Границы реальности

      Первое что он почувствовал – режущую боль в левой ключице. Настолько ясную и невозможную, что ему захотелось умереть, только бы не чувствовать. Она растекалась по всему плечу и отдавала в шею ноющей пульсацией. Половина крепкого туловища, покрытого рельефными мышцами и многочисленными шрамами, буквально сходила с ума в агонии и периодически подергивалась. Мышечные судороги, пришедшие к нему по тонкому льду просыпающегося сознания, охватили все его тело, вынуждая мелко подрагивать, не в силах пошевелиться. Ему казалось, что в него вонзили одновременно тысячи ледяных игл. Сразу после он осознал, что не может дышать. Чисто блять физически. И тогда он понял, что чертовы иглы были не только в его коже, они покрывали каждый квадратный миллиметр его дыхательных путей.       Теодору показалось, что прошла целая вечность перед тем, как его бездыханное тело начало расслабляться. Кончиками пальцев он почувствовал тепло и нежность человеческой кожи и схватился за эту призрачную руку что было силы. По вспыхнувшей заново боли он понял, что пошевелил раненой рукой, так необдуманно и наивно. Сопротивления он не почувствовал, а потому решил, что это – лишь продолжение его мучений, передышка между вторым заходом. И ему стало по-настоящему страшно. Страдать. Умирать. Снова переживать мытарство, не имея возможности пошевелиться или даже вдохнуть.       Его ладонь крепко держала до невозможного тонкую и нежную чужую руку, всеми силами цепляясь хотя бы за это осознание. Больше он ничего не мог сделать и отчаянье охватило его полностью и без остатка, распирая изнутри. Он был уверен процентов на семьдесят, что умирал.       Но его щеки неожиданно коснулась ещё одна рука. Такое легкое, приятное прикосновение, как детская любовь и первый снег. И ему стало так хорошо, как не было никогда в жизни. Никакие мамины объятия, никакие посиделки возле костра в лесу и никакое хорошее кофе, в то время как он был истинным ценителем, никогда не приносили ему столько чистейшего восторга с каплей эйфорического забвения.       Он мог бы сравнить свои накатившие эмоции с дозой хорошего обезбола в капельнице, если бы они усыпляли его. Но он думал всё яснее, воспоминания о его жизни, сначала как замыленные радужные картинки, проносились перед ним в бешеном ритме, постепенно обретая взрослую детализированную точность и сверхчувствительность к окружающему сумасшествию.       Теодор Парсон смог сделать вдох. Резкий, болезненно уколовший легкие и отдавший в голове звоном колокола и новой короткой волной мучений. Ему уже начало казаться, что это никогда не закончится. Любое движение, пускай даже самое минимальное, возвращало в его персональный ад. Без малейшего шанса победить или хотя бы сбежать.       Сбежать. Наверное, ему и правда стоило тогда сбежать. Недавний пожар, красноволосая ученая и револьфер с вольфрамовыми пулями на официально несуществующем тринадцатом этаже глубоко под музеем биологических исследований сейчас казались ему галлюцинациями от отравления угарным газом, вспышкой помутневшего сознания в предсмертной агонии, откровенным бредом и своим ужаснейшим кошмаром.       Он успел убедить себя в лживости собственного сознания, но его размышления снова сломались в красной вспышке. Теодор открыл глаза, силясь сфокусироваться на расплывающейся перед глазами фигуре. Ещё тридцать секунд. Но едва он начал разбирать очертания, девушка дернулась назад. А это была именно девушка. С длинными красными волосами, в короткой обтягивающей черной юбке и ослепительно белой рубашке. Она поглаживала его щеку, как будто исцеляла все его недуги одним своим прикосновением тонких пальчиков. Ему и правда становилось лучше с каждой секундой, он даже удивился отсутствию головной боли от яркого света, подсвечивающего её волосы сзади огненно-рыжим отливом, где-то уходящим в бордовый или даже кроваво-красный. Она была не иначе как ангелом посреди больничной палаты, выцепившая его из когтистых лап самой смерти и вернувшая в его томящееся и простреленное тело.       Теодор увидел её глаза. Светящиеся изумрудным сиянием и страхом. Животным, ужасающим даже его самого, и настолько отчаянно желающим убежать подальше и скрыться, что все его попытки выжить, окропленные всепоглощающим ужасом остаться в своем бреде навсегда, теперь казались ему лишь холодным безразличием перед лицом мелкого воришки. По его сознанию волной прокатилось понимание, что боится она именно его. Так насколько же он был отвратителен сейчас, что напугал её так сильно?       Парсон резко разжал окаменевшие в безумной хватке пальцы, волнуясь, как бы он в своем порыве выжить не сломал ей запястье. Открыть рот, как и выдавить из себя хотя бы какой-нибудь звук, он не смог. Не смог извиниться. Но глаза его говорили громче любых слов – изумрудно-зеленые, такие же, как у неё, огорченно блеснули и закрылись.       Что же с ним случилось? Память услужливо подсказала хронологию событий, ошарашившую его до очередного приступа покалывания на кончиках пальцев. Теперь силы нашлись не просто для того, чтобы распахнуть загоревшиеся радиацией глаза, а для полноценного прыжка с больничной койки на середину вполне комфортабельной палаты. Совершенно пустой палаты.       Теодор как с ума сошел. Он не постыдился перевернуть буквально каждый угол в проклятой комнате, пропитанной запахом медикаментов, но сколько бы углов он не обшарил, как бы не вывернул постельное белье и сколько бы раз не открыл шкаф, ни единого следа хоть чьего-либо присутствия он не обнаружил. Его красноволосая убийца буквально растворилась в воздухе, словно утренний туман или сахар в горячем чае. Только вот без абсолютного остатка. Персональный алый бред. Прекрасно, значит он проверит камеры.

