Глава 20. Последний путь по Шарлоттенбургу.

Генрих. Утро началось ещё до рассвета. Последние дни вообще стали похожи друг на друга настолько, что иногда я не сразу понимал, какой сегодня день недели. Подъём в темноте. Быстрый завтрак. Дорога через заснежённый город. Одни и те же лица в трамвае, одни и те же очереди возле магазинов и одни и те же разговоры о войне, которые люди старались вести как можно тише. Берлин менялся. Это было заметно даже в мелочах. Всё чаще попадались заколоченные витрины, всё реже на улицах звучал смех. Женщины дольше стояли возле продуктовых лавок, а мужчины всё чаще смотрели на доски объявлений с новостями с фронта, даже если давно перестали верить хорошим новостям. Я давно привык замечать подобные вещи. Работа приучала, но в последние недели мне всё чаще казалось, что город устал. Не испугался, а именно устал. Будто огромный механизм продолжал исправно работать, хотя каждая его деталь уже давно двигалась через силу. В здании управления царила привычная декабрьская суета, но сегодня в ней чувствовалось что-то новое. Более нервное и тяжёлое. Люди говорили вполголоса, начальство ходило по кабинетам чаще обычного, а на столах скапливалось всё больше папок с пометками «срочно». Я едва успел снять перчатки, когда меня вызвали на короткое совещание. В кабинете уже находились несколько офицеров. На столе лежали карты, списки личного состава и документы с печатями главного управления. Воздух пах бумагой и свежей типографской краской. Начальник выглядел измотанным. За последние недели так выглядели многие. — В ближайшие месяцы ожидается дополнительная переброска кадров, — произнёс он без лишних вступлений. — Часть сотрудников будет направлена на восток. В комнате стало тихо. Все понимали, что означает слово «восток». Фронт, Россия и морозы, о которых теперь говорили даже те, кто раньше предпочитал молчать. — Окончательные списки ещё не утверждены, — продолжил начальник. — Но готовиться следует уже сейчас. Кто-то коротко кивнул, а кто-то отвёл взгляд. Я не почувствовал ничего особенного. Во всяком случае, так мне показалось. Этого момента я ждал давно. Слишком долго сидеть в тылу мне никогда не нравилось. Однако почему-то мысль о скором отъезде уже не вызывала того спокойствия, которое вызывала ещё месяц назад. После совещания началась работа и её было столько, что к полудню я уже перестал замечать время. Весь день превратился в бесконечную череду документов, рапортов и телефонных звонков. Мы сверяли личные дела сотрудников, обновляли регистрационные списки и проверяли отчёты, приходившие из разных районов города. Казалось, что кто-то намеренно пытается уместить недельный объём работы в один день. Несколько раз меня отправляли в архив, потом в канцелярию, потом снова в архив. По пути я успел столкнуться со Стюартом, который нёс сразу три папки и выглядел так, словно не спал двое суток. — Если так пойдёт дальше, нам скоро понадобится отдельный отдел для учёта отчётов, — мрачно заметил он. — Тогда придётся составлять отчёты об учёте отчётов. — Не шути такими вещами. Кто-нибудь услышит и действительно введёт это распоряжение. В другой день я бы прошёл мимо, но почему-то усмехнулся. Стюарт посмотрел на меня с подозрением. — Вот теперь я точно уверен, что происходит что-то странное. — Почему? — Ты смеёшься второй раз за неделю. Я ничего не ответил, впрочем, он был недалёк от истины. Последние дни со мной действительно происходило что-то странное. Я стал чаще отвлекаться и задумываться. Несколько раз ловил себя на том, что смотрю в окно вместо документов. Один раз даже машинально свернул на улицу, по которой раньше никогда не ходил, и понял это только через несколько кварталов. К вечеру перед глазами рябило от печатей, подписей и бесконечных таблиц. Даже Краузе, который обычно находил силы шутить в любых обстоятельствах, выглядел измученным. — Если они добавят нам ещё хоть один отчёт, я сам попрошу отправить меня на фронт, — проворчал он, складывая бумаги в папку. — Осторожнее с желаниями, — заметил Вольф. — Поздно. Я невольно усмехнулся. Это был уже