Глава 14. Между словами.

Гульгозел. В тот вечер снег ложился на Берлин липким, тяжелым слоем, который тут же начинал подтаивать, превращаясь в холодное месиво под ногами . Город словно пытался спрятаться под этой серой, влажной пеленой от самого себя и от холода, который проникал уже не просто за воротники пальто, а глубоко в души людей. Мы вышли из театра вместе: я и Генрих. Генрих шёл рядом чуть медленнее обычного, словно намеренно подстраивал шаг под мой, хотя это не соответствовало его привычке двигаться точно и быстро. Обычно мне приходилось шагать быстрее, дабы не отставать от него. Хоть я и заметила это, но не подала виду, потому что такие вещи лучше было не называть вслух. Он молчал дольше, чем обычно, и это молчание было не пустым, а наполненным чем-то, что он не спешил формулировать. — Вам понравилось? — спросил он наконец, не глядя на меня, а вперёд. — Музыка — да, — ответила я спокойно. — И то, что вы не пытались объяснить её мне, как объясняли значение каждых знаков на прошлой неделе, когда мы гуляли в парке… — Я стараюсь не злоупотреблять своими обязанностями вне службы. — Он тихо усмехнулся. — Вам это удаётся лучше, чем вы думаете, — сказала я, и он на секунду замолчал. Мы прошли ещё несколько шагов в тишине, и я почувствовала, что он ищет тему, которая не будет звучать как приказ или отчёт. Это было непривычно, потому что обычно он не думал о чём говорить, а сразу говорил. Мне нравилось, что Генрих, ещё недавно казавшийся мне чужим и непонятным, теперь становился для меня как открытая книга. Он слегка повернул голову в мою сторону, словно проверяя, смотрю ли я на него, но тут же отвёл взгляд. В этом движении было что-то почти неловкое, когда он заговорил, его голос стал чуть мягче. — Вы когда-нибудь думали о Японии? — Не так, чтобы серьёзно, только на лекциях и семинарах, когда учителя рассказывают про страны «Оси», — ответила я. — А вы? Он кивнул, и в этом движении было больше искренности, чем в словах. — Иногда. Там… другой порядок… Я посмотрела на него внимательнее и он начал говорить о самураях, о кодексе, который требует не только подчинения, но и внутренней дисциплины, и в его словах не было обычной сухости. Он говорил, как мой младший брат, который обожал лошадей и мог обсуждать из часа напролёт. Когда Генрих упомянул союз с Японией, это прозвучало почти как попытка оправдать собственный интерес. Но за этим всё равно чувствовалось желание, которое он не контролировал полностью. — Вы хотите туда поехать? — спросила я. Он на секунду замолчал, и это было дольше, чем требовалось для простого ответа. — Это было бы… неплохо, — сказал он наконец. — Мне бы хотелось поехать, как турист, если будет возможность… Я позволила себе лёгкую улыбку и чувствовала, что он думает о сказанном, и, возможно, о том, что недосказал. Он вдруг поправил воротник, хотя в этом не было необходимости, и этот жест выглядел непривычно. Я заметила это и отвела взгляд, чтобы не выдать реакцию. Он, кажется, понял, что я заметила, и стал ещё сдержаннее. — Вам холодно? — спросил он. — Немного. — В следующий раз можно выбрать место теплее. — Он кивнул. — В следующий раз? — переспросила я. Он на секунду замолчал, словно взвешивая, не сказал ли лишнего, а затем неожиданно потянулся к своему шарфу. Движение было быстрым, почти резким, как будто он сам не хотел давать себе времени передумать. Он снял его и, не спрашивая, аккуратно накинул мне на плечи, оборачивая вокруг шеи так, чтобы ткань плотнее закрывала от ветра. — Он тёплый, — сказал он, не глядя прямо на меня. — Моя мать связала. Я не сразу ответила, потому что этот жест был слишком личным для него, слишком… несоответствующим его обычной сдержанности. — Тогда я не имею права отказаться, — сказала я, тиха рассмеявшись. — Если вы не против, — продолжил Генрих, — я бы хотел пригласить вас как свою спутницу на день рождение своего друга и товарища. — Я не против, но мне надо будет вернуться домой после мероприятия по случаю дня рождения вашего друга… — Да, без проблем, я вас как и обычно провожу… — начал Генрих, но я его перебила. — Я имела ввиду в Стамбул. Я возвращаюсь домой в Турцию! Его взгляд, до этого рассеянный и спокойный, резко стал сосредоточенным, и он впервые за весь вечер посмотрел на меня прямо. — Вы… возвращаетесь? — переспросил он, и голос прозвучал ровнее, чем должен был, будто он сознательно удерживал его в привычных границах. — Да, — ответила я спокойно, хотя внутри уже чувствовала, как меняется воздух между нами. Он кивнул, но это движение выглядело механическим, как будто он отметил факт, не приняв его до конца. — Это… ожидаемо, — добавил он спустя секунду. Мы продолжали идти. Я чувствовала, что он будто пытается найти правильную линию поведения, но каждая из них казалась ему неподходящей. Его плечи чуть напряглись, а движение стало снова точным, почти резким, как будто он вернулся к привычной военной форме. Это было возвращение к контролю, но уже с усилием. — Когда? — спросил он. — Скоро, — ответила я, не уточняя. Он снова кивнул, но на этот раз медленнее, как будто это слово требовало большего времени. — Это разумное решение, — сказал он. В его голосе впервые за весь вечер появилась сухость. Я почувствовала лёгкое раздражение, потому что именно этого я и ожидала, но всё равно надеялась, что он скажет что-то другое. Он снова говорил правильно, логично, так, как должен был говорить, и это возвращало его на привычное расстояние. Но теперь это расстояние ощущалось иначе, как будто я уже знала, что за ним есть что-то ещё. Я посмотрела на него, и в этот момент он снова отвёл взгляд. Это было почти незаметно, но достаточно. — Вы рады? — спросил он неожиданно. Я удивилась этому вопросу, потому что он не вписывался в его обычную манеру. — А кто не рад вернуться домой? — спросила я. — Это не ответ, — сказал он, едва заметно нахмурившись. — Это вопрос в котором есть ответ, — спокойно произнесла я. Я почувствовала, что он хочет что-то сказать, но не позволяет себе. Мы подошли к моему дому, и он остановился, как и раньше, но теперь это движение было не просто привычным жестом, а чем-то, что он не хотел завершать. Он посмотрел на меня, и этот взгляд задержался дольше обычного, словно он пытался что-то запомнить или решить. Я почувствовала это и не отвела глаза. В этом мгновении было больше, чем в нашем разговоре. И именно поэтому оно стало опасным. — Тогда… — начал он, но не закончил. Я ждала, но он не продолжил. Он выпрямился, как будто вернул себе контроль. — Доброй ночи, — сказал он ровно. — Доброй ночи, Генрих, — ответила я, и впервые назвала его по имени вслух. Он замер на долю секунды, и этого было достаточно, чтобы понять, что это что-то изменило. Он кивнул, но уже не так уверенно. Развернулся и ушёл, не оглянувшись. Я стояла у подъезда чуть дольше, чем было нужно, потому что внутри осталось ощущение, которое не исчезало. Это было не сожаление и не страх, а что-то более сложное, что нельзя было назвать сразу. Я сделала шаг вперёд, но остановилась. И именно в этот момент услышала кашель за углом моего дома. Сначала глухой, а потом — отчётливый…