Глава 18. Чужие двери.

Генрих. Утро 20 декабря началось с холода, который чувствовался даже внутри здания управления. Старые батареи едва справлялись, и в коридорах пахло мокрой шерстью, табаком и дешёвым кофе. Кто-то ещё до начала смены притащил газеты, и теперь вокруг них стояло сразу несколько человек. На первой полосе снова писали о стойкости армии и необходимости жертв ради фронта, но между строк читалось совсем другое. Слишком много слов про морозы и про зимнюю помощь. Я застёгивал перчатки, когда Краузе раздражённо бросил газету на стол. — «Добровольный сбор», — хмыкнул он. — Конечно. Попробовал бы кто отказаться. Кто-то тихо усмехнулся. — Люди и так скоро будут жечь мебель вместо угля. — Главное, чтобы фронт не мёрз, — сухо ответил Вольф. После этих слов в комнате стало тише. Никто не хотел продолжать тему Москвы слишком долго. Особенно после вчерашних слухов про Гудериана и новый приказ фюрера: «Ни шагу назад». Даже те, кто раньше говорил уверенно, теперь делали это осторожнее. Начальник появился резко, как всегда. На стол легли папки с адресами. — Сегодня работаем по северному сектору. Проверка документов, проверка зимних запасов, сбор шерсти и тёплых вещей. Особое внимание одиноким квартирам и жильцам без регистрации. В городе снова участились случаи использования фальшивых аусвайсов. — Он сделал короткую паузу. — И ещё. Слушайте людей. Панические разговоры, слухи о поражениях, пораженческие настроения. Докладывать обо всём. Никто не ответил и просто взяли папки. Я тоже молча поднял свою, хотя мысли были уже далеко не здесь. Гульгозел уехала. Я повторял это про себя последние несколько дней с каким-то почти упрямым спокойствием, словно от одной правильной формулировки всё действительно становилось проще. Она уехала, значит всё закончилось правильно и так даже лучше. Именно так всё и должно было закончиться. Несколько прогулок, театр, письма, разговоры о вещах, которые не имели никакого отношения к моей реальной жизни. Теперь всё должно было вернуться на свои места: штаб, бумаги, работа допоздна, бары по выходным, служба и фронт. Простой и понятный порядок, в котором не было места женщине с тёплыми светло-карими глазами и привычкой смотреть на меня так, будто она замечает больше, чем я говорю вслух. Я поймал себя на этой мысли и раздражённо застегнул ремень сильнее, чем нужно. Это нелепо… На улицах Берлин выглядел серым и уставшим. Снег уже не был красивым, как в начале декабря. Теперь это была грязная каша под сапогами, смешанная с угольной пылью и талой водой. У магазинов стояли очереди. Люди кутались в старые пальто, и почти каждый прохожий выглядел раздражённым или измотанным. И всё же я несколько раз невольно ловил себя на том, что всматриваюсь в лица женщин впереди. Тёмные волосы, светлый шарф, знакомое пальто. Каждый раз это оказывался кто-то другой и меня это злило всё сильнее. Я слишком давно отучил себя привязываться к людям настолько быстро. Особенно сейчас, в такое время. В первом доме нас встретили молча. Женщина лет пятидесяти долго открывала дверь, словно надеялась, что мы уйдём сами. Когда она наконец увидела форму, её лицо сразу стало напряжённым. — Проверка зимних запасов и документов, — произнёс Вольф привычным тоном. Она посторонилась без слов. В квартире было холодно. Настолько, что пар шёл изо рта. Печь почти не топилась. В углу сидел старик в шерстяном пальто и кашлял в платок. На столе стояла одна кружка с чем-то горячим. Краузе открыл шкаф. — У вас слишком много шерстяных вещей для двух человек. Женщина резко побледнела. — Это для сына, — быстро сказала она. — Он под Смоленском. У него обморожение ног. Мы собирали посылку… Она говорила тихо, но в голосе уже слышалась паника. — У всех сыновья на фронте, — сухо ответил Вольф. Старик вдруг поднял голову. — Тогда почему у армии нет сапог? В комнате мгновенно стало тихо. Женщина побелела ещё сильнее. — Карл… Я видел этот взгляд уже много раз. Страх не перед войной, а перед словами. Вольф медленно повернулся к старику. — Повторите. Старик опустил глаза. — Ничего. Я