Глава 12. Сказка о чувствах.

Матерь Шёлка смотрела на них — на дитя зависти и дитя печали. Её смех на этот раз был иным. Не ядовитым, а... заинтригованным. Глубоким, переливчатым, словно колокольчики, звенящие в пустоте древнего храма. – Боже мой... – прошептала она, и в её голосе звучало искреннее, почти восхищённое изумление. – Я... удивлена. Не думала, что ваши маленькие, жалкие сердца способны порождать нечто настолько... скверное и сильное одновременно. Любопытные образцы. – Она сделала лёгкий, изящный жест, будто приглашая их. Её длинные пальцы изгибались в воздухе, оставляя за собой тонкие, мерцающие следы. – Что ж. Думаю, теперь будет... гораздо веселее. Покажите, на что способны ваши новые, уродливые чувства. Хорнет взмахнула своей иглой, и воздух вокруг неё задрожал от наполняющей её силы. В её глазах бушевало фиолетовое пламя, отбрасывая зловещие блики на её искажённую маску. Миг — и пол разорвался в клочья от её рывка. Она двинулась с такой скоростью, что от её движения по залу разошлась ударная волна, поднимая пыль и обрывая шёлковые занавеси со стен. Мрачное Дитя тоже не стало стоять на месте. Оно рванулось вперёд, но казалось ещё быстрее, чем Хорнет. Его тело оставляло за собой тёмно-синий след, будто само пространство разрывалось от его скорости. <Дитя Гримма было и так быстрым, но сейчас...> — подумала про себя Матерь Шёлка. Её рубиновый глаз расширился, а вены вокруг него надулись, пульсируя отслеживая фигуру мыши. Сложив руки на груди, Матерь Шёлка не двигалась, лишь её шёлковые нити выросли из тьмы за ней и с невероятной скоростью полетели к нападающим. Каждая нить сверкала, как раскалённый металл, оставляя за собой огненные следы в воздухе. Хорнет подпрыгнула, уклоняясь от жгута шёлка, и, не теряя инерции, приземлилась прямо на этот же жгут. Её ноги впились в живую ткань, и она побежала по нему, как по канату цирковой артист. Три шёлковых жгута нацелились на неё с двух сторон и один сверху. Она присела, проскальзывая над первым, второй разрубила точным взмахом своей иглы, а третий отклонила идеальным парированием, отскочив от него в сторону. Мрачное Дитя взлетело ввысь, кинув один из своих серпов в Матерь Шёлку. Серп закрутился с такой силой, что звук напоминал свист урагана. Серп был наполнен и усилен душой Дитя, поэтому увеличился в размере и окрасился в бледно-синий цвет, будто кусочек ночного неба, вырванный из реальности. Разрезав пару нитей, серп устремился к Матери. Её глаз, наблюдавший за Хорнет, резко повернулся в сторону летящего снаряда. Бац! Серп столкнулся с гигантской золотой иглой с различными вырезками на ней. Матерь подняла руку в сторону Дитя, и из-под её ног вырвались ещё несколько таких игл. Они направились в сторону Дитя, рассекая воздух с такой же скоростью, как и сами соперники Матери. Серп, кинутый Мрачным Дитем, игнорируя законы физики, устремился обратно к своему хозяину и сразу же заблокировал удар от одной иглы. Напор был сильным, но лицо Дитя не изменилось — оно так и оставалось печальным, словно оно уже давно смирилось со своей судьбой. Матерь Шёлка стояла, её руки были сложены на груди в виде молитвы. Можно было подумать, что она благодетель и великий служитель господа. Если бы не этот ядовито-красный глаз с демоническим зрачком, полным древней, бездонной ненависти. Хорнет была уже вблизи к Матери. Резкий прыжок — и она оказалась у лица богини, её фиолетовые глаза горели яростью. – Сраная недобогиня! – закричала Хорнет, и с разворота в воздухе ударила ногой по лицу Матери. Та пошатнулась в сторону, её рубиновый глаз на мгновение потускнел от неожиданности. Хорнет хотела нанести ещё один удар с помощью иглы, но она не уследила. Нить вырвалась из потолка и с силой впечатала её в пол. Звук удара эхом разнёсся по залу. – Ух... – Матерь Шёлка подняла свою голову и посмотрела сверху вниз на Хорнет, которая уже встала на ноги и разрубила несколько её нитей. – Грязная полукровка... Руки, что были в молитве, расцепились и были направлены в Хорнет. – Сдохни! – закричала Матерь, и из её ладоней начали вырываться нити. Но тут же они распались из-за сорванной концентрации. В Матерь Шёлку пришёл очередной удар — теперь уже от Мрачного Дитя. Оно до этого отпрыгнуло от стены и с силой закрутилось в синий вихрь, врезавшийся в бок Матери. – Сукин... – договорить Матери не дал удар в подбородок от иглы, выпущенной Хорнет. А потом на её идеальное тело пришлось несколько разрезов Мрачного Дитя. На этот раз оно смогло пробить её прочную кожу. Тёмно-синяя кровь потекла по её белоснежному платью, оставляя уродливые следы. Матерь Шёлка взревела, и её руки начали махать по сторонам, пытаясь уловить двух тараканов, что были слишком быстры для неё и её нитей. Её голос был полон ярости, но в глубине души она чувствовала... интерес. Впервые за долгие тысячи лет что-то смогло удивить её. Что-то смогло заставить её почувствовать себя живой.

---

Огромное существо тяжело смеялось от щекотки. Его тело было бледно-серым, с множеством складок на его коже, напоминающей старую, высохшую кору. Его маленькая голова с неким невыразимым взглядом смотрела на сосуд, стоящего перед ним. Бардун был старой гусеницей, его огромное туловище было растянуто почти во весь каньон у края королевства. Воздух вокруг него был тёплым и влажным, пахнущим древесной смолой и старостью. – Х... ха-ха-ха... маленькие создания пчёл вновь играют с моим концом, – рассмеялось существо, его голос прошёлся по маленькой, но освещённой яркими белыми корнями пещере. Свет этих корней пульсировал в такт дыханию Бардуна, создавая гипнотический ритм. Призрак молча стоял перед ним, ожидая ответа. Его чёрные бездонные глаза не выражали ничего. Абсолютно. Но внутри него бурлило что-то новообретенное, что-то тёмное и опасное. Гнев, который он так долго сдерживал, теперь просился наружу, требуя выхода. – Маленькое... – начал говорить Бардун, но тут же замолчал, осматривая своего гостя. Его старые глаза, полные мудрости, вглядывались в Призрака, словно пытаясь прочесть его душу. – Или уже не маленькое... Ха-ха, чтож, создание Бледного червя вновь пришло ко мне. Пустой сосуд, что обрёл свою волю. – Я повторюсь, – начал говорить Призрак, его голос был хриплым, но твёрдым. – Ты знаешь об артефакте, что может воскрешать? Бардун вновь рассмеялся, ерзая на месте. Его тело издавало мягкий шелест, как будто тысячи листьев шуршали друг о друга. – сосуд... Я вижу в твоём сердце поселилось нечто глубокое и зловещее. – Бардун покачал головой, его движения были медленными и усталыми. – Я не обладаю даром предвидения, но если ты продолжишь использовать её... – Скажи мне! – терпение Призрака дало трещину, и в его глазах начали загораться красные огоньки, будто угли в костре. Его кулаки сжались так сильно, что хруст костей был слышен даже в тишине пещеры. – Ты знаешь об артефакте!? Бардун вздохнул, его дыхание было тяжёлым и протяжным. – Успокойся, сосуд. Сила, проросшая в тебе, не даст хороших исходов. А душа твоя в итоге погаснет быстрее, чем ты достигнешь своих целей. Призрак цокнул, его нетерпение было почти осязаемым. ... – Артефакт? – через пару секунд тишины начал говорить Бардун, его голос стал тише, будто он вспоминал что-то очень далёкое. – Ха-ха-ха... Кха-а, Когда-то, в те времена, когда я был лишь привратником у Бледного Червя, ему прислали подарок... Странное существо из далёкой земли принесло его в своих руках. Оно было завёрнуто в ткани, сотканные из самой тьмы, и светилось мягким, зловещим светом. – Я знаю это, скажи, где оно. – Ох... – Бардун тяжело вздохнул, опустив свои глаза в пол. Его веки дрогнули, словно он боялся вспоминать. – Боюсь, я не знаю. После того как Бледный Король запечатал пустого в Чёрном Храме, многое изменилось. Артефакт был спрятан, и лишь немногие знали, где именно. Призрак развернулся резко, его плащ взметнулся от инерции. Он сделал пару шагов вперёд к выходу, но остановился, его тело напряглось. – Что это... за сила...? – сказал Призрак, не поворачиваясь в сторону Бардуна. Его голос был тихим, почти шёпотом, но в нём слышалась неуверенность, которую он так редко позволял себе показывать. – Ты про гнев в твоём сердце? Призрак кивнул, наконец повернувшись в сторону Бардуна. Его глаза были полны вопросов, которых он никогда раньше не задавал. – Присядь, это история долгая, и вспомнить её мне будет трудно. – Бардун указал своим хоботком на мягкую подстилку из мха рядом с собой. – Сядь, и я расскажу тебе о семи грешных чувствах, что обитают в сердцах всех живых существ. О том, как они могут дать силу... и как они могут уничтожить тебя изнутри.

