Глава 19. Шаги по снегу.

Гульгозел. Я почти не спала этой ночью. Стоило мне закрыть глаза, как начинало казаться, будто кто-то поднимается по лестнице. Несколько раз я резко просыпалась от скрипа половиц или хлопка двери где-то в доме. Сердце сразу начинало биться быстрее, а мысли путались между реальностью и тревогой. Лишь спустя несколько секунд я вспоминала, где нахожусь и почему больше не могу позволить себе беспечность. Внизу, в подвале моего дома, прятались три человека, и теперь любая ошибка могла стоить слишком дорого. На улице ещё не рассвело, когда я надела пальто и осторожно спустилась вниз. Подвал встретил меня привычным холодом и запахом сырости. Воздух здесь был тяжёлым, а каменные стены будто впитывали зимний мороз. Я принесла горячую воду, немного хлеба, картофель и лекарства от жара. Этого было недостаточно, но сейчас приходилось радоваться даже таким мелочам. В последние недели Берлин всё больше жил по законам нехватки. Давид спал беспокойно. Его лицо было красным от температуры, а дыхание оставалось тяжёлым и неровным. Иногда он тихо кашлял даже во сне. Рядом сидела Илия и держала его за руку так крепко, словно боялась отпустить хоть на секунду. Авива дремала на старом стуле, укрывшись пальто вместо одеяла. Увидев меня, Илия сразу поднялась. — Вам не нужно было приходить так рано, — тихо сказала она. — Нужно, — ответила я, ставя сумку на ящик. — Вы опять почти не спали? — Это настолько заметно? — Я невольно усмехнулась. — Да. Я осторожно коснулась лба Давида и нахмурилась. Жар никуда не исчез и более того, мне показалось, что мальчик стал ещё слабее, чем вчера. — Он снова кашлял ночью? — спросила я. — Несколько раз. Почти до самого утра. На несколько секунд повисла тишина, потом Илия вдруг посмотрела на меня долгим взглядом. — Вы ведь не обязаны нам помогать. Я медленно выдохнула. Этот вопрос она задавала уже не впервые, хотя и другими словами. Наверное, ей всё ещё казалось, что за моей помощью скрывается какая-то причина, которую она просто не может понять. — Уже поздно об этом говорить, — ответила я. — Вы рискуете всем. — Я знаю. — Тогда почему? — Не знаю, — честно призналась я. Илия ничего не сказала, но по её взгляду было видно, что этот ответ кажется ей ещё более странным, чем любой другой.

***

Берлин становился всё холоднее. С каждым днём очереди за углём становились длиннее. Люди стояли на морозе по несколько часов и всё чаще возвращались домой ни с чем. Магазины пустели быстрее, чем пополнялись. По дороге в университет я ехала в трамвае, который задержался на десять минут , где почти все пассажиры молчали, только одна пожилая женщина вдруг раздражённо сказала своей соседке: — Если фронту нужны наши одеяла, значит там всё совсем плохо. После этих слов наступила тишина. Такая резкая, что её невозможно было не заметить. Несколько человек отвернулись к окнам, кто-то сделал вид, что не услышал сказанного. Женщина быстро замолчала и опустила взгляд, но, кажется, было уже поздно. От дверей к ней быстро двинулся мужчина. На нем было добротное серое пальто. Он не был в форме, но все сразу всё поняли. Мужчина жестко перехватил руку женщины чуть выше локтя. В его кожаных перчатках пальцы казались железными. — Паникёрство и подрыв духа армии, — негромко, но отчетливо произнес он. — Проследуем со мной. Женщина не кричала. Она только тихо глотала воздух, как рыба. Ее соседка сжалась в комок и буквально вжалась в сиденье. Весь вагон замер, но никто не заступился. Люди просто смотрели в пол или в темные окна. Трамвай дернулся и остановился. Двери со скрипом открылись. Мужчина грубо вытолкнул женщину на грязный снег остановки. Там их уже ждал еще один человек в штатском. Двери захлопнулись и трамвай поехал дальше. Я смотрела на пустое сиденье, где только что сидела эта женщина. Внутри всё сжалось от холода. Я вспомнила слова отца. Когда-то давно он сказал мне, что настоящий страх начинается не тогда, когда люди боятся говорить. Настоящий страх начинается тогда, когда они привыкают молчать. Сейчас Берлин выглядел именно таким городом. В университете было не теплее, чем на улице. В длинных коридорах пахло мокрыми пальто, чернилами и старой бумагой. Студенты ходили быстро, кутаясь в шарфы и держа руки в карманах. Даже преподаватели выглядели уставшими. В моей сумке лежали документы. Те самые документы, которые ещё месяц назад казались временной формальностью. Для иностранных студентов процедура поступления была сложной. Требовались переводы аттестатов, рекомендации, подтверждение финансового обеспечения, разрешения от нескольких ведомств и множество подписей. Отец начал заниматься этим ещё летом, задолго до моего решения остаться в Германии. Тогда предполагалось, что я просто продолжу образование до возвращения домой. Теперь же всё изменилось. Женщина в приёмной комиссии долго просматривала мои бумаги. — Турция? — уточнила она. — Да. Она ещё раз проверила документы и поставила очередную печать. Сухой щелчок прозвучал неожиданно громко. — Поздравляю. Вы официально зачислены на медицинский факультет Берлинского университета имени Фридриха Вильгельма. Я тихо поблагодарила её и вышла в коридор. Наверное, должна была почувствовать радость и должна была улыбнуться, но вместо этого первой мыслью оказался Давид. Интересно, уменьшился ли жар, удалось ли ему поесть, сможет ли он пережить эту зиму?

