Маленькая убийца

      Пробуждение оказалось легче, чем в прошлый раз. И наступило оно быстрее, чем ожидалось. В старенькой панельной многоэтажке на краю города, само того не зная, просыпалось сильнейшее зло, с которым стакивались супергерои за все времена. Или Эстер Джин Клеман, с трудом разлепившая тяжелые веки, сладко потягивалась на белоснежной простыне. Тело почти не затекло, и она решила наскоро размяться.       Цифровой календарь с встроенными часами услужливо подсказал ей, что суток сна на этот раз оказалось достаточно для почти полного восстановления. Утреннее солнце пробивалось в щель между занавесками, а по квартире безмолвным гостем гулял теплый летний ветер, залетевший через открытое окно. Эстер распахнула длинные черные занавески, позволяя яркому свету заполнить помещение. Жмурясь, она с наслаждением рассматривала рекламные баннеры, подбивающие купить новую швабру и телевизор последней модели.       — Уже двое суток произошло с тех пор, как в центре города произошел разрушительный взрыв в биологическом музее, ставший причиной пожара. Супергерои смогли уберечь толпы зевак и вытащить из здания пострадавших прежде, чем здание рухнуло, но в настоящее время мы не можем сказать, удалось ли избежать жертв. Экстренные службы сменили героев, и вот уже тридцать девять часов спасатели, сменяя друг друга, разгребают обломки сгоревшего музея, — ровный и поставленный голос молодого репортера раздался из включенного телевизора. Эстер настроила удобную громкость и ушла на кухню готовить завтрак.       Пульт оставался валяться под креслом, заброшенный туда после просмотра свежего репортажа о тех же событиях буквально полтора дня назад.       — Нам так же стало известно, что при пожаре пострадал и супергерой Гамма Джек. Его сразу же госпитализировали с места происшествия и в данный момент он вне стен больницы, скорее всего, на домашнем лечении, — продолжил голос девушки, видимо, второго репортера. — Сейчас я нахожусь на главной пощади, и там, где я стою, пару дней назад проводилась эвакуация. Тут и правда работа кипит.       — Носить маску совсем необязательно, чтобы спасать жизни, верно? — первый голос снова заговорил, едва слышно шелестя бумагой. — Не бойтесь. Наша безопасность в надежный руках супергероев и супер-спасателей. Так что оставайтесь спокойными, следите за новостями — и помните: герои среди нас!

***

      Мерцающие лазеры, сменяющиеся разноцветные прожекторы и дымка, создающая таинственную и немного мистическую обстановку. Звуки мощного баса и рваных ритмов электронной музыки заполняют пространство, заставляя сердце биться быстрее. Люди вокруг в движении: кто-то танцует в такт музыке, кто-то сидит или стоит, наслаждаясь атмосферой. В воздухе витает смесь ароматов — сладкие запахи алкогольных коктейлей и чуть уловимый парфюма, превосходное сочетание, если бы не пот.       За приватным столиком на кожаных диванах сидят четверо молодых людей. Все спортивны, с подтянутым и одновременно крепким телосложением. Афроамериканец, итальянец и два американца. Инженер, адвокат, юрист и страховой брокер. Так и не скажешь, что они почти каждый день спасают город в роли супергероев.       Разговор шел, словно подгоняемый невидимым течением. Мужчины смеялись, пили, пели и двигали плечами в такт музыке. Только Теодор периодически отключался, теряя ход повествования. Он чувствовал себя словно в другой реальности — будто он наблюдает за всеми через стекло. Покрытое грязью и разводами. Почему-то красными.       Теодор понял, что не может теперь воспринимать красный как просто цвет, на который ему было бы абсолютно фиолетово. В отличие от всех остальных оттенков этого беспомощного и угасающего в глупости мира, красный теперь пробуждал в нем если не страх, но что-то отдаленно его напоминающее — тревогу. Без панических атак и прочей ереси неугомонных страдальцев, просто теперь его нутро сжималось, а сердце то поднималось по горлу вверх, застревая там своим четким и частым набатом, то падало куда-то в низ живота, отдавая режущим покалыванием.       