---

Хорнет уклонилась от летящей в неё золотой иглы, а вторую, которая вырвалась из земли, она идеально парировала. Её руки дрожали от усталости, но воля не позволяла ей сдаться. Её взгляд устремился в сторону Мрачного Дитя, которое с бесстрастным лицом приняло на себя кулак богини. Его в очередной раз впечатало в стену, но оно лишь встало на ноги и отряхнулось, будто всё нипочём. Но Хорнет тяжело дышала, её грудь вздымалась, а лёгкие горели от нехватки воздуха. Её паучье сердце билось как сумасшедшее, накачивая её мышцы и органы всё новым и новым притоком крови. Голова гудела, а глаза пытались лопнуть от скорости атак Матери Шёлки. Каждое движение давалось с трудом, каждое дыхание было мучением. Но она не могла остановиться. Не сейчас. Не когда столько всего было на кону. Хорнет в очередной раз отразила летящий в неё кнут и, ударив ногой об пол, она с разворота пнула обломки в сторону Матери. Матерь Шёлка отбила камни ладонью с жестом, будто отмахивалась от мухи. – Похоже, вы на последнем издыхании~ – усмехнулась богиня, её руки вновь вцепились в замок в виде молитвы. – А я уже начала разогреваться~ Хорнет сузила глаза, её фиолетовое пламя вспыхнуло ярче. Она чувствовала, как сила внутри неё нарастает, как волна, готовая вот-вот вырваться наружу. Сила, что бушевала в ней, просила больше. Эмоции, которые она сдерживала, просили выплеснуться всей волной. Чувства, что она спрятала глубоко в своём сердце, хотели рыдать. Хорнет присела на одно колено, её тело дрожало от напряжения. Каждый мускул был напряжён до предела, каждая клетка кричала от боли и усталости. Но внутри неё горел огонь, который не позволял ей сдаться. Ту-дум... ту-дум... ту-дум... В такт биению сердца Хорнет её тело дергалось, будто пытаясь освободиться от оков реальности. Её дыхание стало прерывистым, а в глазах поплыли пятна. Матерь Шёлка повернула голову в сторону Хорнет. Она видела, как душа вокруг паучихи была нестабильна — то возрастала, то потухала. И это было забавно. Впервые за долгие годы она видела такое зрелище — существо, борющееся с самим собой, пытающееся удержать силу, которую она сама и возжелала. – Сила в твоём сердце, вот-вот разорвёт тебя~ – усмехнулась богиня. Она наклонила голову, и в миллиметрах от её головы пролетел серп Мрачного Дитя, оставляя за собой синий след в воздухе. Дитя тоже было на пределе. В этой битве оно получало больше всего ударов. Причиной этому была та скорость, которую оно обрело — его мозг попросту не поспевал за обработкой окружающего мира, и из-за этого Мрачное Дитя двигалось как слепой, действуя лишь на инстинктах. Его движения были хаотичными, но смертоносными. Каждый удар был наполнен печалью, каждое движение — скорбью по утраченному хозяину. Ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум Ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум Ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум Ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум ту-дум По округе послышался хруст, протяжный и от того невыносимый. На пол упали керамические обломки. Обломки величественной маски. – ХА!! – глаза богини Шёлка расширились, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на шок. Хорнет. Она встала, медленно и плавно откинув свою иглу за спину. Её огоньки не потухли — наоборот, они переросли в пламя, что почти полностью укрыло тьму в её тёмных глазах. Но маска... Она треснула в основании её правого глаза. Трещины понеслись вверх в её острый рог, где должен был быть конец — оно разломилось, и из-под керамической оболочки показался ядовито-фиолетовый острый конец, пульсирующий с той же частотой, что и её сердце. Хорнет дрожала. Её тело, измождённое битвой и переполненное чуждой, ядовитой энергией, извивалось в судорожных конвульсиях, будто фарфоровый сосуд, готовый рассыпаться от внутреннего давления. Фиолетовое пламя Зависти клубилось под её хитиновой оболочкой, переплетаясь с её собственной душой, выжигая нервные окончания и заставляя каждый сустав скрипеть. Это была не сила — это была лавина, сметающая всё на своём пути. Её игла, вытянутая вперёд, вибрировала, рассекая воздух на частицы, а ядовитый шип, прорвавший маску у правого глаза, пульсировал болезненным, лиловым светом, отбрасывая уродливые, пляшущие тени на стены рухнувшего зала. Матерь Шёлка наблюдала за этим зрелищем, не мигая своим единственным рубиновым оком. Её поза оставалась безупречно прямой, но в глубине древнего, нежуковского разума шевельнулось нечто похожее на холодный, научный интерес. Она видела, как чужеродная энергия, рождённая из горечи и жажды власти, вступает в смертельную схватку с истинной сутью паучихи. Нити, вплетённые в маску Хорнет, то вспыхивали алым, то тускнели, словно сердцебиение раненого зверя. Матерь ждала. Она знала, что происходит внутри этой маленькой, надломленной фигуры. Она ждала момента, когда чаша переполнится. И вдруг всё замерло. Грохот, звон стали и тяжёлое дыхание сменились абсолютной, ватной тишиной. Пыль, взвешенная в воздухе, застыла, словно время сделало глубокий вдох. Матерь Шёлка медленно, с едва заметным удивлением моргнула. Её глаз сузился. Послышались шаги. Не спешные, не колеблющиеся. Чёткие, размеренные, отбивающие тяжёлый ритм по потрескавшемуся мрамору. Каждый удар подошвы о камень отдавался в грудной клетке Хорнет знакомым, болезненным эхом. – Успокойся, Хорнет. Голос прозвучал не громко, но заполнил каждый уголок разрушенного святилища, вытесняя звон в ушах и жжение в мышцах. В нём не было ни приказа, ни мольбы — лишь тихая, непоколебимая уверенность существа, которое уже слишком много раз стояло на краю гибели. Ладонь, тяжёлая и прохладная, легла на её дрожащее плечо. Прикосновение было подобно якорю, брошенному в бушующее море. Хорнет резко выдохнула. Напряжение, державшее её на грани безумия, лопнуло, как перетянутая струна. Ноги подкосились. Она рухнула на колени, и её верная игла, выскользнув из ослабевших пальцев, с глухим лязгом ударилась о каменный пол. В ту же секунду ядовитый шип погас, словно свеча на ветру. Трещины на маске, расползшиеся от переизбытка силы, затянулись, сплетаясь в привычный, белый фарфор. Фиолетовые звёзды в глубине глазниц померкли, уступив место старой, бездонной, но теперь пугающе ясной тьме. В другом конце зала Мрачное Дитя, всё ещё сжимавшее серпы, тяжело опёрлось спиной о полуразрушенную колонну. Его грудь судорожно вздымалась, но синий огонь в прорезях маски медленно угасал, сменяясь привычным, темно-красным оттенком. Оно закрыло глаза, выпуская долгий, прерывистый выдох. Угроза, на мгновение изменившая саму суть этого места, отступила. – Ты хорошо потрудилась, – голос прозвучал чуть тише, но в каждом слоге сквозила сталь. – Остальное... оставь на брата. Эрион шагнул вперёд. Его широкая спина встала между Хорнет и всевидящим оком Матери, закрывая её от любого взгляда, любой угрозы. Хорнет, чувствуя, как сознание стремительно ускользает в вязкий мрак, в последний раз попыталась сфокусировать взгляд на его силуэте. Перед тем как тьма окончательно поглотила её, она увидела лишь одно: его руку, сжатую в кулак, и непоколебимую готовность принять на себя всё, что последует дальше. Эрион стоял прямо. Его изуродованное, покрытое шрамами тело казалось хрупким на фоне бушующей вокруг энергии, но аура, окутавшая его, не оставляла места сомнениям. Ярко-жёлтое, почти золотое сияние клубилось вокруг него, подобно пламени в безветренную ночь. Лишь изредка сквозь эту пелену пробивались ослепительно-белые искры — обломки воли Бледного Червя, древняя, холодная мощь, что когда-то правила его королевством. Она не грела. Она жгла. Она заставляла воздух дрожать, а тени — отступать в самые дальние углы, шипя и сворачиваясь в клубки. В наступившей тишине раздался мерзкий, влажный хруст. Матерь Шёлка улыбалась. Её губы растянулись так неестественно широко, что тонкая, фарфоровая кожа на щеках лопнула, выпуская тонкие струйки тёмной жидкости. Но ей было всё равно. – ХА-ХА-ХА! – её смех разнёсся под сводами, звеня, как разбитое стекло. – Я НЕ ОЖИДАЛА, ЧТО ТЫ ПОЙДЁШЬ НА СТОЛЬ КРАЙНИЕ МЕРЫ, СОСУД! Она раскинула руки, и её огромная тень, искажённая и многоглазая, упала на Эриона, накрывая его с головой. Воздух сгустился, наполняясь сладковатым, удушающим запахом старого шёлка и озона. – Что эта жалкая богиня пообещала тебе!? – её голос стал вкрадчивым, ядовитым, обволакивающим сознание. – Ведь сила бога не даётся дар... Она не договорила. Эрион даже не посмотрел на неё. Он просто махнул рукой. Движение было ленивым, почти небрежным, но от него пространство исказилось, словно нагретый воздух над пустыней. По обе стороны от него, вырываясь из самой ткани реальности, материализовались два гигантских меча. Они не были выкованы — они были сплетены из концентрированной воли и осколков древнего света, пульсируя тяжёлым, золотым сиянием, от которого потрескивал пол. И в то же мгновение, не оставив времени на реакцию, они сорвались с места. Воздух взвыл. Лезвия рассекли пространство с такой скоростью, что оставили за собой лишь ослепительные, выжженные шрамы. Хлюпанье. Звук был тошнотворно влажным и финальным. Руки Матери, изящные и смертоносные, были отсечены у самых плеч. Они с глухим стуком упали на мрамор, и из обрубов хлынула густая, золотисто-жёлтая жидкость, мгновенно окрасившая пол в цвет, идентичный ауре Эриона. – Мерзость, – прошептала Матерь Шёлка. В её голосе не было боли. Не было страха. Лишь холодное, почти академическое отвращение. А затем её тело начало меняться. Кости затрещали, ломаясь и срастаясь в новом, неестественном порядке. Плоть вздулась пузырями, лопаясь и тут же затягиваясь тёмным, переливчатым шёлком. Она сжалась, уменьшаясь в размерах, но не теряя плотности. Белоснежное платье-паутина истлело, обнажая облегающий, тактический костюм белого цвета с жёсткими жёлтыми вставками на суставах и позвоночнике. Над головой, сменив прежний облик, возник расколотый пополам нимб, больше напоминающий пару острых, направленных вперёд рогов, от которых исходило слабое, мерцающее свечение. Она повернулась к нему боком. Ноги, теперь сделанные не из металла, а из сплетения острых, золотых игл, бесшумно встали в широкую, устойчивую стойку. Ладони сжались в кулаки. Из-под лопаток, разрывая ткань костюма, вырвались восемь тончайших нитей — не толще запястья, но отточенных, как лезвия бритвы. Они зависли в воздухе, дрожа от накопленной энергии, и каждый их кончик был направлен прямо в сердце Эриона. – НУ ЖЕ! – взревела она, и её голос утратил мелодичность, превратившись в чистый, боевой клич, от которого завибрировали стены. – СОСУД БОГА, ПОКАЖИ, НА ЧТО СПОСОБНА СИЛА ПАДШЕГО! Эрион не ответил словами. Он лишь медленно опустил центр тяжести, согнув колени. Его рука легла на рукоять широкого клинка. В глубине его потрескавшейся маски прорезалась улыбка — не радостная, а горькая, хищная, полная принятия неизбежного. Миг. И реальность разорвалась. Они сдвинулись с места одновременно. Воздух, не успевший рассеяться, взорвался оглушительным разрывом, вышибая остатки стёкол и срывая штукатурку с потолков. За Эрионом потянулся шлейф из ослепительно-жёлтых линий, за Матерью — рой острых, серебристо-тёмных игл. Они летели навстречу друг другу, два апокалиптических явления, сошедшихся в одной точке пространства, чтобы решить, чья воля окажется сильнее.