***

      В старенькой квартире на другом конце города царила тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом ночного ветра, зацепляющегося за неприкрытые легкие занавески. Оконные рамы из потерявшего свою краску дерева, с потрескавшимися стеклами, через которые проникал мягкий, серебристый свет полной луны, создавали атмосферу неподвижности и тихого ожидания, будто вся комната застыла на границе собственного прошлого и искрящегося за окном яркого супергеройского будущего.       Внутри было прохладно, воздух был наполнен тонким ароматом старой древесины, стирального порошка и цитрусового освежителя воздуха. Квартира казалась маленькой и необжитой. Свежее постельное белье, винтажная мебель, но абсолютный минимум посуды, одежды и предметов личного пользования, необходимых для проживания одного человека. Но белая краска так и норовила посыпаться с потолка, окна совсем старые, и, кажется, не сегодня – так завтра, с ними обязательно что-нибудь случится, и они отправятся на мусорку.       На двухместной кровати, застеленной белоснежной простыней, спит девушка. На лице выражение глубокой усталости и безысходности. Кожа бледная, с тенями под глазами, словно она не спала целую вечность. Хотя восемнадцать часов вечностью едва ли можно назвать. Красные волосы, ещё несколько минут назад лежащие в идеальной укладке, теперь разбросаны по подушке в хаотичном беспорядке. Лучи лунного света, мягко просачивающиеся через щель между двумя занавесками, касаются её лица тонким серебристым светом, выделяя каждую морщинку – линию, полную утомленного отчаяния.       Рядом с кроватью стоит маленький комод, покрытый слоем свежей краски темно-шоколадного цвета. На его поверхности — большой стакан, наполненный до краев прозрачной водой, словно маленькое живое зеркало, отражающее тихий свет ночи. Не столько свидетель изможденности, сколько часть заботы перед пробуждением.       Девушка спала с позднего утра уже шестнадцатый час. И этот период – лишь треть необходимого для её пробуждения. Её небытие было жизненной необходимостью для продолжения борьбы за собственную жизнь, восполняющее истощенный организм лишь в состоянии абсолютного покоя.

***

      - Теодор, будь добр, объясни, чего ради ты поднял на уши половину больницы своим побегом, да ещё и пытаешься втереть мне какую-то несусветную чушь, - агент в идеально приталенном костюме ручного пошива устало потирает глаза. Галстук, обычно сидящий на нем безупречно ровно, съезжает в сторону, открывая супергерою вид на не застегнутую вторую пуговку.       - Я уже объяснил тебе, - Гамма Джек пожимает плечами, выгодно обтянутыми синим с желтыми полосами спандексом. – Я должен поймать своего убийцу.       - Боже, мы ведь уже раз пять пересмотрели камеры, - Рейвен поворачивает ноутбук монитором к нему, запуская смонтированную запись ещё раз. – Смотри, Теодор, внимательно. Никто не заходил в твою палату, не считая врачей. И те были наши, мужчины. Никакой красноволосой, как ты выразился, убийцы, рядом с тобой не было.       - Я её видел, - супергерой продолжает уже с меньшей заинтересованностью, смотрит в панорамное окно, открывающее вид на высотки большого шумного города. День только начинался, улицы постепенно заполнялись толпами бегущих по своим делам людей, резвяшимися на площадках детьми и пенсионерами, привычно сидевшими на лавочке, стараясь не напрягаться лишний раз. Как проснувшийся зоопарк, разве что без вольеров.       - Прекрасно, что ещё ты видел такого, что даже камеры не смогли зафиксировать? – раздраженно вздыхает мужчина средних лет. Он был старше, опытнее и с более гибким мышлением, нежели Теодор. – Я повторяю тебе ещё раз. Мистер Исключительный вытащил тебя из-под горящих обломков на минус первом, без сознания, но целого. Никаких тринадцати этажей не было, как и ученых с револьверами на них. И никто в тебя не стрелял.       Теодор Парсон поджимает губы, в очередной раз обдумывая, казалось бы, логичную теорию АНБ, которую ему рассказали часом ранее. Выглядело логично - он надышался угарный газом и отключился. Ощущение удушья, судороги, нарушение двигательной функции, головная боль – симптомы известные. Но его «обморок» – реакция организма на отравление. Цитирование из медицинской книжки. Только вот симптомов недостает.       - У меня не кружится и не болит голова, меня не тошнит, и я не чувствую мышечной слабости, - он отчеканил скороговоркой. – Это не отравление газом. Да и зря я пять лет плаванием занимался, что не научился нормально задерживать дыхание?       - Тео, хватит, - Рейвен медленным и уверенным движением закрывает крышку ноутбука, следующим – поднимается с компьютерного кресла. Без лишней суеты и показной злости. Ему было достаточно выпрямить спину и сложить руки перед собой. Выверенные и отточенные перемещения давали ему преимущественное ощущение контроля, за которым массы так глупо и кипишно гнались. – Твои анализы идеальны, так что езжай домой. Отдохни, посмотри фильм, побей грушу, напейся, расслабься в общем. Забудь про свою убийцу на пару дней и хорошенько обдумай всё, что с тобой произошло. Я проведу дополнительную проверку.       Оказавшись за дверью кабинета своего агента, он только фыркнул. Просто чудесно, либо Рейвен скрывает что-то определенно серьезное, либо крыша Теодора медленно съезжала в тартарары.