А женщины страсть как любили красный. Сумочка, туфли, платье, гребанная помада и треклятые ногти — неотъмлимые атрибуты женской моды. Символ любви, страсти, жизни и роскоши играл в его голове по своим правилам. Это были не возвышенные чувства, взрывной комплект гормонов, а пожар, бережно обходящий сухую траву и последний этаж, кровь, хлынувшая в его легкое и на белоснежный пол, ярость при нажиме на спусковой крючок и страх на углу больничной койки, схваченный за руку.       — Тео, ты какой-то тихий сегодня, — Боб роняет руку на его плечо, легко и подконтрольно встряхнув его. Глаза Парсона теряют стеклянную отрешенность, а на губы привычно ложится задорная улыбка. Все трое наблюдают за этим «превращением» с молчаливым сочувствием. — Все вспоминаешь тот пожар?       — Чувак, не мучай его, — Люциус первым выходит из общего оцепенения, стараясь переключить суть с беспокойства за веселую легкость. — Он же умер позавчера. Дай ему время для скорби.       — Очень смешно, ледышка, — он едко огрызается, и залпом осушает граненный стакан. Рука уже тянется к бутылке бурбона, тут же разлившегося по стаканам с ювелирной точностью уровня, пусть и трясущейся рукой. — Давайте выпьем за мою не случившуюся смерть и больше не будем это обсуждать.       Звон стекла потерялся в общем шуме баса, смеха и криков строчек всеми излюбленной попсы. Горло жгло градусом крепкого булита, в глазах начинало рябить от разноцветных прожекторов и лазеров, а уши постепенно сворачивались в трубочки от человеческих завываний под недавно вышедшую отвратительную сексуализированную песню.       Он чувствует себя чем-то инородным и непричастным к общему беспределу. Место гнездования насилия и зависимостей, раскрывающее каждый из людских пороков по очереди и в красках. В свете софитов вместе с раскрепощенными девушками под мелодию надвигающейся опасности кружатся чужие взгляды, грязные желания и злые намерения вперемешку с порошком в бокале с соком. Отвратительная грязь, смрад и лицемерие.       Теодор был уверен, что ни один потный жирдяй, кидающий на прекрасных созданий мерзкие взгляды с намеком на умертвляющее продолжение, не обрадуется перспективе быть изнасилованным в приватной комнате с красным светом под потолком и звукоизоляцией пыточной комнаты, избитым в вонючей грязной подворотне, вытирая кровь рукавом, который только что пережил прикосновение к мусорному баку, и уж тем более задушенным до смерти чужим широким ремнем из бычьей кожи, с привязанными им же к горлу руками.       И такие мрази, вчера воспользовавшись беззащитностью студентки, «спровоцировавшей» их короткой юбкой, сегодня требовали, чтобы он бросил все дела и полетел спасать их грязные шкуры. А потом Теодора осуждают за дискриминацию и расизм. Продажные репортеры из купленных издательств, диванные эксперты и олицетворения мерзости и блядства во плоти.       — Я отойду, — он поднимается с дивана со странной решимостью, забирая наполовину наполненный виски стакан, поправляет рубашку свободной рукой, а после скользящим движением проверяет в кармане наличие презерватива. — Возможно, не вернусь.       И уходит в душные и неспокойные объятия толпы. Оставшиеся мужчины переглядываются, посмеиваясь, словно зная цель его ухода. И только Саймон внимательно смотрит ему вслед, анализируя следом и зал, место для обзора как никак превосходное.       — Я сейчас, хочу поздороваться, — он вскакивает следом, уходя вслед за Теодором.       Боб с Люциусом переглядываются непонимающими и блестящими глазами.       — Ещё по одной.       — Наливай, громила.