---

Бардун откашлялся, и звук этот прозвучал подобно треску сухого дерева в сырой пещере. Его массивное, покрытое старческими складками тело содрогнулось от приступа, а маленькие, заплывшие жиром глазки увлажнились. Рядом с ним, в клубящемся сумраке, жужжали крупные пещерные пчелы — их светящиеся тельца мелькали, словно искры, а хитиновые лапки безжалостно щекотали нежную кожу старой гусеницы. Призрак сделал шаг вперёд. Его движения были лишены суеты, тяжёлые и выверенные. Он не взмахивал мечом, не издавал угрожающих звуков. Просто поднял ладонь и сделал короткое, властное движение в сторону, будто разгоняя дым. Пчёлы, почувствовав исходившую от него глухую, давящую ауру Бездны, тут же смолкли. Их жужжание сменилось паническим рокотом крыльев, и они шарахнулись в тёмные расщелины свода, оставляя после себя лишь звонкий, затихающий гул. – Благодарю… – прохрипел Бардун, вытирая выступившую влагу тыльной стороной лапы. Он медленно перевёл на Призрака свой взгляд, и в глубине этих чёрных, как смоль, зрачков промелькнуло что-то древнее и усталое. – Что ж… кхм-кхм. Слушай внимательно, дитя. Повторять я не собираюсь. Голос у меня уже не тот, да и время не ждёт. Призрак молча кивнул. Он опустился на прохладный, усыпанный светящимся мхом камень, скрестив ноги. Рядом, лезвием вверх, лёг его Гвоздь. Тёмный металл легко поблёскивал в тусклом свете фосфоресцирующих корней, отражая призрачные блики, словно напоминая о крови, пролитой ради этого мгновения тишины. – История берёт своё начало ещё тогда, когда мой прадед был лишь сморщенным комочком в колыбели из глины и слюны… – Бардун тяжело вздохнул, и его голос приобрёл ту самую, тягучую, могильную интонацию, в которой каждое слово отмерялось веками. – Под толщу земли спустились два изгнанника. Два существа, вырванных с корнем из своих благородных целей. Амбиций, способных перевернуть мир. Мечты, что должны были вдохнуть жизнь в пустоту и создать новых обитателей… тех, кого мир не ждал и не хотел принимать. Гусеница замолчала, позволяя эху впитать его слова. Воздух стал гуще, насыщенным запахом влажной земли, старого пергамента и чего-то неуловимо сладковатого, похожего на засохшие цветы. – Червь и Паук. Двое бледных, разделённых лишь формой, но связанных одной судьбой и одной целью: явить миру разум. Они были… близки. Любили друг друга так, как могут любить лишь те, кого весь мир отверг. Долгие годы они скитались по мёртвым, бездонным пещерам, изучая слепых тварей, тёмные воды и тишину, что давила на уши. И в самом деле, они были тем, чем их называли: ужасающий червь, покрытый благородной, алебастрово-белой кожей, чьё тело венчали десятки могучих кулаков; и Паук с острейшими, как бритвы, конечностями, плетущий паутину прочнее стали. Бардун пошевелился, и складки на его теле колыхнулись, словно волны в старом пруду. – Они скитались, пока их не развёл не меч и не яд, а мировоззрение. Червь хотел идти дальше вглубь, изучать, созидать, строить из хаоса порядок. Но Паук… Паук был поглощён местью. Ненависть, жгучая и слепая, разъедала его изнутри. Он жаждал выбраться на поверхность, вернуться к тем, кто их изгнал, и заставить их ползать у своих ног. В пучине этой борьбы Червь уполз. Но не просто ушёл. Он впитал в себя яд Паука. Не физический, нет. Душевный. Отчаяние, гнев, предательство. А Паук, потерявший в схватке несколько конечностей, ушёл со стыдом, жгущим душу, и с мольбой исправить всё то, что было сломано. Призрак не шелохнулся. Его бездонные глазницы были устремлены на старую гусеницу, но внутри него, в той самой пустоте, что некогда была его защитой, что-то шевельнулось. Он видел в этой истории не просто миф. Он видел трещины. Видел отражение. – Оба погибли, – продолжил Бардун, и в его голосе зазвучала глухая печаль. – От ран. От яда. От бремени собственных амбиций. Но из их величественных, истлевших тел на свет вырвались двое новых. Они реинкарнировали. Забыли друг друга. Стёрли память, как стирают мелом рисунки на камне. Но осадок прошлых жизней никуда не делся. Он глубоко укоренился в их сути, пророс, как плесень в трещинах фундамента. Гусеница замолчала, давая словам осесть. В пещере стало так тихо, что Призрак услышал, как капает вода где-то вдалеке. Методично. Неумолимо. – Два бледных существа воздвигли свои королевства. Наделили сознанием тех, кто жил в темноте. Каждый правил мудро. Каждый был любим своими подданными сотни лет. Они не старели. Им не было это свойственно. Но горечь судьбы, груз забытой любви и раздора давили на них огромным, невидимым камнем. Бледный Король привлёк любовью своей племя мотыльков. Те, до него обладавшие лишь каплей разума, боготворили богиню, приносили ей жатвы и милостыню. Но гибель сородичей, необходимых для ритуалов, стала для них невыносима. И вскоре они переселились в королевство Червя, что принял их с открытым сердцем, показав всю суть живого, мыслящего разума. Бардун тяжело сглотнул. – Но с приходом разума… приходят чувства. Безобидные на первый взгляд. Тёплые. Сильные. Каким бы добрым ни был Король, каким бы счастливым ни казалось его королевство, в душе каждого разумного существа поселилась частичка грешных, тёмных чувств. Чувств, которыми питаются боги. Падшие и низвергнутые в пучину ада, они веками ждали этого мига. И изредка, раз в несколько десятков лет, эти чувства прорывались наружу с силой, способной призвать бедствие. Король видел это. Не мог изменить. Лишь мог запирать тех, кто поддался искушению, превращаясь в монстров, падших сосудов с дикими улыбками, пожирающих живых. Взгляд Призрака опустился на лезвие меча. В тёмной стали отразились две белые точки. Он вспомнил полого рыцаря. Вспомнил, как тот смотрел на него перед битвой. Вспомнил, как трещина на его маске начала сочиться не светом, а чем-то тёмным и липким. – В конечном итоге, – прошептал Бардун, и голос его дрогнул, – разум каждого существа в королевстве Бледного Червя поселило безумие. Едва заметное. Но всеми ощущаемое, как запах гнили перед дождём. Червь понимал: это гнев бога, потерявшего веру своих подданных. Дабы отсрочить неизбежное, силами своих жрецов и своей собственной волей были созданы Сосуды. Без чувств. Без эмоций. С одной-единственной целью: запечатать в себе Богиню. Но, хоть Сосуд и был рождён пустым… в каждом существе, у кого есть разум, рано или поздно прорастают эти чувства. Даже в пустоте. Даже в камне. Королевство пришло в упадок. И все его жители, опьянённые безумием, начали скитаться по его улицам, как тени, забывшие своё имя. Бардун замолчал. Его лапки слегка подрагивали, разминая затёкшие суставы. – Вот такая история… ух… – он откинулся назад, тяжело дыша. – Получается… все чувства, что мы испытываем, питают падших богов? – голос Призрака прозвучал глухо, с трудом проталкиваясь сквозь пересохшее горло, но в нём не было сомнения. Лишь холодное принятие. – Думаю, да,но не все. – кивнул Бардун, не поднимая глаз. Призрак опустил голову вниз, глядя в своё искажённое отражение на клинке. Белая маска, тёмные глазницы, тонкие шрамы на хитине. Он сжал кулак. Костяшки побелели. – Чертовщина какая-то… – прошептал он, и в этом шёпоте звучала не растерянность, а усталое осознание проклятия, от которого не спрятаться даже в Бездне. Он встал. Движение было медленным, тяжёлым, словно каждое сочленение сопротивлялось подъёму. Отряхнул плащ, стряхивая невидимую пыль веков. – Ох… помнится… – Бардун снова кашлянул, глядя куда-то в темноту свода. – Отец мне рассказывал… что падшие, питаясь чувствами и находя кхм… идеальных сосудов, пытались переродиться в них. Но благо, нашему Королю удавалось это не допустить. Призрак посмотрел на него. – И как же? – задал он очевидный вопрос, хотя ответ уже зрел в его груди, холодный и острый, как лезвие. Бардун тяжело вздохнул. Воздух в пещере сгустился. – Их… их убивали, Сосуд. Тишина повисла густой, давящей пеленой. Призрак кивнул. Медленно. Однозначно. Он понимал. Существо всегда испытывает эмоции. Даже если его запереть в камне. Даже если выжечь память. Пустота — это лишь иллюзия. И её нужно было уничтожать, пока она не стала угрозой. – Спасибо за рассказ. – слова вырвались сами, без привычных запинок. – Я