Глава 16. Между страхом и совестью.

Гульгозел. Я постояла у подъезда чуть дольше, чем обычно. Снег продолжал медленно опускаться на улицу, превращаясь под ногами в мокрую серую кашу. Воздух пах сыростью, угольным дымом и чем-то металлическим, что в последние месяцы будто навсегда поселилось в Берлине. Я всё ещё чувствовала на шее тепло шарфа Генриха. Тёплая шерсть касалась кожи. За несколько недель человек, которого я поначалу считала слишком холодным, слишком правильным и слишком чужим, успел стать частью моих обычных дней. Я уже собиралась зайти внутрь, когда услышала звук. Сначала глухой, потом снова. Это был тяжёлый кашель, такой от которого внутри что-то невольно сжималось. Я замерла и медленно повернула голову в сторону переулка между домами. Там почти ничего не было видно. Светомаскировка делала своё дело: фонари горели тускло, окна домов были плотно затемнены. Берлин по вечерам давно перестал быть городом света. И снова надрывной кашель. Я не должна была идти туда. Разум сказал это сразу, но ноги уже сделали несколько шагов. Я увидела их не сразу. Трое людей стояли почти вплотную к кирпичной стене: пожилая женщина, молодая и мальчик. Он лежал у молодой женщины на коленях, а пожилая женщина прижимала к груди свёрток с вещами. Наверное, всё, что осталось у них. Молодая женщина резко подняла голову и заметив меня её лицо изменилось. — Пожалуйста… — тихо сказала она. — Только не зовите никого. Её немецкий звучал хрипло, словно она давно почти не разговаривала ни с кем. Пожилая женщина медленно поднялась. — Мы уйдём, — произнесла пожилая женщина. — Простите… мальчик больше не может идти… Я смотрела на ребёнка. У него были красные щёки, бледные губы и тяжёлое дыхание. Кашель принадлежал ему. Он медленно открыл светлые и пустые глаза. Такие глаза не должны быть у детей. Я должна была уйти сразу же. Подняться домой, закрыть дверь и забыть. Так делали почти все, ведь это было безопаснее. Однако что-то внутри меня заставило меня оставаться там. — Как его зовут? — услышала я собственный голос. — Давид... — А вас? — Илия. — Авива. — Пожилая женщина слегка кивнула. Перед глазами вдруг возник Генрих. Его спокойный и ровный голос, слова о долге, предательстве, о вещах, которые нельзя оправдать. Если узнает он, если узнает кто угодно… Меня прошиб холод. Отец, возможно, смог бы меня вытащить: турецкое гражданство, консульство, связи, объяснения. Но их? Нет. Их никто спасать не станет. Я понимала это слишком хорошо и всё равно уже знала, что сделаю. Наверное, раньше, чем осознала. — Вставайте, — тихо сказала я. — Что? — Илия даже не пошевелилась. — Быстро. — Нет… — Быстро. — Фройляйн… — голос Авивы дрогнул. — Вы не понимаете… — Нет, — резко сказала я. — Это вы не понимаете. Если останетесь здесь ещё немного, мальчик не переживёт ночь. Илия осторожно поднялась и Давид снова закашлялся. Я резко посмотрела по сторонам. — Идите за мной. Мы тихо вошли в подъезд, я не зажигала лишний свет. Сердце стучало так сильно, что казалось, его слышно на весь дом. Подвал встретил холодом, угольными отсеками, сырым воздухом, темнотой. — Это ненадолго, — быстро сказала я, будто оправдывалась сама перед собой. — Пара недель. Максимум до конца декабря. Я скоро уеду в Турцию. Вам нужно будет найти другое место. — Вы… разрешаете нам остаться? — тихо спросила Авива. — Ненадолго. — Почему? — неожиданно спросила Илия. Я замерла. Почему? Потому что Давид дрожал от температуры. Потому что Генрих несколько часов назад говорил про Японию. Потому что я вдруг поняла, как страшно жить там, где человек становится опаснее собственной совести. — Не знаю, — честно ответила я. Давид снова закашлялся и Илия осторожно прижала его к себе. — Он видел отца, — тихо сказала она. — Когда его забрали. Я почувствовала, как внутри что-то оборвалось. — Потом мы бежали, — продолжила она тихо. — Сначала к родственникам. Потом ещё дальше. Потом уже просто куда получится. Авива сидела молча, только перебирала край одеяла. — Он раньше любил книги, — вдруг сказала она. — Очень любил. Давид открыл глаза и долго смотрел на меня. Неожиданно он тихо спросил: — Нас теперь тоже заберут? Я не знала, что ему ответить. А если Генрих узнает… А если придёт кто-то из проверяющих… А если услышат кашель… А если кто-то соседи видели нас… А если… Слишком много «если», но слишком поздно, потому что они уже были здесь и теперь я отвечала за них. А наверху был Берлин декабря сорок первого года в городе, который учился не замечать чужую беду.