***

      Она сидела за барной стойкой, наклоняя стоящий перед ней хайбол из стороны в сторону. Скучающе всматривалась в хрусталики льда на поверхности жидкости, про себя считая секунды. Давно подружка убежала в туалет? Давно сидящий справа от неё мужик не отрывает от неё искрящегося желанием взгляда? А давно она, наблюдая за ним на краю периферии, представляет всевозможные эксперименты и пытки, которым могла бы его подвергнуть?       Сможет ли она контролировать потоки крови в его организме? А удары сердца? А если расстояние будет больше метра?       — Ждешь кого-то? — на пустующий слева от неё стул садится неизвестный мужчина. Голос бархатный, мягкий, слегка дрожащий. Он наклоняется ближе к ней, чтобы не приходилось перекрикивать музыку.       — Да, — она отвечает ему не сразу. Продолжает рассматривать ледяные кубики, так норовившие всплыть. Выталкиваемые жидкостью, они были инородны, пока не начинали таять, перемешиваясь с коктелем. А сможет она перестроить структуру жидкости? Собрать молекулы, придерживающиеся жидкой свободы, в строгую ледяную структуру? — Подругу.       Последнее слово из её уст прозвучало с вызовом, неким азартом. Она оставляет стакан с напитком в покое, поворачиваясь к парню. Девяносто градусов. И в периферическом поле теперь оказывается её хайбол, а не противный извращенец. Она смотрит на собеседника, уверенно нарушая главное правило клубов — оставила свой стакан без фактического присмотра. И повернулась спиной к опасности.       — Не хочешь составить мне компанию на вечер? — Приглашение с тонким намеком на продолжение вечера. Ослепительная улыбка растекается по безупречному лицу. — Можно вместе с подругой.       Эстер разглядывает его несколько секунд. А полумгла клуба становится её союзницей. Она изучала его — нет, свои — изумрудные глаза, в пьяном блеске которых читается не вожделенный интерес, а хищное любопытство заядлых коллекционеров перед редким экземпляром. Они оба считали друг друга лишь зверушками на поводке, который могли бы укоротить.       — Подруга на такое не согласится, — она качает головой, наигранно растроено выпячивая вперед нижнюю губу.       Эстер Клеман его узнала, и в её глазах заискрился искренний животный страх, который в темноте помещения Теодор принял за удивленный восторг, так и молящий ограничиться ей одной.       Она узнала его пшеничные волосы, лежащие в идеальной укладке, широкие плечи и сильный подбородок. Разрез сияющих радиацией глаз. Улыбка, которой он одарил её перед смертью, так обворожительно обнажающая белоснежные клыки.       Она единственная знала, что он по-настоящему умер в тот момент, пускай и ненадолго. Помнила, сколько сил ей потребовалось использовать, чтобы провернуть трюк с контролируемым пожаром, не говоря уже о восстановлении плевральной области, мышечных тканей Гамма Джека и его «восстания из мертвых», а уже после и выхода из комы, который оставил на её запястье вполне красноречивый отпечаток. Но результат её поразил — она смогла заставить мертвый организм восстановить себя до идеального состояния. Фанатичные сумасшедшие повадки.       И всё, чего она сейчас боялась — быть рассекреченной. Она легко узнала его без маски в больнице по следу собственной силы, но он то видел её лицо, причем дважды, а цвет её волос после пережитой травмы должен был отпечататься в его памяти намертво. И она была права. Просто Теодор смотрел не на её пучок, а на мужика за её спиной, причем вполне красноречивым убийственным взглядом.       Ещё один успешный эксперимент.       — Шел бы ты отсюда, приятель, — голос Гамма Джека звучал как холодная сталь, угрожающий и грубый. А ведь когда-нибудь такая интонация будет использована не ей в защиту, а против неё. Но больше страха она испытывала к нему разве что ненависть. И к такому исходу будет готова.       — Завались, сосунок, — огрызнулся мужчина за её спиной, выплевывая вместе с едкими фразами слюну с частичками чего-то покрепче алкоголя. Поискусственнее. Но противная смесь с намеком на наркотическую зависимость растворилась в воздухе раньше, чем достигла спины девушки, обтянутой ярко-красным топом, превращаясь в чистый кислород.       — Эстер, это кто? — рыжая девушка появляется рядом так же неожиданно, как и Теодор минуту назад. Подруга, которую уже заждались, встает рядом с барным стулом Клеман, одним убийственным взглядом затыкая раздражающего мужчину.       — Лед утонул, — произносит девушка, замечая, как её спутница тянет руку к стакану с Хайболом. Она отодвигает его быстрее, чем другие успевают понять смысл её слов. — Закажем новый.       — Или ты можешь выпить и всю ночь ловить приходы? — Парсон растягивает улыбку ещё шире, словно чеширский кот. — Привет, Хелен, как ты?       — Прекрасно, — она закатывает глаза. — Чего ты тут ошиваешься, извращенец?       Хелен смотрит на него с нескрываемым отвращением, с такой брезгливой гримасой, словно перед ней не человек сидел — откровенное говно. Может, в чем-то она и права.       — Эстер! Едва тебя узнал, ты чего тут? — Саймон вытекает из танцующей толпы за спиной Теодора, поправляя очки и поднимая руку в приветствующем жесте. Затем замечает сидящего перед ней друга, вышедшего «на охоту», и недовольно хмурится, кладя руку ему на плечо. — Если будет приставать говори.       — Все в порядке, Саймон, — она приветствующе улыбается знакомому, наклоняя голову вбок.       — С чего вы взяли, что я сразу пристаю? — он смешливо корчится, поворачиваясь к недавнему собутыльнику. — Я тут девушку защищаю, между прочим, — он подмигивает Эстер и опускает руку на барную стойку. Совсем рядом с её ладонью.       Ей хватит одного прикосновения. Секундного и едва ощутимого. Если сконцентрироваться, подгадать момент, она коснется его случайно. Но сможет ли её призрачная надежда на успех и отчаянное сшибающее желание выжить и правда найти выход в такой маленькой детали, и сможет ли она переломить ход событий?       — Да вы времени зря не теряете, — рядом появляются ещё два мужчины, смеясь и переводя взгляд с Саймона на Теодора и обратно. Эстер напряженно улыбается, про себя продумывая план побега и защиты от неожиданно нагрянувших четырех мужиков.       — А это кто тут у нас? — Боб чуть наклоняется вперед, чтобы сократить расстояние между ближайшей девушкой и собой. Ей бы не приходилось кричать.       Хелен непонимающе оглядывается на Эстер, как бы спрашивая, стоит ли вообще говорить с ними, или стоит хватать манатки и уноситься отсюда подальше. Клеман только пожимает плечами, скидывая на подругу ответственность за принятие решения.       — Хелен, — она всё же представляется, стоя на цыпочках и срываясь на крик — совсем рядом разрываются колонки, потрясая зал волнами вибрации басов.       Боб повторяет за неё одними губами, словно оценивая имя на вкус и цвет. Его взгляд задерживается на ней, и по телу пробегает легкий, приятный ток. Он улыбается своей самой обаятельной улыбкой.       — Роберт, — он протягивает ей руку, задерживаясь чуть дольше положенного.       — А ты, значит, Эстер, — Теодор подпирает подбородок рукой, принимая одну из своих самых обворожительных поз. — А красный — твой родной?       — Верно, а ты? — она смотрит на него внимательно, с долей интереса, а внутри бушует ураган всепоглощающего панического ужаса. Узнал? Отчего тогда так спокоен? Чего ей вообще ожидать сейчас? — Нет, я блондинка.       — От акцента так и не избавилась, я посмотрю, — Саймон опирается рукой на плечо Тео, наваливаясь на него. Разглядывает девушку с красными волосами с неподдельным восхищением. — Ещё и покрасилась, ну красотка.       — Прекрасно, вы все друг друга знаете, — Люциус хлопает в ладоши, констатируя факт для всех рядом стоящих, — А теперь давайте не будем рвать голосовые связки. У нас там столик забронирован в VIP-ложе, места на всех хватит.       — Мы толком не знакомы, давайте без спонтанных приглашений, — Хелен выставляет вперед руку, твердо отказываясь от предложения, кажущегося ей сомнительным.       — А что тут знать то, вот тебе Роберт, гора мышц и справедливости, ручки уже пожали, его холодный рассудок, — Люциус протягивает девушкам собственную руку, представляясь. От короткого прикосновения у обеих девушек по спинам пробегают мурашки — настолько у него оказались ледяные ладони. — Это Тео, он у нас главный сердцеед, — он сует пальцы в безупречно зачесанные блондинистые волосы друга, растрепывая их до состояния гнезда, потом переключается на Паладино. — А это — наш малыш Сэми, скажу вам по секрету, он девственник.       Шутник смеется, подначиваемый Бобом, заполняя пространство громким грубым смехом. Теодор Парсон ревностно поправляет волосы, не иначе как волшебными движениями снова придавая им идеальный вид, косится в сторону знакомых, немыслимым стечением обстоятельств, обломавших ему все шансы на продолжение вечера с привлекшей его по неизвестной причине девушкой. Эта самая девушка вместе с подругой всё же срываются на смех, обмениваясь пьяно-встревоженными взглядами и решая всё же рискнуть.       