пошёл. До встречи. Он поднял меч. Знакомая тяжесть легла на ладонь, успокаивая, заземляя. Развернулся. Плащ взметнулся, оставляя за собой шлейф тьмы, и он побрёл к выходу из пещеры, его шаги отбивали мерный, неумолимый ритм по каменному полу. – Удачи, Сосуд… – голос Бардуна догнал его уже у самого выхода, тихий, севший, но полный искренности. – Пусть свет нашего Короля осветит тебе путь. Призрак не обернулся. Он лишь слегка склонил голову, принимая благословение, и шагнул в тёмный коридор, оставляя за собой эхо древних тайн, которые отныне стали и его бременем. Призрак вернулся в то, что ещё вчера было сердцем гордого племени, а теперь напоминало развороченную грудную клетку гигантского зверя. Дым не просто клубился — он висел под сводом огромной пещеры тяжёлым, удушливым саваном, смешиваясь с капельками конденсата и падая вниз чёрной, липкой моросью. Воздух пропитался запахами, которые не выветрятся никогда: гарью пережжённого дерева, едкой кислотой лопнувших желез и сладковато-металлическим ароматом пролитой гемолимфы. Всюду, среди остовов рухнувших домов и переломанных балок, двигались фигуры. Остатки некогда величественного клана. Их движения были рваными, механическими, словно марионеток, у которых перерезали половину нитей. Богомолы с тусклыми, потухшими глазами молча разбирали завалы, вытаскивая из-под камней обломки оружия, куски хитина и тела. Кто-то замирал, прижимая к груди найденную маску, и беззвучно содрогался. Кто-то, шатаясь, нёс на плечах раненого сородича, оставляя за собой тёмный след. Никто не кричал. Горе здесь было слишком глубоким для звуков; оно осело в камнях, в дрожащих руках, в самой тишине, нарушаемой лишь скрежетом когтей о камень и редкими, сдавленными всхлипами. Призрак медленно шёл вперёд. Его шаги были бесшумными, но каждый из них отдавался в груди тяжёлым, вязким ударом. Чувство, поселившееся внутри, не имело названия. Это была не пустота, к которой он привык. Это была тяжесть. Раскалённый свинец, заполнивший полость сосуда, давящий на стенки, требующий выхода. Он перешагнул через массивную балку, всё ещё тлеющую в сердцевине, и краем глаза уловил движение. Рея. Младшая из сестёр, чья энергия когда-то могла, казалось, зажечь свет в самой глубокой тьме, теперь брела по центральной улице, ссутулившись, словно неся на плечах невидимый груз. Её плащ, обычно развевающийся в стремительных прыжках, волочился по земле, собирая пепел и грязь. Она не смотрела по сторонам. Её взгляд был устремлён в одну точку, пустой и остекленевший. Призрак не окликнул её. Слова сейчас были бы кощунством. Он лишь тихо, словно тень, скользнул следом, сохраняя дистанцию, но не отпуская из виду. В центре поселения развернулась картина, от которой даже его новое, обретшее чувства сердце сжалось в ледяной комок. На расчищенной площади, выложенной тёмным полированным камнем, ровными, безупречными рядами лежали тела. Ширенга погибших. Сотни воинов, ремесленников, стражей. Их оружие было аккуратно сложено на груди, крылья расправлены, маски очищены от копоти. Казалось, они просто уснули, ожидая приказа подняться, но неподвижность их поз и блеклый цвет хитина говорили об обратном. А чуть дальше, у подножия древней статуи прародителя, зиял огромный каменный погреб. Его возводили прямо сейчас: десятки выживших, стиснув зубы, ворочали многотонные плиты, скрепляя их раствором из глины и грязи. Это была не просто могила. Это была братская усыпальница, будущее священное место клана. Зияющий зев в земле, готовый принять в себя все жизни, что унёс вчерашний день. Место, где боль станет памятью, а память — клятвой. Призрак приблизился, замечая две фигуры, застывшие над одним из тел, вынесенных чуть вперёд, к самому краю могилы. Мей и Рея. Старшая сестра стояла на коленях, её спина была прямой, но плечи мелко, непрерывно дрожали. Её копьё, переломленное пополам, лежало рядом. Рея стояла чуть позади, вцепившись руками в собственные плечи, словно пытаясь удержать себя от распада. Между ними, на ложе из тёмных тканей и живых цветов, лежала Викс. Она выглядела как сломанная кукла, которую пытались починить дрожащими руками. Её некогда стройная, изящная шея отсутствовала. Вместо неё голову и туловище соединял толстый, узловатый стебель древнего корня, грубо, но надёжно вшитый в плоть чёрными нитями шёлка. Корень пульсировал слабым, угасающим свечением — последняя попытка жрецов сохранить целостность духа, не дать голове отделиться от тела перед погребением. Это было жутко. Это было необходимо. Её руки были аккуратно сложены на груди, пальцы сжаты так, словно даже в смерти она пыталась удержать ускользающую логику мира. Глаза за маской были закрыты. Никакой аналитической холодности, никакого оценивающего прищура. Лишь вечный, непроницаемый покой. Боль. Призраку было больно смотреть на неё. Острая, режущая боль, незнакомая и невыносимая, прошила его сознание. Он помнил Викс живой. Помнил её сухой, безэмоциональный голос, отдающий приказы. Её расчёт был безупречен. Её жертва — не напрасна. Если бы не она... Если бы не этот холодный разум, способный в мгновение взвесить жизни и сделать выбор, Мей и Рея сейчас лежали бы рядом с ней. Или того хуже — их тел не нашли бы вовсе. Викс купила их будущее ценой своего существования. Она выполнила свой долг до последней капли, и эта мысль жгла Призрака изнутри, смешивая скорбь с горьким, ядовитым уважением. Он замер на мгновение, глядя на мёртвую воительницу. Ветер, гуляющий по площади, трепал края его плаща, но он не чувствовал холода. Медленно, с усилием преодолевая скованность, Призрак склонил голову. Глубокий, почтительный кивок. Не как союзник союзнику, а как воин — воину, доказавшему свою честь в самом горниле смерти. Дань уважения, которую он редко отдавал кому-либо. Мей не шелохнулась. Рея лишь всхлипнула, сильнее вжимая голову в плечи. Они были в своём мире, мире потери, куда он не мог войти. Призрак выпрямился. Его взгляд скользнул по рядам погибших, по зеву могилы, по сломанным спинам выживших. И в этот миг тяжесть в его груди трансформировалась. Свинец расплавился, превращаясь в нечто иное. В тёмную, клокочущую решимость. Он развернулся. Плащ резко колыхнулся, взметнувшись тёмной волной от инерции движения, и на мгновение очертил вокруг него ореол тени. Хватит скорби. Хватит беспомощности. Мысли текли теперь ровно, холодно и беспощадно. Вчерашний день показал истину, которую он пытался игнорировать. Быть героем недостаточно. Быть защитником недостаточно. Пока в мире существуют те, кто смеет смеяться над жертвами, кто превращает войну в забаву, а чужие жизни — в пыль, покой невозможен. Он должен стать сильнее. Не просто отточить навыки. Не просто накопить душу. Он должен превзойти саму концепцию силы, доступную этому миру. Стать абсолютным. Стать тем, перед кем меркнет любая угроза. Подавить всех и вся, кто несёт ужас. Вырвать корни зла с такой жестокостью, чтобы сама мысль о сопротивлении вызывала лишь парализующий трепет. И первая цель, первый камень на этом пути, уже имел имя. Нокс. При одном лишь воспоминании о Паладине кровь в жилах Призрака вскипела, ускоряя бег. Образ насмешливого жука в красных доспехах, его ленивые движения, его презрительный взгляд, его слова, полные яда и высокомерия, вспыхнули в сознании яростным пожаром. Нокс, который играл с ним, как кошка с мышью. Нокс, который осквернил само понятие чести, встав на сторону извращённых тварей. Нокс, чья сила, смесь света и тьмы, бросала вызов самому порядку вещей. Тьма внутри Призрака отозвалась на этот гнев. Кристальное сердце в груди полыхнуло багровым светом, посылая по жилам волны концентрированной ярости. Пальцы непроизвольно сжались, и воздух вокруг дрогнул, искажаясь от исходящей от него ауры. Он сделает это. Он найдёт Нокса. И в следующий раз не будет игр. Не будет пощады. Будет только приговор, исполненный с такой сокрушительной мощью, что от Паладина и его ложных идеалов не останется даже пепла. Призрак шагнул вперёд, оставляя за собой площадь скорби. Его путь лежал во тьму туннелей, туда, где ждала охота. Там, где он выкует свою силу в горниле мести. И горе тому, кто встанет у него на пути.