смотрел на потрёпанное одеяло на стуле, на тонкие руки женщины, на старые валенки у двери. Они действительно собирали вещи для сына и это было видно сразу. Вольф ещё несколько секунд молчал, потом резко закрыл шкаф. — Половину сдать сегодня же. Остальное оставить. Женщина закивала слишком быстро. Когда мы вышли обратно на лестницу, Краузе закурил. Следующая квартира оказалась хуже. Молодая женщина открыла дверь почти сразу, но документы держала слишком крепко. Руки дрожали. В квартире пахло сыростью и лекарствами. Я заметил это ещё до того, как Вольф начал проверять бумаги. — Где ваш муж? — На фронте. — Где именно? Она замешкалась буквально на секунду. Вольф сразу это заметил. — Ваш аусвайс. Она протянула документы. Тишина затянулась. Я видел, как Вольф внимательно рассматривает бумагу, потом спокойно спросил: — Где вы получили этот штамп? Женщина побледнела так резко, будто из неё ушла вся кровь. — Я... я получила документы через районное управление, — тихо сказала она. Вольф ничего не ответил, только ещё раз посмотрел на штамп, потом на фотографию и снова на неё. Я уже видел этот взгляд раньше. Он возникал тогда, когда человек начинал чувствовать несоответствие, но ещё не мог точно сказать, в чём именно оно заключается. — В каком районе? — спросил он. — В... в Шарлоттенбурге. Слишком неуверенно. Краузе чуть заметно усмехнулся. Я посмотрел на стол: на лекарства, на чашку с остывшим отваром, на детские рисунки, приколотые кнопками к стене. Вольф медленно убрал документы в папку. — Вам придётся проехать с нами для уточнения некоторых данных. Женщина побелела окончательно. — Нет, пожалуйста, здесь какая-то ошибка... — Возможно. Нам нужно это прояснить. — У меня больная мать. — Тогда после проверки вы скоро вернётесь домой. Не переживайте. Женщина опустила голову, а её пальцы дрожали. Несколько секунд она просто стояла, будто не понимая смысла услышанных слов, потом медленно посмотрела на Вольфа. — Проверка?.. — переспросила она почти шёпотом. — Да. — И сколько она займёт? — Зависит от обстоятельств. Тишина. Я видел, как она пытается что-то решить быстро и лихорадочно. Как человек, которому только что сообщили приговор, но ещё оставили право задать последний вопрос. — Пожалуйста... — она вдруг шагнула вперёд. — Фройляйн... — Вольф нахмурился. — Пожалуйста, послушайте меня. — Её голос сорвался. Она быстро вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Там действительно больная женщина. Она не может ходить. Она почти не встаёт с постели. — Мы разберёмся со всем на месте. — Нет, вы не понимаете! Это прозвучало громче, чем она хотела. Из соседней комнаты донёсся слабый кашель. Женщина вздрогнула будто этот звук напомнил ей, ради чего она всё ещё говорит. — Прошу вас... хотя бы дайте мне несколько часов. — Для чего? Она замолчала и замешкалась. Вольф сразу это заметил. — Для чего? — повторил он. — Чтобы... — её губы задрожали, — подготовить мать. Никто ничего не ответил. В комнате стало так тихо, что было слышно, как потрескивает фитиль лампы. — Она старая, — продолжила женщина. — Она не переживёт дорогу. Она не понимает, что происходит. Последние недели у неё сильный жар. Она всё время спрашивает про папу, хотя он умер много лет назад... Вольф смотрел на неё без выражения. — Собирайтесь. Женщина вдруг закрыла лицо руками. Но не заплакала, просто застыла, словно внутри что-то окончательно сломалось, потом медленно опустилась на стул. Я видел такое раньше. Момент, когда человек понимает, что больше не может ничего изменить, такое было у моего брата, когда он получил серьёзную травму. Через несколько секунд из соседней комнаты снова послышался кашель. Женщина подняла голову и впервые посмотрела не на Вольфа, а на меня. Почему именно на меня, я не знал. Может быть, потому что стоял ближе всех или может быть, потому что до сих пор ничего не сказал. — Пожалуйста... — тихо произнесла она. Я отвёл взгляд, потому что уже понимал: что бы сейчас ни произошло дальше, для этой семьи сегодняшний день закончится плохо. И от моего желания это никак не зависело.