***

Поздно вечером я поднялась из подвала в дом. Авива уже дремала на своём стуле, Давид наконец уснул, а Илия сидела рядом с ним в полумраке и читала какую-то старую книгу. Перед тем как уйти, я ещё раз потрогала лоб мальчика. Жар всё ещё не исчез, но хотя бы не стал сильнее. Это было слабым утешением, однако сейчас я цеплялась даже за такие мелочи. Поднявшись наверх, я первым делом подошла к письменному столу. На нём лежало письмо отцу, которое я закончила несколькими часами раньше. Я ещё раз пробежала глазами строчки, в которых сообщала о поступлении на медицинский факультет и о том, что не вернусь в Турцию в ближайшее время. Даже теперь эти слова казались чужими. Словно их написала совсем другая девушка, а не та, которая ещё месяц назад считала дни до возвращения домой. Я аккуратно сложила письмо и убрала его в конверт. Завтра его нужно будет отправить. После этого решение станет окончательным и изменить его будет уже невозможно. Отец узнает, что я остаюсь в Германии. Узнает, что его дочь добровольно отказалась от возможности вернуться домой в разгар войны. От этой мысли внутри стало тяжело. Я подошла к окну. Комната была погружена в полную темноту — зажигать свет при незавершённых окнах в ночном Берлине было смертельно опасно. Я осторожно, лишь на пару сантиметров, отодвинула тяжелую черную штору светомаскировки. За стеклом медленно кружился снег. Белые хлопья ложились на дорожку, деревья и ограду, превращая улицу в тихую зимнюю картину. Наверное, именно поэтому мне захотелось просто постоять несколько минут в тишине и ни о чём не думать. В последние недели это стало почти невозможным. Стоило мне расслабиться, как мысли снова возвращались к Авиве, Илии и Давиду. Потом к университету и к письму отцу, а иногда, против моей воли, к Генриху. Именно поэтому я не сразу заметила человека возле калитки... Высокий силуэт в тёмном пальто стоял неподвижно и смотрел на фасад нашего дома. Сначала я решила, что мне показалось. За последние дни тревога настолько прочно поселилась внутри меня, что я начала видеть опасность буквально во всём, но человек не исчезал. Моё сердце пропустило удар. Я шагнула ближе к самому стеклу, стараясь рассмотреть его в блеклом свете редких уличных фонарей. Пальцы мгновенно похолодели. Несколько секунд ушло на то, чтобы узнать знакомые черты лица, а потом внутри всё оборвалось. Генрих. Он был здесь. Он стоял возле моего дома и пристально вглядывался вверх, прямо в узкую щель моей зашторенной рамы. Видимо, я шевельнула ткань слишком резко. Все страхи последних недель вспыхнули одновременно. Почему он здесь? Кто-то что-то рассказал? Он что-нибудь узнал? В этот момент Генрих поднял голову, наверное, он уловил слабое движение моей тени за стеклом или бледный силуэт лица. Наши взгляды встретились сквозь узкий просвет в шторе и падающий снег. Несколько секунд он просто смотрел в сторону моего окна, затем резко двинулся вперёд, к крыльцу. Я в ужасе задернула штору обратно и отступила вглубь темной комнаты. Сердце билось так сильно, что его удары отдавались в висках. Генрих не должен был быть здесь. Нет, не сейчас. Не тогда, когда под этим домом прятались люди, которых он ни при каких обстоятельствах не должен увидеть. С улицы донёсся тихий скрип калитки. Я замерла и затаила дыхание. Через несколько секунд послышались размеренные и уверенные шаги по заснеженной дорожке. Они становились всё ближе и ближе, заставляя меня чувствовать себя так, словно времени остаётся всё меньше, когда шаги остановились прямо у входной двери, наступила короткая, удушающая тишина. А в следующую секунду по дому разнёсся уверенный стук. У меня внутри всё оборвалось.