Глава 15. Разумное решение.

Генрих. Я шёл домой и впервые за долгое время не замечал дороги. Обычно я всегда обращал внимание на всё: на патрули, на свет в окнах, на людей, которые слишком долго стоят на углу или слишком быстро отворачиваются при виде формы. Это давно вошло в привычку, почти в рефлекс. Но в тот вечер снег превращал улицы в размытую серую массу, а мои мысли были заняты только одним разговором. Она уезжала. Эта мысль звучала абсурдно тяжело для нескольких прогулок, пары концертов и писем, которые даже нельзя было назвать чем-то серьёзным. Я пытался объяснить себе это усталостью. Человек быстро привыкает к спокойствию, особенно если до этого вокруг были только работа, дисциплина и постоянное ожидание новых приказов. Гульгозел была просто передышкой и ничем больше. Я поймал себя на том, что уже думаю, чем заполню вечера после её отъезда. Наверное, снова начну оставаться в штабе дольше положенного. Будут бары, разговоры с товарищами, дешёвый эрзац-табак и попытки смеяться в нужных местах. А потом фронт: восток или север, уже неважно, ведь рано или поздно это всё равно случится. Раньше эта мысль не вызывала ничего, кроме привычного спокойствия, но теперь почему-то вызывала раздражение… — Генрих… Я не отреагировал. Мокрый снег всё ещё стоял перед глазами вместе с её голосом и тем, как она произнесла: «Я возвращаюсь домой в Турцию». — Генрих, ты собираешься войти в квартиру или так и будешь стоять в дверях? Я моргнул и только тогда понял, что всё ещё держу руку на дверной ручке. Мать стояла в проходе между прихожей и столовой, вытирая руки кухонным полотенцем. Свет из комнаты падал ей за спину, и от этого выражение её лица казалось особенно внимательным. — Ты не услышал меня с первого раза, — заметила она. — Задумался. Из столовой донёсся голос Фридриха: — Меньше работать надо! — Замолчи, — машинально бросил я, снимая перчатки. Фридрих тут же рассмеялся. — Нет, матушка, ты только посмотри на него. Он даже злится. Что с тобой сделали в этом театре? — Ничего. — Я резко поднял голову. — Врёшь. Такое лицо у тебя недовольное. — Фридрих довольно усмехнулся. — Фридрих. — Мать медленно посмотрела сначала на меня, потом на него. — Я ничего не сказал. — Именно поэтому и прекрати. Она подошла ближе и осторожно поправила мне воротник, как делала ещё в детстве. Обычно меня раздражал этот жест, но сейчас у меня даже не было сил отстраниться. — Ты промок, — тихо сказала она. — И выглядишь уставшим. — Всё нормально. — Генрих, ты сейчас отвечаешь так, как отвечал в шестнадцать лет после первой драки. — У него была драка? — оживился Фридрих из комнаты. — То есть, пока я работал на стройке… — Нет, — резко и сухо ответил я. — Была драка, — одновременно со мной сказала мать. — Потрясающе. — Фридрих расхохотался. — Значит, мой брат — бунтарь. — Фридрих… — Всё, молчу! Мать всё ещё смотрела на меня слишком внимательно. — Идём ужинать, — сказала она мягче. — А потом, если хочешь, можешь сделать вид, что тебя ничего не беспокоит. Но хотя бы не в прихожей. Ужин проходил тихо. Радио бормотало что-то о фронте, Фридрих лениво листал газету, а мать время от времени спрашивала вещи, на которые не требовалось длинных ответов. И всё равно я чувствовал: они ждут… — Как прошёл театр? — наконец спросила мать. — Нормально. — И фройляйн Гульгозел тоже так считает? Я поднял взгляд слишком быстро и дёрнулся. — Вот оно. — Фридрих сразу усмехнулся. — Что именно? — холодно спросил я у старшего брата. — Это выражение лица. Ты сейчас выглядишь как человек, которому сказали что-то оскорбительное. Я раздражённо отложил приборы. — Она возвращается в Стамбул. Всё. Мать и Фридрих переглянулись так быстро, что это почти невозможно было заметить. — И поэтому ты с таким видом сидишь? — спокойно спросила мать. — Мы несколько раз гуляли вместе. Не более того. Это просто приятное знакомство. — Конечно, — кивнул Фридрих. — Именно поэтому ты уже третью неделю пишешь письмо ей? — Это… — Я резко посмотрел на него, — необязательно письма для неё. У меня есть много людей, с которыми я мог бы переписываться. — Да-да, разумеется. Я почувствовал раздражение настолько сильное, что захотелось немедленно закончить этот разговор. — Вы оба придаёте этому слишком большое значение. — Генрих, ты слишком сдерживаешься, — спокойно сказала мать. Я встал из-за стола раньше обычного и ушёл к себе, не желая продолжать. Уже закрывая дверь, услышал тихий смешок Фридриха. Комната встретила меня тишиной. Я сел за стол, машинально расстегнул китель и только тогда заметил, что всё ещё думаю о том, как она произнесла моё имя у подъезда. «Доброй ночи, Генрих». До этого момента мне казалось, что собственное имя звучит совершенно обычно. Я открыл нижний ящик стола и достал коробку с её письмами. Небольшие записки, короткие ответы, иногда всего несколько строк. Ничего особенного, любой другой человек даже не стал бы хранить такое. Я сидел в полной тишине и вдруг совершенно ясно осознал, что не хочу возвращаться к жизни, которая была у меня до неё. Не хочу снова приходить в пустые вечера, где нет её голоса, её привычки смотреть чуть искоса, когда я начинаю говорить слишком серьёзно, её смеха, который появлялся всегда неожиданно и почему-то обезоруживал меня сильнее любых слов. Это осознание обрушилось резко и почти физически, как удар. Я даже отложил письмо, потому что на секунду стало трудно дышать. Нет, это невозможно. Я попытался сразу же найти разумное объяснение: привязанность, привычка, усталость; но чем дольше я сидел в тишине, тем яснее понимал одну простую вещь. Если она уедет, вместе с ней исчезнет что-то, без чего я уже не представляю свою жизнь. И хуже всего было то, что я вдруг понял ещё кое-что, когда я говорил ей о том, что хочу побывать в Японии, я впервые думал о будущем не один. Я представлял её стоящую рядом со мной.