от той симпатии, что была ещё утром. На её месте был пустырь, заваленный обломками иллюзий. А на другом полюсе её сердца теперь бушевал огонь — огонь, зажжённый кровью на снегу и полусознательным шёпотом: «Уходи... Могут вернуться». В больничной палате Вадим Исаев пришёл в себя. Сотрясение мозга, ушибы, но ничего серьёзного. Первым делом он спросил у дежурной сестры: —Тот... дагестанец? Жив? —Жив, — ответила сестра. — Отделался синяками. А тебя девчонка одна спасла, скораю вызвала. Вся в крови твоей была, бедная. Вадим закрыл глаза. Он вспомнил её лицо, искажённое страхом. Её руки на его лице. И тот ледяной ужас, который он почувствовал, когда понял, что она видит всё это — и его пассивность, и его ярость, и его падение. Ненависти к ней не осталось. Она испарилась, как дым. Осталась только усталость и какое-то новое, щемящее чувство. Нежность? Нет, слишком громкое слово. Просто... принятие. То, что она видела его самым уродливым, самым грязным, и не убежала. Она осталась. А потом он вспомнил Епифанова. Того, кто стоял вдалеке и смотрел. И кого он, Вадим, видел краем глаза, прежде чем получить удар. И теперь его ненависть, вся, до последней капли, была направлена на него. Не из-за ревности. А из-за презрения. Он, Исаев, мог быть ублюдком, подонком, кем угодно. Но он не был трусом. А Пиф, его «друг», его лидер, оказался жалкой, трусливой сволочью. Он повернулся на бок, глядя в тёмное больничное окно. Правила игры действительно изменились. Он больше не был тенью. Он стал реальностью — жестокой, кровавой, но настоящей. И он знал, что Аня Носова теперь видела эту реальность. И не отвернулась. А значит, война только начинается. Но теперь он знал, за что воюет. И знал своего главного врага. И это был не Тимур Задоев. Со стороны Ильи: Илья Епифанов шёл по промёрзшей улице, и каждый его шаг отдавался в висках тяжёлым, мерзким стуком. Не ритмом — осуждением. Рука Будиловой, цепко вцепившаяся в его локоть, казалась не приятной тяжестью, а кандалом. Он шёл, а в голове снова и снова проигрывал те несколько секунд, которые, он знал, навсегда разделили его жизнь на «до» и «после». Он шёл с Олей, потому что это было логично. Потому что красивая, популярная Будилова на его руке была таким же атрибутом статуса, как и его уверенная походка, его насмешливый взгляд. Они болтали о чём-то пустом — о новой группе, о том, как Королёв опять косячит на географии. Илья отвечал автоматически, его мозг, всегда работавший на опережение, в этот момент был занят другим — он анализировал свои чувства к Ане Носовой. Она была сложной задачей. Головоломкой. Сначала — просто странная эмо-девочка, фон. Потом — неожиданно острый ум за внешностью жертвы. Их работа над проектом вскрыла в ней слои, о которых он не подозревал. Она не просто заучивала параграфы, она пропускала их через себя, спорила, сомневалась. И в её глазах, когда она увлекалась спором, горел тот самый огонь, которого так не хватало прилизанной, пустой Будиловой. Он почти решил для себя, что Носова — его новый проект. Более интересный, чем все остальные. Он начал выстраивать стратегию: постепенное сближение, демонстрация интеллекта и силы, медленное приручение. Всё шло по плану. До этого чёртова двора. Он увидел их первым. Шутов, его прихвостни и Исаев, окружившие Задоева. Илья мгновенно оценил ситуацию. Драка. Неравная. Грязная. Его первым порывом, холодным и расчётливым, было вмешаться. Не из-за жалости к Задоеву — тому, как он считал, ещё предстояло доказать, что он не просто «гость», — а из принципа. Он, Епифанов, не терпел такого беспредела на своей территории. Он был лидером, а лидер наводит порядок. Но затем его взгляд скользнул дальше. И он увидел её. Аню. Она стояла в тени, прижавшись к стене, с огромными, полными ужаса глазами. И этот взгляд, обращённый не на него, а на происходящее, на Исаева, что-то в нём переломило. В его голове молниеносно пронеслись расчёты, грязные и прагматичные. Ввязаться — значит встать на одну доску с Исаевым и Шутовым. Грязная история, милиция, вызов к директору. Испачкать свою безупречную, хоть и хулиганскую, репутацию. Будилова тут же разнесёт по школе, что Епифанов связался со скинхедами. Аня увидит