Уже за большим стеклянным столом, отражающим все цвета радуги, мелькающие в пространстве, слегка трясущимся от разрывающей воздух музыки и заполненном самыми разными напитками и бокалами, разговоры продолжались. Сладкие коктели, граненные стаканы с крепким алкоголем, газировка и бутылка воды. Встреча старых одноклассников, новые знакомства и ежеминутный смех.       — Я думала, что избавилась от акцента, столько лет уже прошло, — Эстер на свой панический страх и невозможный риск всё же решается распустить волосы, которые от тугого пучка за целый день успели завиться. Приятно удивившись, теперь она сидела с роскошными очерченными локонами, которые в свете софитов казались ещё ярче и волшебнее из-за необычного цвета.       — Француженка и в Америке француженка, — Паладино пожимает плечами, откидываясь на спинку стула. Хелен поддержала его высказывание, отчего Эстер откровенно на них обиделась. — Зато тебе хорошо и с блондом, и с красным. Так что на твою иностранную картавость мы, так уж и быть, закроем глаза.       — Я не картавлю, — она возмущенно вскрикивает, в неизвестном порыве хватая сидящего рядом Теодора за руку. — Вот скажи, я же не картавлю?       А вместе с этим она успевает воплотить в жизнь свой маленький план по спасению собственной шкуры. Одно прикосновение. Пускай и не такое короткое и легкое, как планировалось изначально, но сработавшее поразительно точно и действенно.       По лицу Тео стремительно расползается румянец, на его счастье, хорошо скрытый освещением. Он не смог бы объяснить, но конкретно в этот момент эти чертовы красные волосы перестали триггерить его недавнюю рану, вдруг начав ассоциироваться не с пожаром и смертью, а с абсолютно идиотской и неподходящей страстью и детской радостью.       Снова она. Снова трогает его руку. Левую. Раненную. И снова вся его боль, теперь уже душевная, куда-то испаряется. Снова красные волосы, которые сзади подсвечивает непонятно откуда взявшееся свечение. У него определенно едет крыша. Он бы даже сказал, что летит на полной скорости.       — А? Да, да, конечно, — он даже не задумывается над ответом, говорит на автомате, словно запрограммированный робот. Теодор даже не помнил суть заданного ею вопроса, так резко его огромный и противоречивый мир сжался до размера их — одних на двоих — изумрудно-зеленых глаз.       — Я же сказал, — Саймон победно ухмыляется, стукаясь бокалами с такой же довольной рыжей бестией, которая ради триумфального момента отрывается он разговора с Робертом.       Ещё некоторое время Теодор задумчиво смотрит на собственную руку, кожей продолжая чувствовать прикосновение её длинных и тонких пальцев. Это было что-то посильнее ожога или обморожения, что-то неестественное и инородное, как сухая трава, нетронутая огнем. Невозможно такое в природе. Не может за двое суток произойти столько странностей.       В общем шуме и смехе он продолжал ломать себе голову над единственным вопросом, который он для себя подытожил. Причастна ли Эстер Клеман, его новая знакомая, с которой он умудрялся успевать вести беседы, параллельно смеясь с шуток Люциуса и подначивая начинавших флиртовать Боба и Хелен, которая, признаться, не успела произвести на него сногсшибающее впечатление, за исключением одного странного касания, к взрыву в биологическом музее? Правда ли было то, что намертво отпечаталось в его памяти, или ему это привиделось. Все вокруг твердили, что нашли его в отключке на минус первом, с отравлением и почти задохнувшегося.       Но вот же его главное доказательство, сидит, прижавшись к нему плечом, вспоминает с Саймоном старые добрые школьные годы и произошедшие после события их жизней, с длинными распущенными красными волосами, которые мало того, что закрыли всю её спину, так ещё и парочкой локонов решили перебраться на него во время её кружений на месте. Пьёт его любимый алкоголь и тоже называет его любимым, так невинно и якобы случайно изредка прикасается к нему, обезоруживающе мило хлопает пушистыми ресницами, обрамляющими его зеленые глаза. Существовала ли его убийца на самом деле? Или всё это было лишь бредом, сном, галлюцинациями, вызванными недостатком кислорода?       — А где ты работаешь?       — Медсестрой в главной больнице.       Кто же ты на самом деле, Эстер Клеман, моя маленькая красноволосая убийца?