третий раз за день. Когда рабочий день наконец закончился, за окнами уже давно стемнело. Берлин жил в полумраке затемнения. Фонари не горели, снег падал крупными хлопьями, а улицы казались пустыннее, чем ещё год назад. Даже шум города стал другим: более приглушённым и осторожным. Я вышел из здания управления и какое-то время просто стоял на ступенях. Домой идти не хотелось и в бар тоже. Возвращаться к очередной стопке документов тем более. Мимо спешили люди. Кто-то торопился на последний трамвай, кто-то нёс тяжёлые сумки с покупками. Возле газетного киоска двое мужчин негромко читали новости о последних сводках, а пожилая женщина кормила голубей прямо на снегу, будто война существовала где-то очень далеко от неё. Я засунул руки в карманы пальто и медленно пошёл вперёд. В последние дни это вошло в привычку. После работы я всё чаще выбирал длинную дорогу вместо короткой. Бродил по улицам, наблюдал за людьми, заходил в случайные книжные магазины или останавливался возле витрин, даже если ничего не собирался покупать. Раньше я никогда не тратил время на подобные вещи. Я остановился на перекрёстке. Эта мысль появилась неожиданно: пройтись по Шарлоттенбургу. Ничего больше, просто пройти той дорогой, которой я уже несколько раз ходил раньше. Перед возможным отъездом на фронт, чтобы окончательно закрыть эту историю. Я почти сразу понял, что лгу самому себе, но всё равно пошёл. Снег тихо скрипел под сапогами. Дома постепенно становились знакомее. Я узнавал перекрёстки, витрины магазинов и небольшой сквер, где мы когда-то спорили о путешествиях, книгах и странах, в которых никогда не были. От этого становилось только хуже. Гульгозел уехала и я напомнил себе об этом ещё раз. Уехала, вернулась домой в Турцию. Так и должно было быть. Поэтому, когда впереди показалась её улица, я уже собирался просто пройти мимо не останавливаясь, не оглядываясь и больше никогда сюда не возвращаться. Но потом я поднял голову и замер в одном из окон её дома горел свет. Несколько секунд я просто смотрел, наверное, это могли быть арендаторы, соседи, новые жильцы, да кто угодно. Но потом за занавеской мелькнул тонкий, женский силуэт, который до боли знакомый. У меня перехватило дыхание. Этого не может быть. Я сделал шаг ближе, потом ещё один. Силуэт снова появился возле окна и на этот раз отчётливо. В следующую секунду я понял, что не ошибся. Это была Гульгозел. Она стояла у окна собственного дома. Здесь. Несколько секунд я просто смотрел на окно, думая, что мне показалось. Совсем недавно я убеждал себя, что всё закончилось. Что эта история осталась позади. Что мне нужно сосредоточиться на работе, на предстоящей отправке на фронт и на вещах, которые действительно имеют значение. А теперь оказалось, что достаточно одного взгляда на знакомый силуэт, чтобы все эти рассуждения рассыпались в прах. Она не уехала, по какой причине, я не знал, но она осталась, а значит, всё, что я так старательно пытался считать завершённым, вдруг снова стало реальностью. Я направился прямо к её дому. С каждым шагом всё быстрее. Словно боялся, что через минуту силуэт исчезнет, а вместе с ним и сама возможность убедиться, что я не ошибся. Возле двери я остановился, только теперь осознав, что понятия не имею, что собираюсь сказать. Прошло почти две недели. Две недели, в течение которых я был уверен, что больше никогда её не увижу. Две недели, за которые успел несколько раз убедить себя, что это к лучшему. И вот теперь стоял перед её домом посреди зимнего вечера как последний идиот. Я тихо выдохнул. Снег продолжал падать, где-то вдалеке прогремел последний трамвай. Сердце почему-то билось так, словно я снова оказался перед комиссией в академии много лет назад. Это нелепо. Совершенно нелепо. Я офицер. Через несколько недель меня могут отправить на фронт. Мне приходилось участвовать в задержаниях, проводить допросы и принимать решения, от которых зависели чужие судьбы. Но сейчас обычный дверной звонок почему-то казался куда более серьёзным испытанием. Я почти рассмеялся от этой мысли, потом поднял руку и нажал кнопку звонка...