его не как умного парня с книжкой, а как участника уличной потасовки. Дикаря. И самый подлый, самый глубокий страх: а если он не справится? Если этих троих окажется слишком много? Если он, Илья Епифанов, непобедимый и уверенный, получит по лицу и упадёт в грязь на её глазах? Эта мысль была унизительнее всего. И в этот момент Оля дёрнула его за рукав, её накрашенные губы сложились в испуганную гримасу. —Иль, пошли отсюда, тут воняет бомжами, — прошептала она. — Нас же могут заметить! И этот шёпот стал последней каплей. Он не был трусом. Он был... прагматиком. Он выбирал лучшее решение для себя. Сейчас лучшее решение — уйти. Оградить себя и свою репутацию от этого дерьма. А Носовой... он потом всё объяснит. Скажет, что не видел её. Что нужно было увести Будилову. Он найдёт слова. Он всегда находил слова. Он развернулся и, почти силой увлекая Олю, пошёл прочь. Но он не просто ушёл. Он украдкой бросил последний взгляд через плечо. И этот взгляд стал для него проклятием. Он увидел, как Исаев, до этого бывший статуей, вдруг взрывается. Как он рыком, исходящим из самой глубины души, встаёт на защиту Задоева. Как он отталкивает Шутова. Илья замер на мгновение, поражённый. Это был не расчёт. Это было что-то настоящее, дикое, иррациональное. То, чего так не хватало ему самому. А потом он увидел, как блеснула монтировка. Увидел, как Аня, забыв обо всём, выбегает из укрытия с криком «Вадим!». Увидел, как он падает. И последнее, что он успел заметить, прежде чем окончательно скрыться за углом, — это как она падает на колени рядом с ним, на окровавленный снег, не дуная о грязи, об опасности, ни о чём. И вот он шёл теперь по улице, и её образ — её руки, прижимающие шарф к голове Исаева, — жёг его изнутри сильнее любого стыда. Оля что-то болтала, но он уже не слышал. В ушах стоял оглушительный гул. Он проверял себя, как всегда проверял — холодно и беспристрастно. Правильно ли я поступил? С точки зрения выгоды — да. С точки зрения морали?Эту категорию он всегда считал абстракцией для слабаков. С точки зрения... чего-то другого?Того, что заставляло его сейчас чувствовать себя не прагматиком, а последним подонком. Он вспомнил своё сообщение Ане: «Он для тебя кончится плохо». Теперь эти слова звучали как злейшая ирония. Плохо кончал он сам. Он проиграл. Проиграл в глазах единственного человека, чьё мнение почему-то начало иметь значение. Она видела его уход. Он был в этом уверен. Вернувшись домой, в пустую квартиру (мать снова была на работе, пытаясь забыться), он включил компьютер, но не мог сосредоточиться. Он пытался читать, но слова расплывались. Он взял в руки книгу — ту самую, что они обсуждали с Аней, — и швырнул её в стену. Он позвонил ей. Услышав её ледяной, мёртвый голос, он понял — всё кончено. Его стратегия, его планы, его выверенные ходы — всё рассыпалось в прах. Он пытался оправдаться, найти то самое слово, но она отрезала. И в её тоне он услышал не просто злость, а презрение. То самое, которого он так боялся. Илья Епифанов подошёл к зеркалу и долго смотрел на своё отражение. Красивое лицо. Умные глаза. Всё то, что всегда давало ему преимущество. Но сейчас он видел в них лишь труса. Он, который всегда презирал таких, как Горяев, за слабость, оказался хуже. Горяев был просто жалок. Он же, Епифанов, был подлецом. Он сделал осознанный выбор в пользу своей выгоды, предав... кого? Задоева? Нет. Он предал ту самую искру, которую начал в себе различать рядом с Аней. И предал того парня, Исаева, который, несмотря на всё своё уродство, оказался способен на поступок. Теперь его ненависть была направлена вовнутрь. Но её было слишком много, чтобы держать в себе. И она нашла выход. Внешний объект. Не Аню — её он уже потерял. И не Исаева — тот, валяясь в крови, оказался на недосягаемой для него высоте. Его ненависть обратилась на Шутова. На этого тупого, примитивного быдлого, который своим существованием и спровоцировал всю ситуацию. Именно он стал олицетворением того дерьма, в которое Илья испачкал свою репутацию. Он сел на кровать, сжав виски пальцами. Война была проиграна в один миг. Но он ещё не сдался. Он был Епифановым. Он всегда находил выход. Нужно было просто перегруппироваться, найти новую точку атаки. Отыграться. Но как отыграться, когда твой главный козырь — твой имидж — оказался фальшивкой? Он не знал. Впервые в жизни Илья Епифанов остался наедине с собой без единого готового ответа. Только с гложущим, ядовитым чувством стыда и звенящей тишиной, в которой отчётливо слышался эхо её голоса: «Я понимаю. Бывает неудобно». Из показаний свидетелей: ПРИЛОЖЕНИЕ К МАТЕРИАЛАМ ДЕЛА № 34-21/3 Выписка из протокола допроса потерпевшего/свидетеля Дата: 27 февраля 2010 г. Время начала:18:20 Время окончания:19:05 Должность, звание:Старший инспектор ОДН ОВД по району, майор полиции И.