Глава 4. Октябрьский обыск.

Генрих. Правительство усилило проверки в конце сентября. Берлин жил в состоянии постоянной настороженности — будто вся столица натянута, как струна, готовая дрогнуть от любого звука. Приказы о проверках поступали ежедневно: иностранцы, студенты, приезжие из восточных регионов, люди с подозрительным прошлым или слишком широкими знаниями языков. Я давно привык к таким распоряжениям. Они были частью службы — частью войны. Обычный лист — обычная фамилия — обычная проверка. Я даже не посмотрел внимательно на имя человека, которого мы должны проверить и улицу, куда должны отправиться. Мы двигались по маршруту быстро, слаженно: в этом районе мы работали не раз. Но когда я увидел дом и фигуру у ворот — стройную, чуть укутанную в пальто, с книгой, прижатой к груди, — меня будто ударило холодной водой. Это была она. Девушка с вокзала. Конец сентября. Осенний ветер. Жасмин в воздухе. Что-то дернулось в груди — неожиданность, раздражение, смущение, всё вместе. Я не подал вида. Моё лицо — камень, шаг — точный. Но вот внутри всё уже было нарушено. Мы вошли в дом — светлый, тёплый, аккуратный. Чистота здесь была не механической, не вымученной, а… природной, будто каждая вещь сама знала своё место. Этот порядок выбивал почву из-под ног: ничего подозрительного, ничего лишнего, ни единой детали, за которую можно зацепиться. Я остался на первом этаже. Шёл по комнатам уверенно и быстро, но с каждым открытым шкафом, с каждым взглядом на книги, ровно стоящие на полке, внутри меня росло странное чувство. Не просто понимание, что она невиновата, а что-то более тонкое. Как будто я проверяю не дом, а самого себя — на способность оставаться камнем. Жасмин, едва уловимый, словно шёл за мной тенью. Мне казалось, что он впитывается в пальцы, в перчатки, в униформу. Я сжимал челюсть сильнее, чем следовало. Когда мы снова собрались в холле, у Стюарда было то же выражение, что и у меня: ничего нет. Кристофер молча покачал головой. И тут она улыбнулась. Она улыбнулась так, будто ей было даже немного неловко за нас, взрослых мужчин, которые пришли искать то, чего не могло быть. Я заметил это первым. — Вам смешно? — спросил я, приподняв бровь. Её голос был лёгким, но твёрдым: — Несколько взрослых мужчин зашли в дом к девушке и не нашли ничего ужасного и компрометирующего. Конечно, мне смешно. Может хотя бы чай попьёте и поужинаете? Кристофер захрипел от сдерживаемого кашля. Стюард поспешно отвёл взгляд, будто рассматривал плинтус. Я же выдержал паузу — слишком долгую для офицера, слишком короткую для человека. — Мы не можем принимать предложения, фройляйн. Благодарим за сотрудничество. Она рассмеялась тихо, искренне — как будто смеялась не над нами, а над самой ситуацией. — Если хотите, я могу составить вам своё расписание, когда я дома. Сегодня вы меня ждали на улице, а завтра может пойти дождь. Вы же промокнете… Если бы не несколько лет самоконтроля, я бы, наверное, разозлился. Но я выпрямился до боли в спине: — Это не смешно, фройляйн. Хотя уголок губ всё же едва заметно дрогнул. Она это видела. Я это чувствовал. Офицеры вышли первыми, ну, а а задержался на пороге. — Всего доброго, Гульгозел, — сказал я тихо, почти мягко. — И… простите за беспокойство. Я слышал, как слово «простите» выходит слишком тихо.

***

Дома было тепло — такое тепло, которое не даёт фронт, не даёт служба, не даёт Берлин. На столе стояла супница, над которой поднимался пар. Брат сидел, развалившись на стуле, с аппетитом поедая омлет с вареньем, мать — в очках, заштопывая рукав моей рубашки. — Ты поздно, — сказал брат, улыбнувшись мне. — Дежурство опять? — Проверка, — коротко ответил я, снимая перчатки. — И как? — спросила мать, не поднимая взгляд. Я хотел сказать: «ничего особенного». Я всегда так им говорил, ибо не хотел их беспокоить. Но сейчас я почему-то сел. И начал рассказывать обо всём, что пережил сегодня. О турчанке которую я пару дней назад встретил на вокзале. О маршруте в её дом. О её доме. О том, как она стояла в коридоре, не испугавшись ни нас, ни формы. О том, как смеялась, предлагала ужин, говорила про дождь. На словах о расписании брат захохотал так громко, что ложка выпала из его рук. — Генрих! Девушка дала тебе отпор! Ещё и с юмором! Мать посмотрела на меня поверх очков, мягко, почти нежно: — Сынок… ты стал слишком серьёзен. Мир не должен быть только из приказов. Иногда надо разрешить себе немного жизни. Я опустил взгляд. Не знал, что ответить матери. Я знал, что ей не нравилось всё что связано с войной и ей не хотелось того, чтобы я принимал в ней участие. В груди всё ещё жил тёплый, странный след жасмина, который никак не хотел рассеиваться.