---

Кабинет Хелла тонул в полумраке, разбавляемом лишь тусклым светом масляных ламп, чьи фитили потрескивали, сжигая остатки ароматического воска. Воздух здесь был густым, пропитанным запахом старого пергамента, дорогих чернил и едва уловимой, сладковатой ноткой гнили, что всегда сопровождала присутствие Седьмого Старейшины. За массивным столом из чёрного дерева, на поверхности которого ещё виднелись брызги засохших чернил от сломанного в порыве холодной ярости пера, возвышалась фигура Хелла. Он не сидел. Он стоял, опираясь костяшками пальцев о столешницу, и его взгляд, тяжёлый и липкий, словно смола, буравил склонённую перед ним фигуру. Нокс стоял на одном колене. Его доспехи, цвета запёкшейся крови с вставками из воронёной стали, тускло поблёскивали в неверном свете. Плащ, сотканный из концентрированной светлой души, безвольно лежал на каменном полу, напоминая пролитое молоко. Голова Паладина была опущена, но в этой позе не было смирения. Лишь вынужденное подчинение хищника, признавшего временно более сильную волю. Половина его лица, сросшаяся с фарфоровой маской, оставалась неподвижной, но живой глаз, видимый в прорези, горел тлеющим угольком сдерживаемого раздражения. – Так, – голос Хелла прозвучал тихо, почти шёпотом, но в этой тишине таилась угроза, способная заставить дрожать стены. Он медленно обошёл стол, его когти скребли по дереву с противным скрипом. – Зачем ты его отпустил? Нокс медленно поднял голову. Его взгляд встретился с прищуренными, ядовито-чёрными глазами Старейшины. – Он не представляет угрозы в нынешнем состоянии, – произнёс Нокс, и его голос, низкий и вибрирующий, наполнил комнату металлическим звоном. – Сосуд истощён. Его душа нестабильна, тело едва держит форму. Убить его сейчас значило бы лишь... – ОН СОСУД! – рёв Хелла разорвал тишину, словно удар хлыста. Лампы на стенах дёрнулись, отбрасывая безумные, прыгающие тени. Старейшина подался вперёд, и его лицо исказилось гримасой не просто гнева, а почти религиозного ужаса, смешанного с яростью. – СОСУД, УБИВШИЙ БОГА! Ты... ты это понимаешь, Нокс? Или твой разум затуманен собственной гордыней? Хелл начал мерить кабинет шагами, его движения стали резкими, дёргаными. – Не счесть скольких он отправил в небытие во времена Заразы! Он вырезал целые легионы, он сокрушил стражей, он низверг Сияние и поглотил её свет! Он — аномалия, которую сам Бледный Король не смог предвидеть! А ты... – Хелл резко остановился, ткнув пальцем в грудь коленопреклонённого рыцаря. Коготь ударил о кирасу с глухим стуком. – Ты, имея подавляющее преимущество, просто позволил ему уйти? Ты играл с ним, как кошка с мышью, пока он не активировал свои защиты? Нокс сжал челюсти. Мысль о том, что его действия выглядели как игра, кольнула его самолюбие, но он не подал виду. В его памяти вспыхнули образы боя: тёмные шипы Бездны, восьмиконечный щит, этот пустой, бездонный взгляд, в котором на миг полыхнуло нечто большее, чем просто инстинкт. Нокс отпустил его не из милосердия. Он отпустил его, потому что убивать сломанного противника было ниже его достоинства. Ему нужен был вызов. Ему нужно было увидеть предел этой тьмы, чтобы превзойти его. Но объяснять это Хеллу было бесполезно. Старейшина мыслил категориями пользы и риска, а не чести и силы. – Да, но... – начал Нокс, пытаясь вложить в голос сталь. – Я приказал тебе его убить, – перебил Хелл, и его голос внезапно упал до ледяного, смертоносного шёпота. Он наклонился к самому лицу Паладина, и Нокс почувствовал запах гнили и старой крови. – Чётко. Ясно. Без иных вариантов. И ты ослушался моего приказа. Ты поставил свои амбиции выше воли Совета. Выше моей воли. Хелл выпрямился, поправил манжет своего белого халата, словно стряхивая невидимую пыль, и медленно направился к выходу. Его шаги были размеренными, но каждый из них отдавался в висках Нокса тяжёлым ударом. Старейшина дошёл до массивной двери, украшенной резными символами клана, и замер. Он не обернулся полностью, лишь повернул голову, бросив через плечо взгляд, полный холодного, уничтожающего презрения. – Впрочем, – произнёс он, и в его тоне зазвучала та самая, театральная насмешка, которая была страшнее любого крика. – Чего я ожидал от сломанного инструмента? Слова повисли в воздухе, тяжёлые и ядовитые. *Сломанный инструмент.* Дверь с тихим, но окончательным щелчком закрылась за Хеллом, оставляя Нокса наедине с гнетущей тишиной кабинета. Нокс остался неподвижен. Секунду. Две. Затем его тело содрогнулось от спазма ярости. Кулаки в латных перчатках сжались с такой силой, что металл заскрипел, впиваясь в хитин. Давление нарастало, мышцы налились каменной твёрдостью, сухожилия натянулись до предела. *Хрусть.* Звук ломающейся кости внутри перчатки прозвучал сухо и отчётливо. Острая боль прострелила руку, но Нокс даже не дёрнулся. Напротив, боль стала топливом. Она выжигала остатки сомнений, кристаллизуя гнев в чистую, твёрдую решимость. Да, инструмент. Он не отрицал этого. Он был создан, выкован и закалён для одной цели — быть оружием в руках тех, кто ведёт королевство к новому порядку. Но Хелл ошибался. Фатально ошибался. Нокс медленно поднялся с колена. Движение было плавным, хищным. Он разжал окровавленный кулак, глядя на то, как тёмная жидкость сочится из-под перчатки, и как под ней начинает пульсировать тусклый свет регенерации души. Его глаз, скрытый в тени шлема, вспыхнул холодным, расчётливым огнём. Он не был сломан. Он был эволюцией. Он был тем, что превзошло замысел своих создателей. И Призрак... Сосуд был не просто целью. Он был зеркалом. Тёмным отражением того пути, который Нокс избрал для себя. Убить его сейчас значило бы признать, что Хелл прав. Что Нокс боится потенциала этой тьмы. – Сломанный... – прошипел Нокс, и его голос, искажённый маской, прозвучал как скрежет стали о камень. Он поднял взгляд на закрытую дверь, и в этом взгляде не осталось ни капли покорности. Он развернулся, и его плащ взметнулся волной призрачного света. Боль в руке утихала, сменяясь знакомым зудом заживления. Нокс сделал шаг к выходу, и каждый его шаг теперь отбивал ритм не подчинения, а грядущего возмездия. Призрак останется жив. Пока что. Но когда они встретятся вновь, это будет не милость и не игра. Это будет доказательство. Доказательство того, что Нокс — идеальное оружие, способное сокрушить даже убийцу богов. И тогда Хелл поймёт, кого именно он назвал браком. Паладин толкнул дверь и вышел в коридор, оставляя за собой шлейф озона и тихий, едва слышный смех, в котором звенела сталь безумия и абсолютной уверенности в своей силе.

---

Острые, как бритвы, нити рванули вперёд, разрывая спёртый воздух с пронзительным, жалобным свистом, напоминающим крик разрываемого шёлка. Эрион взмахнул клинком мгновенно — движение было настолько быстрым, что глаз не успевал зафиксировать размытый силуэт его руки. Четыре чётких удара, слитых в единый аккорд стали и воли, разрубили летящие смертоносные жгуты. От чудовищной скорости и сопротивления сверхпрочного шёлка кисть рыцаря хрустнула, посылая вверх по предплечью волну мимолётного, но острого дискомфорта. Суставы заныли, предупреждая о перегрузке, но в тот же миг этот сигнал был подавлен — холодная, ядовитая энергия, бурлящая в его жилах, просто заглушила боль, заменив её странным, пульсирующим жаром. Ему не дали ни секунды на передышку. Инстинкты, отточенные в бесчисленных битвах и усиленные теперь чужеродной силой, взвыли тревожным набатом. Эрион резко двинул корпус в сторону, буквально выдёргивая себя из траектории удара. Кулак Матери Шёлка, обманчиво изящный, но скрывающий в себе мощь тектонического сдвига, прошил пространство там, где мгновение назад находилась его грудь. Удар не достиг цели, но порождённая им ударная волна с грохотом обрушилась на уцелевшую колонну позади. Камень взорвался облаком пыли и осколков, массивная конструкция надломилась и с протяжным стоном рухнула, сотрясая пол зала. <Если попадусь под один такой удар, одной парой сломанных костей точно не обойдусь> — пронеслось в сознании Эриона, пока его тело уже реагировало на следующую угрозу. Мысль была холодной, аналитической, но где-то на периферии разума холодило понимание: его нынешняя форма, даже усиленная, трещит по швам под натиском этой абсолютной, чуждой мощи. Он ожидал хука справа. Матерь дёрнула плечом, имитируя замах, и Эрион, доверившись опыту, мгновенно выдвинул свой широкий меч вперёд, выстраивая жёсткий блок. Лезвие вспыхнуло бледным светом, готовое принять удар. Но это была ловушка. Вместо ожидаемого удара в корпус, реальность исказилась у его живота. Пинок, нанесённый с невероятной, нечеловеческой скоростью, пришёлся точно в солнечное сплетение. Боль, ослепительная и тошнотворная, озарила внутренности, выбивая весь воздух из лёгких. Сила удара была такова, что Эриона отшвырнуло в сторону, словно сломанную куклу. Он пролетел несколько метров, теряя ориентацию, и спиной врезался в каменную кладку стены. Камень поддался, покрывшись паутиной трещин, но отдохнуть, впечатанным в твердь, ему не дали. Не прошло и полсекунды, как воздух вокруг него загудел. Эрион, превозмогая звон в ушах и спазм в груди, рванулся в сторону, отталкиваясь ногами от стены. В то же мгновение рой острых нитей с силой вонзился в камень именно там, где только что была его голова. Шёлк вошёл в породу как в масло, выбивая фонтанчики каменной крошки и оставляя глубокие, дымящиеся борозды. Далее началась мясорубка. Эриону пришлось вновь уклоняться от серии стремительных ударов кулаков и ног, которые Матерь наносила с пугающей лёгкостью, будто танцуя смертельный вальс. Каждый её выпад нёс в себе разрушение, каждый промах оставлял после себя шрамы на реальности. Он изгибался, перекатывался, парировал клинком те удары, от которых нельзя было уйти, чувствуя, как каждый контакт отдаётся тяжёлым гулом в костях. Его мышцы горели, дыхание сбивалось, а ядовито-жёлтая энергия внутри металась, требуя выхода, но не находя правильной формы. <Чёрт! Я не смогу вечно уклоняться. Рано или поздно я ошибусь, или она просто сотрёт меня массой атак> — мысль прожгла сознание, смешиваясь с горьким привкусом отчаяния. Он чувствовал, как его резервы тают, а давление Матери только нарастает. И вдруг, сквозь пелену боевой концентрации и шума собственной крови в ушах, в его голове прозвучал голос. Чужой. Девичий, звонкий, с оттенком дерзкой, почти игривой насмешки, которая совершенно не вязалась с ситуацией смертельной опасности. <<Мы ведь уже всё обсудили, рыцарь. Так что можешь меня не задерживать своими сомнениями!