В. Семёнова ФИО свидетеля:Носова Анна Анатольевна Место учебы:ГОУ СОШ № 110, 9 "А" класс Присутствовала:Социальный педагог школы, Петрова Е.Л. Показания: ...я возвращалась домой после дополнительных занятий. Проходила через школьный двор. Услышала громкие голоса, ругань. Решила посмотреть, что происходит. Из-за угла гаража я увидела... (свидетель замолкает, смотрит в стол) Инспектор: Анна, мы понимаем, что вам тяжело. Постарайтесь собраться. Что вы увидели? ...увидела, что Тимура Задоева окружили несколько парней. Это были Лёха Шутов, он учится в 10-м "А", Вадим Исаев из нашего класса и двое старших, я их не знаю. Они его толкали, обзывали. Тимур пытался уйти, но его не пускали. Потом Шутов его толкнул, и Тимур упал. Тогда... тогда те двое старших начали его бить ногами... (голос срывается, свидетель берёт паузу) Инспектор: Что делал в этот момент Исаев? Он... он сначала просто стоял. Смотрел. А потом... он вдруг закричал, чтобы они остановились. Он оттолкнул Шутова и встал между ними и Тимуром. Он сказал... сказал что-то вроде "трoе на одного - это пиздец". Он их защищал... защищал Тимура. А Шутов... у Шутова была в руках железная палка... монтировка. Он замахнулся на Вадима. Я закричала, чтобы предупредить его. Вадим обернулся на мой голос, и в этот момент Шутов ударил... Он упал... и не двигался... а из-под головы потекла кровь... (свидетель начинает плакать, речь становится прерывистой, тихой). Они все убежали... а я... я подбежала к нему... он был такой бледный... а кровь... я пыталась её остановить своим шарфом... а он мне сказал... он даже в таком состоянии сказал... "уходи... могут вернуться"... (Свидетель Носова А.А. не может продолжать, плачет. Допрос приостановлен на 10 минут. Социальный педагог оказывает подростку помощь.) Инспектор: Анна, вам нужно успокоиться. Вы оказали пострадавшему перву. помощь. Вызвали скорую. Вы вели себя очень мужественно. Можете ли вы подтвердить, что удар был нанесён именно Шутовым Алексеем? (Свидетель кивает, не в силах говорить.) Показания записаны с моих слов верно, мной лично прочитаны. Подпись свидетеля:А. Носова ПРИЛОЖЕНИЕ К МАТЕРИАЛАМ ДЕЛА № 34-21/3 Выписка из протокола допроса свидетеля ФИО свидетеля: Дятлов Михаил Сергеевич Место учебы:ГОУ СОШ № 110, 9 "А" класс Показания: Я задержался в школе, занимался в библиотеке. Когда выходил, услышал шум со стороны гаражей. Подошёл ближе и увидел, что на земле лежат двое — Задоев и Исаев. Рядом с ними на коленях сидела Аня Носова из нашего класса. Она была вся в крови, плакала и пыталась прижать какой-то шарф к голове Исаева. Я сразу же позвонил в скорую помощь и сообщил, что произошло нападение. Задоев был в сознании, но ему было больно. Исаев не двигался. Больше я ничего не видел. Никого из нападавших я не застал. ВЫПИСКА ИЗ АМБУЛАТОРНОЙ КАРТЫ СТАЦИОНАРНОГО БОЛЬНОГО ГБУЗ "Городская больница № 4", Приёмное отделение Пациент: Исаев Вадим Николаевич, 15.10.1994 г.р. Диагноз при поступлении:ЗЧМТ. Сотрясение головного мозга. Закрытая черепно-мозговая травма. Ушибленная рана волосистой части головы. Ссадины и ушибы мягких тканей плечевого пояса. Состояние:Средней степени тяжести. Доставлен в сопровождении бригады СМП. Жалобы:На головную боль, головокружение, тошноту. Анамнез:Со слов сопровождающих (свидетель Носова А.А., свидетель Дятлов М.С.), пострадал в ходе драки, получил удар тупым твердым предметом по голове с последующим падением. Назначения:Постельный режим. Холод местно. Наблюдение невролога. Медикаментозная терапия. Лечащий врач: Подпись, печать/В.И. Сомов/. Продолжение следует...