Глава 5. Неделя, когда Берлин стал мягким.

Гульгозел. Прошла неделя после обыска — Берлин, будто желая загладить вину, встречал меня самой необычной весенней нежностью. Хотя на календаре был октябрь, в воздухе стояла та странная лёгкость, что бывает лишь в начале весны: свежесть, тонкий аромат влаги, лёгкий ветер, уносящий жёлтые листья так мягко, будто бережёт их. Дожди лили почти каждый день — короткие, светлые, будто стеснительные, которые оставляют на мостовой блестящие следы, похожие на серебро. И почему-то именно в эту неделю город казался мне красивее, чем прежде. Утром я шла в университет под зонтами прохожих, слыша, как студенты бегут по мостовой со смехом, прыгая через лужи. В коридорах университета пахло мокрой бумагой, чернилами и старой деревянной мебелью. Лекции были долгими, лектора строгими, но я чувствовала себя удивительно… счастливой. Это время стало для меня самым тёплым с момента приезда. К слову, после обыска соседи — те самые, что раньше смотрели настороженно, сдержанно, оценивающе — внезапно стали теплее. Старушка Готтлиб из квартиры через стенку приносила мне яблочный пирог «потому что остался лишний кусок». Хозяин булочной через улицу приветствовал меня улыбкой — впервые за всё время. Даже дети, которые раньше обходили меня стороной, начали здороваться, бегая мимо на своём велосипеде, а также просили научить их ругаться на турецком, чтобы их мамы не наказывали их за случайно сказанное бранное слово во время игр. И всё потому, что обыск ничего не дал… Проверили и ушли, ни одного подозрения, ни одной тени вины. Это было почти как получить печать «надёжности». Мне стало легче дышать. Я решила написать сегодня письмо своей семье, рассказать о том, что произошло за последние несколько дней со мной. Ровным, аккуратным почерком начала я писать на турецком, чтобы мать не переживала, а отец мог представить меня счастливой.

«Мои дорогие,

Берлин удивительно красив. Здесь дождь пахнет иначе, чем у нас — будто чище. Университет огромный, студенты шумные, лекции интересные, и я всё чаще ловлю себя на том, что улыбаюсь.

Соседи относятся ко мне хорошо. А однажды у меня был такой забавный случай: один хмурый, строгий офицер, с которым я познакомилась на вокзале, проводил у меня дома проверку на прошлой неделе, но, как оказалось, зря. Он был очень серьёзен — даже чересчур.

Но в итоге оказался не таким страшным, как казался.

Думаю, что он очень забавный.»

Я остановилась, улыбнулась сама себе и поставила точку. Аккуратно сложила письмо, вложила его в конверт и наклеила две маленькие марки — одну с орлом, другую с видом Рейхстага. Пальцы были тёплыми, а бумага — чуть влажной от пара чайной кружки. Не знаю, зачем я упомянула его — того офицера с вокзала по имени Генрих. Хмурого. Строгого. И... забавно-серьёзного. Может, это была просто дань уважения неловкому и смешному воспоминанию… А может — что-то другое, что я пока не хотела формулировать вслух. Спрошу завтра у девочек. Может быть, я просто слишком впечатлена тем, что он был первым, с кем я столкнулась в Берлине, а затем, у себя дома или же дело в той странной смесью страха, смущения и веселья, которую он оставил после себя. В любом случае — Берлин теперь у меня будет немного ассоциироваться с Генрихом.