>> Голос прозвучал так ясно, будто говорившая стояла прямо за его плечом, шепча в самое ухо. Эрион поморщился, на долю секунды теряя ритм. <Ага, конечно> — буркнул он мысленно, вкладывая в ответ всю свою раздражённую усталость, и в тот же миг резко присел, пропуская над головой шёлковый жгут, который срезал бы ему рога, задержи он дыхание на мгновение дольше. – Что такое? – голос Матери Шёлка, мелодичный и пропитанный ядом, разнёсся по залу. Она даже не запыхалась. Её движения оставались плавными, текучими. – Неужели выдохся, дитя червя? Твои потуги становятся предсказуемыми! Она взмахнула рукой, и перед Эрионом, пытавшимся создать дистанцию, материализовался огромный золотисто-жёлтый меч — отчаянная попытка рыцаря возвести магический щит. Матерь лишь усмехнулась и разбила конструкцию небрежным щелчком пальцев. Магическая структура рассыпалась на мириады искр, осыпав Эриона безвредным, но унизительным дождём света. <<Ну же, Эрион! Хватит играть в оборону! Давай раздавим этого недо-небожителя! Покажи ей, на что способна истинная сила!>> — вновь прозвучал голос в сознании, теперь в нём слышалось нетерпение и хищный азарт. Голос вибрировал, отзываясь странным резонансом в самой глубине его души, там, где теперь пульсировал источник этой новой, запретной мощи. Эрион стиснул зубы. Взаимодействие с этой сущностью было подобно хождению по лезвию. Каждый раз, когда он прислушивался к голосу, он чувствовал, как что-то чужеродное впивается глубже в его суть. Но выбора не было. Не сейчас. <К чёрту...> — мысль оборвалась, уступая место решимости. Эрион оттолкнулся ногами от пола, совершая мощный прыжок назад. Он приземлился в нескольких десятках метров от Матери, поднимая облако пыли. Его грудь тяжело вздымалась, но он заставил себя замереть. Глубокий вдох. Выдох. Он закрыл глаза на долю секунды, отстраняясь от хаоса битвы, и начал концентрироваться. Он потянулся внутрь себя, к тому клубку ядовито-жёлтой энергии, что теперь жил в его груди. Сила души бога. Сила, которая не принадлежала ему по праву, но которую он был вынужден принять. Он начал набирать её, позволяя потоку разливаться по меридианам, заполнять каждую клетку его израненного тела. <<Не тяни так сильно! Ты не на параде!>> — грубо рявкнул голос, теряя игривость. Эрион не ответил, но послушался совета, если это можно было таковым считать. Он перестал сдерживать поток. Его аура, которая до этого колебалась неровными всполохами, внезапно дёрнулась и начала стабилизироваться. Ядовито-жёлтое сияние сгустилось, становясь плотным, почти осязаемым. Оно обволокло его фигуру коконом из чистой, концентрированной воли и божественной скверны. Воздух вокруг задрожал, искажаясь от жара исходящей энергии. Раны на его теле, глубокие порезы и ушибы, начали затягиваться прямо на глазах. Сломанная кисть хрустнула ещё раз, вправляясь и срастаясь с неестественной скоростью, оставляя после себя лишь лёгкое онемение. Боль отступала, вытесняемая всепоглощающей мощью. Его старый, порванный в клочья плащ, пропитанный пылью и кровью, внезапно вспыхнул. Огонь был не обычным — он был холодным и жёлтым. Ткань сгорела за мгновение, не оставив пепла, и в тот же миг из сгустков ауры начал ткаться новый. Плащ, сотканный из самой его новообретённой души, материализовался на его плечах. Он был длинным, развевающимся, цвета расплавленного золота с тёмными, пульсирующими прожилками, напоминающими узоры на крыльях древних насекомых. Материя плаща не колыхалась от ветра — она двигалась в такт пульсации его силы, живая и хищная. Эрион открыл глаза. В глубине его тёмных зрачков теперь горели два ярких, ядовито-жёлтых огонька, в которых читалась не просто решимость, а нечто большее. Смесь ярости, отчаяния и холодной, расчётливой мощи бога, что теперь текла в его жилах. Он медленно поднял клинок, и лезвие, впитывая ауру, покрылось тонким слоем жёлтого света, от которого исходило тихое, угрожающее гудение. Матерь Шёлка, наблюдавшая за трансформацией, слегка склонила голову. Её рубиновый глаз сузился, анализируя изменения. В её позе впервые за долгое время промелькнула тень настороженности. – О-о-о? – протянула она, и в её голосе зазвучал интерес, смешанный с брезгливостью. – Ты решил не сдерживать ее, чтобы продлить агонию? Как... примитивно. Но, должна признать, зрелище занимательное. Посмотрим, как долго ты продержишься, прежде чем эта сила сожжёт тебя изнутри! Эрион не ответил. Слова больше не имели значения. Теперь говорил только клинок. И голос в его голове, который тихо, удовлетворённо хихикнул: <<Вот так-то лучше. А теперь... Подави её.>> – Погнали! Крик Эриона не был просто звуком — это был рёв, сорвавшийся с губ вместе с клубами пара и искр, рёв, в котором смешались ярость, отчаяние и дикое торжество обретённой силы. Его тело, окутанное пульсирующим коконом ядовито-жёлтой ауры, сорвалось с места, превращаясь в размытый снаряд. Камень под ногами взорвался фонтаном крошки, не выдержав чудовищного толчка. Клинок в его руке выпрямился вперёд, став продолжением воли, нацеленной в одну точку — в центр того рубинового ока, что смотрело на мир с высоты божественного презрения. Лезвие, напитанное душой падшего бога, гудело, рассекая воздух с таким напряжением, что пространство вокруг него пошло мелкой рябью, искажая очертания зала. Матерь Шёлка даже не дрогнула. Лишь в последний миг, когда смерть была уже в пределах досягаемости, её стан плавно, с неестественной, текучей грацией повернулся вбок. Она не отступала. Она пропустила удар мимо себя, позволив инерции врага пронести его в опасной близости. Для неё мир замедлился. Время растянулось, подчиняясь её восприятию. Она видела, как меч проходит в сантиметрах от её маски. Видела, как вибрирует воздух от жара его энергии, опаляя тончайшие усики её шёлковых волос. В полированной до зеркального блеска стали клинка, проносящейся мимо, она успела разглядеть своё отражение: холодный, бездонный рубин глаза, в глубине которого плясали искры искреннего, почти научного восторга. Отражение исказилось и исчезло, унесённое скоростью атаки. Эрион пролетел вперёд, но его реакция, усиленная чужеродной силой, сработала быстрее мысли. Его нога с силой врезалась в пол, ища опору для разворота. Камень под подошвой треснул, но нагрузка на сустав оказалась запредельной. Сухой, тошнотворный хруст разорванной кости и лопнувших сухожилий эхом отозвался в ушах рыцаря. Нога вывернулась под неестественным углом, грозя переломом. Боль должна была скрутить его, остановить, заставить рухнуть. Но не сейчас. Ядовито-жёлтое сияние, бурлящее в его жилах, мгновенно отозвалось на повреждение. Потоки концентрированной души хлынули в травмированную конечность, словно расплавленный металл, заливающий трещины. Кость срослась с глухим щелчком, мышцы сплелись заново, укрепляясь, становясь плотнее и жёстче. Всё это заняло долю секунды. Эрион даже не сбился с ритма. Его тело, повинуясь яростному импульсу, завершило разворот, и искалеченная, но уже исцелённая нога твёрдо встала на камень, принимая вес. Взмах. Клинок описал короткую дугу, и с его острия сорвалась волна сжатой энергии. Это был не просто поток света — это был серп из чистой, разъедающей воли, летящий с воем разрываемого воздуха. Матерь Шёлка скрестила руки перед собой. Из-за её спины, разрывая ткань костюма, мгновенно выросли толстые, переливающиеся жгуты шёлка, сплетаясь в плотный, многослойный щит. Волна Эриона врезалась в эту преграду. Раздался пронзительный визг, будто кислота попала на живую плоть. Передние слои нитей вспыхнули и рассыпались пеплом, но щит выстоял, рассеяв основную силу удара. Остатки энергии прошли дальше, лишь опалив края её одежды. Матерь, чувствуя, что давление падает, начала было разводить руки, готовя контратаку. Её глаз сузился, предвкушая момент уязвимости врага. И совершила ошибку. Эрион не стал ждать. Он использовал отдачу собственной волны, чтобы сократить дистанцию в одно мгновение. Пока Матерь опускала защиту, его кулак, облепленный плотной, почти осязаемой оболочкой из сгущённой души, уже летел в цель. Удар был лишён изящества — это был прямой, сокрушительный хук, в который рыцарь вложил всю массу своего тела и всю ярость бога. Кулак врезался в полублок Матери. Звук удара был похож на взрыв парового котла. Защиту смяло. Кулак, не встретив достойного сопротивления, впечатался в её корпус, и чудовищная кинетическая энергия, усиленная магией, швырнула богиню назад, как тряпичную куклу. Она пролетела через весь зал, сминая воздух, и с грохотом врезалась в полуразрушенную колонну. Каменная кладка не выдержала — колонна треснула пополам, обрушивая на Матерь град обломков и тучи вековой пыли. Эрион не дал ей ни секунды на восстановление. Его левая рука взметнулась вверх, пальцы растопырились, и воздух вокруг задрожал, подчиняясь его воле. – Сдохни! – прорычал он, и из пространства перед его ладонью, вырываясь с треском статического разряда, материализовались три тонких, иглоподобных меча. Они были сотканы из той же ядовито-жёлтой субстанции, но концентрация силы в них была такова, что они светились почти белым. Мечи зависли на миг, нацеливаясь, а затем сорвались с места, оставляя за собой шлейфы искр. Они вонзились в облако пыли точно в то место, где скрылась фигура Матери. БУМ! Взрывная волна прокатилась по залу, сдувая пыль и заставляя пламя факелов пригнуться к полу. Оглушительный грохот сменился звоном падающих камней. В воздухе запахло озоном, горелым шёлком и чем-то сладковато-металлическим. Эрион тяжело дышал, его грудь вздымалась, а аура вокруг него пульсировала неровными всполохами. Он всматривался в густую завесу пыли, сжимая рукоять меча до побеления костяшек. <Это всё...?> – мысль промелькнула в его сознании, робкая и полная опаски. Он чувствовал, как сила внутри него бурлит, требуя продолжения, но разум цеплялся за надежду, что угроза устранена. <<Берегись, болван! Она ещё не сдохла!!>> – голос в голове взорвался паническим, пронзительным криком, от которого у Эриона заложило уши. Инстинкты сработали раньше, чем он успел осмыслить предупреждение. Эрион резко дёрнул корпус в сторону, изгибаясь дугой. В то же мгновение воздух там, где только что была его шея, рассёк тонкий, почти невидимый шёлковый жгут. Нить просвистела с такой скоростью, что оставила после себя лишь тонкую царапину на хитине плеча рыцаря. Ещё доля секунды — и его голова слетела бы с плеч. – Ха... ха... ХА-ХА-ХА! Смех, донёсшийся из облака пыли, был зловещим. В нём не было боли. В нём звучало чистое, незамутнённое наслаждение. Это был смех существа, которое наконец-то нашло достойную игрушку. Пыль начала оседать, подчиняясь движению воздуха, и Эрион увидел её. Матерь Шёлка стояла среди обломков колонны. Её белоснежный костюм был разорван, испачкан пылью и кровью, но поза оставалась неизменно гордой. В её груди, чуть сместившись от центра, зияла глубокая рана. Из неё торчал один из тех тонких мечей, что Эрион послал в неё. Клинок вошёл по самую рукоять, и вокруг него пузырилась густая, золотисто-алая кровь, стекая по белому хитину на пол. Матерь медленно подняла руку. Её пальцы обхватили сталь чужеродного меча, впившегося в её плоть. С хрустом, от которого сводило зубы, она сжала ладонь. Меч, сотканный из души Эриона, затрещал, покрылся паутиной трещин и рассыпался в её руке облаком бессильных искр. Она даже не поморщилась. Напротив, её рубиновый глаз горел лихорадочным блеском. Матерь сделала глубокий, демонстративный вдох. Её грудь вздыбилась, и в тот же миг шёлковые нити, растущие из её спины и из краёв раны, ожили. Они метнулись внутрь разрыва, сплетаясь с невероятной скоростью, стягивая края плоти, заполняя пустоты. Кровь перестала течь, втягиваясь обратно или затвердевая коркой. Ткань костюма срослась следом, восстанавливая свою целостность. Через пару секунд от смертельного ранения не осталось и следа — лишь лёгкое мерцание на хитине напоминало о том, что удар вообще достиг цели. <<Такой регенерацией даже я завидую...>> – голос в голове Эриона прозвучал с наигранной, театральной грустью, в которой, однако, сквозил неподдельный, хищный интерес. Эрион не ответил. Его взгляд был прикован к Матери, анализируя каждое её движение. Он видел, как легко она восстановилась. Понимал, что обычные атаки, даже усиленные этой силой, могут оказаться недостаточными. Но страха не было. Была лишь холодная, расчётливая ярость и осознание того, что отступать некуда. Он медленно завёл меч за спину, принимая низкую, устойчивую стойку. Его ноги широко расставлены, центр тяжести смещён, мышцы напряжены, как стальные пружины. Ядовито-жёлтая аура вокруг него стабилизировалась, перестав метаться и став плотной, почти непроницаемой оболочкой. В глубине его глаз, полыхнули два огонька — отражение той же силы, что теперь текла в его жилах. Матерь Шёлка склонила голову набок, наблюдая за его приготовлениями. Её губы растянулись в улыбке, полной обещаний боли. – Неплохо, дитя червя, – промурлыкала она, и её голос снова обрёл ту самую, ядовитую мелодичность. – Ты даже смог сделать мне больно. Это... редкость. Но не обольщайся. Ты лишь разбудил мой аппетит. Она развела руки в стороны, и из теней за её спиной начали выползать новые нити — толще, острее, пульсирующие тёмной энергией. Зал наполнился тихим, угрожающим гулом, похожим на жужжание тысяч пчёл. – Покажи мне ещё, – прошептала она, и её глаз сузился в тонкую, смертоносную щель. – Покажи, на что способно твоё украденное божественное сердце, прежде чем я вырву его и сотку из него новый гобелен для моего тронного зала. Эрион лишь крепче сжал рукоять меча. Голос в его голове хихикнул, подначивая: <<Ну же, Эрион! Она напрашивается. Давай покажем этой паучихе, что бывает с теми, кто недооценивает гнев бога! Разорви её нити! Сломай её гордость!>> Рыцарь сделал шаг вперёд. Камень под его ногой треснул. Битва не закончилась. Она только начинала набирать обороты, и цена победы с каждой секундой становилась всё выше. Обмен ударами превратился в сплошной, вибрирующий поток разрушения, где время, казалось, теряло свою линейность, дробясь на мгновения чистой, концентрированной смерти. Кулак Матери Шёлка, обманчиво изящный и смертоносный, пронзил воздух с глухим хлопком, разрывая вакуум там, где долю секунды назад находилось плечо Эриона. Ударная волна, горячая и плотная, опалила край его развевающегося плаща, заставив ткань вспыхнуть тусклыми искрами. Но рыцарь уже не был там. Он втек в движение, его тело, окутанное пульсирующей жёлтой аурой, стало размытым пятном. Эрион пригнулся, пропуская смертоносную конечность над головой, и с разворота, вкладывая в движение всю массу и инерцию, нанёс подсечку, нацеленную в сочленения её иглообразных ног. Матерь Шёлка не была связана законами инерции, что сковывали смертных. Она не просто подпрыгнула — она воспарилa, нарушая гравитацию лёгким, презрительным усилием воли. И в тот же миг из-под её лопаток, с тихим, хищным свистом, вырвалась нить. Не просто шёлк, а спрессованная в тончайшую струну воля, летящая быстрее мысли, нацеленная прямо в висок рыцаря. Эрион вскинул руку. Пространство перед ним дрогнуло, искажаясь, и материализовался барьер — полупрозрачная, мерцающая плёнка из концентрированной души, испещрённая бегущими по поверхности рунами. Нить врезалась в защиту с треском, похожим на ломающееся стекло. Барьер вспыхнул, поглощая кинетическую энергию, и нить рассыпалась на мириады безвредных искр, осыпавшихся золотой пылью. Но торжество длилось лишь мгновение. Нога Матери, золотистая игла невероятной толщины и остроты, обрушилась на барьер сверху. Удар был лишён замаха, но нёс в себе тяжесть падающей горы. Защита не выдержала. Барьер лопнул с оглушительным звоном, осыпав Эриона градом болезненных осколков света, которые впились в хитин, оставляя жгучие отметины. Отдача ударила в грудь, вышибая воздух и заставляя кости заныть. Эрион, стиснув зубы, оттолкнулся ногами от воздуха, используя вспышку ауры как опору, и стремительно отпрыгнул назад, уходя с линии атаки. В то же мгновение нога Матери достигла цели. Каменный пол взорвался, превращаясь в облако щебня и пыли. Огромные булыжники, вырванные из кладки, разлетелись в стороны, выбивая искры при столкновении со стенами. Там, где стоял Эрион, теперь зиял кратер с оплавленными краями. Не давая богине развить успех, Эрион приземлился, скользя по крошке, и вскинул обе руки. Ладони вспыхнули ядовито-жёлтым пламенем. Из воздуха, разрывая ткань реальности с сухим треском статических разрядов, вырвались три гигантских меча, сотканных из чистой, агрессивной энергии. Они рванули вперёд, перехватывая новый рой нитей и пару метательных игл, что Матерь выпустила из пальцев. Сталь души столкнулась с шёлком воли, рождая какофонию звона, визга и глухих ударов. Искры, белые и жёлтые, смешивались в безумном фейерверке, освещая зал вспышками, в которых тени дёргались, словно живые. <<Просто так её не убить, рыцарь. Ты машешь своим железом, как дитя палкой, надеясь, что монстр испугается.>> Голос прозвучал в голове Эриона не звуком, а вибрацией, отдающейся в самой глубине его существа. Он был надменным, едким, пронизанным тем самым высокомерием, которое Эрион помнил по древним кошмарам и обрывкам чужой памяти. Голос Сияния. Того самого света, что когда-то пытался поработить Халлоунест, а теперь, волей судьбы и отчаяния, оказался заперт в глубинах его души, вынужденный сосуществовать с носителем. <<Фактически, она бессмертна>> — продолжила богиня, и в её ментальном тоне сквозила ленивая, почти научная оценка. <<Это тело, эти нити, эти иглы — это все нее. Руби плоть сколько угодно, сжигай оболочку — она будет восстанавливаться, перестраиваться, пока жив источник. Пока цела её душа.>> <Это я уже заметил!> — огрызнулся Эрион мысленно, уходя в перекат от очередного хлыста шёлка, который рассёк камень рядом с его головой, и отвечая рубящим ударом призванного меча. Лезвие встретилось с защитным коконом из нитей, высекло сноп искр и заставило Матерь слегка отклониться, но не нанесло существенного вреда. Раздражение кипело в груди рыцаря. Полагаться на советы существа, которое он презирал всем своим естеством, было унизительно. Но холодный рассудок подсказывал: сейчас не время для гордости. Сияние хотела выжить не меньше его. Их судьбы были сплетены слишком туго. <И будет что-то существенное? Как её победить, если мои удары проходят сквозь неё, как сквозь туман, а она залечивает раны быстрее, чем я их наношу?> <<*Вздох*, полный театрального страдания и снисхождения, прозвучал в черепе, заставив виски Эриона заныть.>> <<Не перебивай меня, сосуд. Слушай, если хочешь увидеть следующий день. Так как это тело не принадлежит ей в привычном смысле, а является продолжением её сути, бить нужно не по оболочке. Бить нужно по душе. По самому ядру её сознания. Нужно нанести удар, который проигнорирует материю и поразит саму основу её существования.>> Эрион парировал удар иглой, высекая сноп искр, и отпрыгнул на уцелевшую колонну, мгновенно отталкиваясь от неё для новой атаки. Его разум лихорадочно обрабатывал информацию. Удар по душе? Это звучало как абстракция, как магия высшего порядка, недоступная простому воину. <<Ты, вероятно, не знаешь, как напрямую ударить по душе. Это искусство, доступное лишь сильнейшим существам, тем, кто постиг природу бытия. Впрочем...>> — в голосе богини промелькнула искорка ехидного интереса. <<Для твоего грубого, варварского метода... один раз у тебя уже получилось. Случайно, разумеется. По наитию зверя, загнанного в угол.>> Эрион замер на долю секунды, уклоняясь от серии стремительных уколов, которые Матерь наносила с пугающей точностью. Воспоминание вспыхнуло ярко, выжигая сомнения. Тот момент в начале схватки. Когда он, движимый чистой яростью, сжал всю свою силу в кулак и впечатал богиню в колонну. Тогда она не просто отлетела. Она зашаталась. Её регенерация замедлилась. В её глазах, этих бездонных рубинах, впервые мелькнуло что-то похожее на растерянность. <Когда я... впечатал её в колонну?> — спросил Эрион, нанося несколько ответных ударов мечами, которые столкнулись с нитями в жёсткой схватке, рождая скрежет, от которого закладывало уши. <Тот удар... он был просто сильнее. Я вложил в него больше души.> <<Ве-р-но!>> — протянула Сияние, смакуя момент своего интеллектуального превосходства. <<Но дело не только в силе, глупое дитя. Дело в концентрации и времени. Ты инстинктивно сделал то, что требуется. Сконцентрировав душу в одной точке и удерживая её там достаточно долгое время, не позволяя энергии рассеяться в момент контакта, ты создаёшь резонанс. Энергия перестаёт быть просто кинетической силой или теплом. Она уплотняется, вибрирует на частоте самой души. Она становится скальпелем. Тонким, невидимым лезвием, способным рассечь грань между материей и духом.>> Матерь Шёлка, заметив кратковременную задумчивость противника, усилила натиск. Её нити сплелись в гигантскую пасть, которая попыталась поглотить Эриона целиком. Рыцарь взмахнул руками, и мечи, послушные его воле, рассекли конструкцию на части, но давление было чудовищным. Ему пришлось отступить, скользя по полу и оставляя за собой борозды. <<Такой удар>> — продолжила богиня, игнорируя внешнюю угрозу, ибо её голос звучал в безопасном убежище разума, <<ранит не физическую оболочку, а саму душу. Он оставляет шрамы на эссенции, которые не затянет никакая регенерация. Боль от такого ранения парализует волю, разрушает контроль над формой. Но здесь важна хирургическая точность. Нужно определённое количество души, сжатое до предела. Если не рассчитать — энергия либо рассеется при ударе, и ты лишь пощекочешь её, либо, что хуже, сожжёшь собственные каналы, пытаясь удержать давление. Ты должен стать не молотом, а иглой. И вонзить её в самое сердце её сути. Но,если ты хочешь чтобы преждняя владелица тела осталась в живых, придется ещё сильнее постараться. Найти нужный поток души,а там уже и саму душу.>> Эрион тяжело дышал, его грудь вздымалась, а аура вокруг него пульсировала неровными всполохами. Слова Сияния ложились на почву его боевого опыта, обретая форму. Он понял. Всё это время он бил широко, размашисто, пытаясь подавить её массой атак. Но против существа, способного пересобирать своё тело, это было бесполезно. Нужен был один удар. Один, но идеальный. Удар, который пронзит все защиты и достанет до того, что делало Матерь Шёлкой. <Понял> — коротко отозвался Эрион, мысленно отсекая любые дальнейшие комментарии богини. Ему не нужны были больше лекции. Ему нужно было действие. Его разум переключился в режим холодного, безжалостного расчёта. Эмоции, страх, усталость — всё это было отброшено, запечатано в глубине сознания. Теперь каждое движение, каждый вздох, каждое биение его сердца были подчинены одной цели. Выждать. Найти брешь. Собрать всю доступную мощь, сжать её в кулак, превратить в то самое смертоносное остриё, о котором говорила Сияние. И нанести удар, который разорвёт не плоть, а саму суть Матери Шёлка. Эрион скользнул взглядом по фигуре небожителя. Его глаза сузились, анализируя ритм её атак, траектории нитей, малейшие колебания её ауры. Он искал тот самый миг. Миг, когда её защита дрогнет, когда она откроется для контратаки, когда её внимание будет отвлечено. Они вновь сошлись в смертельном танце. Эрион нанёс серию горизонтальных рубящих ударов, клинки рассекали воздух с рёвом разрываемой ткани, оставляя за собой шлейфы раскалённого жёлтого света. Матерь Шёлка не отступила. Она парировала удары тыльной стороной ладони, и от каждого столкновения металлом о плоть раздавался глухой, костяной стук, от которого вибрировали кости в предплечьях рыцаря. Из её спины вырвались толстые, переливающиеся нити, метящие в спину, но Эрион уже был к этому готов. Призванные им мечи метнулись назад, разрубая шёлк на части, однако стоило ему перевести внимание, как Матерь, двигаясь с нежуковской, плавной грацией, сама нанесла серию точных, молниеносных ударов ладонями, разрывая остатки клинков в прах. Искры и клочья шёлка взметнулись в воздух, смешиваясь с пылью. Эрион отпрыгнул в последний миг, когда сокрушительный кулак Матери впечатался в пол. Каменная плита размером с повозку оторвалась от основания, взлетела в воздух. Матерь ударила по ней ладонью, и монолит с грохотом рассыпался на сотни острых осколков, полетевших в рыцаря градом каменной картечи. Эрион мгновенно воздвиг барьер — полупрозрачную стену из концентрированной души. Осколки впивались в защиту, вызывая звонкие трещины, похожие на морозные узоры. Но Матерь уже была здесь. Она вложила всю мощь в удар кулаком, который пробил барьер, как стеклянную витрину. Удар пришёлся в корпус. Эриона отбросило с чудовищной силой. Он пробил стену, затем ещё одну, оставляя за собой воронки из обломков и трещины на штукатурке, пока не влетел в пятую по счёту комнату, кувыркаясь по каменному полу и высекая снопы искр от доспехов. Отдышаться не дали. Из трещин в потолке и стенах хлынул рой шёлковых нитей, острых, как скальпели, вибрирующих от накопленной кинетической энергии. Эрион разрубил первые, но понял: с таким натиском, с таким количеством, он не выстоит. Его броня трещала, аура мерцала, дыхание сбивалось. Решение пришло мгновенно. Он не стал обороняться. Силой одной воли, без единого жеста, он сформировал два гигантских меча из чистой энергии и одновременно поднял щит перед собой. Мечи с оглушительным рёвом вонзились в пол, проламывая каменный свод. Эрион прыгнул следом, падая в темноту. <Этого я не ожидал!> — пронеслось в его сознании, пока ветер свистел в ушах, а стены шахты мелькали тёмными, размытыми полосами. Падение длилось лишь секунды, но в его восприятии растянулось в бесконечность. Он приземлился в огромной, первозданной пещере, где воздух был тяжёлым, пропитанным древней пылью и запахом сырости. Вслед за ним, нарушив гравитацию, падала сама Матерь Шёлка, занеся ногу для сокрушительного удара сверху. Бежать было некуда. Эрион развернул клинок плашмя, принимая удар на ребро лезвия. Ноги подогнулись, суставы хрустнули, а по полу от точки удара разошлись лучи трещин. И из этих трещин, к его немому изумлению, начала просачиваться тьма. Чёрная, вязкая, холодная Бездна, откликнувшаяся на глубину падения и концентрацию пустоты в его теле. Она клубилась у его сапог, словно жидкий дым, тягучая и древняя. Отбив удар ноги, они вновь сошлись в вихре ударов. Эрион искал момент. Он пытался вспомнить те ощущения, что испытал ранее, когда случайно задел её душу. Нужно было откалибровать поток. Найти ту тонкую грань, где сила души пробивает физическую оболочку, но не убивает носителя. Матерь Шёлка была древней, её суть переплеталась с этим телом, но она не была им. Чтобы прежняя владелица осталась в живых, ему пришлось выжать из себя всё. Найти нужный резонанс. Удержать поток. Не убить. Только очистить. Секунды тянулись, как часы. Его разум, перегруженный болью и адреналином, вдруг очистился. Шум битвы стих. Движения тела стали автоматическими, отточенными до идеала. Он видел, как уклоняется от кулака Матери, как его меч описывает короткую дугу, как лезвие проходит сквозь плоть, отсекая руку под корень. Золотая кровь брызнула на камень, испаряясь от жара его ауры. Вот он. Идеальный момент. Глаза Матери Шёлка расширились. В её рубиновом взгляде мелькнуло нечто новое — не страх, а осознание. Глаза Эриона вспыхнули ярче. Он сжал кулак. Вся оставшаяся душа, вся аура, что клубилась вокруг него, стеклась в одну точку. В кулак, сжатый так сильно, что хитин затрещал, а вены на предплечье вздулись, пульсируя золотым светом. Раз. Сердце пропустило удар. Два. Воздух сгустился, превратившись в стекло. Три. Время остановилось. – В-В-ВСПЫШКА! – крик Эриона сорвался с губ, хриплый и надломленный, но полный абсолютной воли. Кулак вонзился прямо в грудь Матери Шёлка. Пещеру озарила ослепительная вспышка, выжигая тени, но тут же погасла, оставив после себя звенящую пустоту и запах оплавленного камня. Из груди Матери вылетел сгусток золотисто-жёлтой энергии. Он не рассыпался. Он отлетел, ударился о валун, и начал яростно извиваться, пульсируя, пытаясь собраться воедино. Затем, повинуясь древней связи, он пополз обратно к бесчувственному телу Матери, оставляя за собой светящийся след, похожий на рану в самой ткани реальности. Эрион медленно поднял руку. Пальцы дрогнули. Из трещин в полу, отозвавшись на зов, выползли чёрные, щупальцевидные отростки Бездны. Они двигались с хищной жадностью, обвили сгусток, сжали его с силой. Сгусток забился, излучая волны отчаяния, но тьма была сильнее. Щупальца с силой затащили его под каменную землю, где он исчез, поглощённый вечным мраком, оставив после себя лишь тихий, утробный гул. <<Поо-бе-даа!>> – провозгласила Сияние внутри его разума, и её голос звучал как ликующий хор, эхом отдающийся в пустоте черепа. Эрион лишь усмехнулся, уголки его рта дрогнули. Силы окончательно покинули его. Он опустился на землю, приземлившись на задницу, и запрокинул голову, тяжело дыша. Воздух обжигал лёгкие, каждый вдох давался с трудом. Наконец-то... Отдых... Тишина пещеры была абсолютной. Но лишь на мгновение. По каменному залу разнёсся хрип. Сухой, рвущий связки звук. А затем — громкий, влажный хруст ломающихся костей. Эрион вскочил, игнорируя боль в мышцах, и уставился на Матерь Шёлка. Её тело, лежавшее без движения, вдруг дёрнулось. Она свернулась в позу эмбриона, а её волосы, обычно ниспадающие шёлковой фатой, ожили. Они обвились вокруг неё, сплетаясь в плотный, мерцающий кокон. Кокон рос, пульсируя изнутри, заполняя пространство мягким, тёплым светом, вытесняющим тени. А затем — взрыв. Не разрушительный, а созидательный. Кокон лопнул, рассыпавшись на мириады светящихся пылинок, которые медленно опускались на пол, как снег. На свет тьмы пещеры предстала Матерь Шёлка. Но она изменилась. Её поза стала менее напряжённой, плечи опустились. А в том единственном рубиновом глазу, который смотрел теперь на Эриона, не было ни презрения, ни холодного расчёта, ни древней вражды. Там плескалась благодарность. Глубокая, древняя, очищенная от векового яда, как вода после долгой бури. – Спасибо... рыцарь... – прошептала она, и её голос, лишённый прежней ядовитой мелодичности, прозвучал тихо, почти по настоящему, отражаясь от влажных стен пещеры и уходя в тишину, которая больше не казалась враждебной.