Часть 78

Лиана сидела, обхватив себя руками, у костра, которого всё ещё не было. Тьма казалась плотной, вязкой. Она прислушивалась к каждому звуку — треску ветвей, шороху листвы, далёкому завыванию ветра. Где-то сова ухнула в ночи, и сердце Лианы дрогнуло. Лиана ждала его. Сидела дрожала и немного засыпала. Она сидела, поджав ноги, и старалась не думать. Лишь смотрела на тот тёмный проход между деревьями, куда он ушёл. Иногда ей чудилось, что вот-вот мелькнёт факел гаардцев, что вот-вот они вырвут её из леса обратно, снова кинут в подвал, на камни, на цепи. И сердце сжималось. Пожалуйста, вернись… хоть кто-нибудь… Медленно веки начали опускаться. Голова клонилась, и она почти провалилась в сон, когда вдруг послышался хруст шагов. Она дёрнулась, напряглась, но вскоре увидела в полутьме знакомый силуэт. Юноша возвращался — с охапкой дров в руках, плечо его блестело в лунном свете. На лице — спокойствие. Он выглядел так, будто всё вокруг под контролем. И только тогда, впервые за много лет, Лиана почувствовала безопасность. Он сложил дрова, зажёг костёр — и пламя вспыхнуло мягко, медленно разгораясь. Лиана непроизвольно протянула руки к теплу. Огонь ласкал кожу. После подземелья, после холодных камней, этот жар был почти невыносимо приятным. Она всматривалась в него, как в чудо. — Полагаю, у вас много ко мне вопросов, принцесса, — наконец сказал он, не глядя, подкладывая сухие ветви. — Не то слово, — неловко произнесла Лиана, отводя взгляд и надув губы, глядя в сторону леса. Голос её был тих, почти шелестом. Рейн поставил над костром небольшой вертел. Запах жареного кролика вскоре наполнил поляну. Сначала Лиана старалась не смотреть, но потом этот аромат стал невыносимым. Он щекотал ноздри, напоминал о чём-то таком далёком — детстве, пирах во дворце, где она сидела рядом с отцом и смеялась, ещё не зная, что жизнь может быть такой жестокой. Рот наполнился слюной. Желудок предательски заурчал. Она даже зажала ладонью живот, смутившись. Он заметил это, но ничего не сказал, лишь улыбнулся мягко, по-доброму, и протянул ей половину запечённого кролика. — Меня зовут Рейн Мевар, — произнёс он спокойно. — Сын лорда Фараля Мевара, лорда Сантариса и верховного лорда Южного Террима — самого южного и тёплого региона нашего королевства. Лиана взяла мясо. Оно было горячим, мягким, таяло во рту. Первый кусок вызвал почти шок — желудок, не привыкший к нормальной пище, болезненно сжался, словно от удивления. Но потом… Слёзы сами выступили на глаза. Так вкусно. Так по-человечески. Так живо. Она ела медленно, боясь, что всё исчезнет. Каждый кусок — как дар богини. — Спасибо, — прошептала она, с трудом сдерживая дрожь в голосе. Рейн улыбнулся и продолжил рассказ. — Я был единственным наследником своего отца. Он не чаял во мне души. Учил всему, что знал, и никогда не ругал. Когда ваш отец, король Сизиран, взошёл на престол, отец относился к нему скептически. Думал, что он будет хуже своего отца, Стефана, и что королевство ждёт гибель. Он бросил в огонь сухую ветку, пламя взвилось, осветив его лицо. Лиана не могла отвести взгляд. При свете огня он выглядел почти нереально прекрасно: черты мягкие, глаза серьёзные, спокойные, уверенные. Такой человек будто не должен существовать — слишком прекрасный, слишком чистый для её мира. — Но когда король Сизиран укрепил страну, одолел мятежников и защитил границы, мой отец изменил мнение, — продолжал Рейн. — Он ответил на письмо из столицы. Я помню тот день: мне было шесть. Мы поехали в столицу. Я впервые увидел королевский замок… Голос его стал тише, мягче, будто вспоминал что-то далёкое, тёплое. — Король Сизиран вызвал отца на переговоры, чтобы разрешить разногласия миром. И тогда он предложил ему… — Рейн чуть замялся, отвёл взгляд, — …предложил взамен на лояльность Южного Террима руку своей дочери. Он улыбнулся краешком губ, вспоминая, и опустил глаза. — Поженить свою дочь и его сына. Чтобы породнить великие дома Сантарианов и Меваров. Чтобы навсегда объединить страну. Он посмотрел в огонь. Пламя отражалось в его глазах. — Я помню, как впервые увидел вас, принцесса. Мне было шесть, и я сразу же влюбился по уши. — Он тихо засмеялся, смущённо, — Подслушал разговор отца и короля… и когда услышал о браке, я бегал по замку несколько дней, не в силах остановиться от счастья. Все надо мной смеялись. Его щеки вспыхнули от смущения, и он опустил взгляд. Лиана слушала, будто во сне. Она не ожидала услышать такое. Её дыхание сбилось, взгляд невольно скользнул по его лицу — мягкий овал подбородка, уверенные глаза, этот спокойный, добрый голос. Глядя на него, где-то, в глубине её измученного сердца, мелькнула тихая, почти неуловимая мысль: Я бы, наверное, не была против… Она тут же одёрнула себя, покраснела, опустила глаза и перевела взгляд на костёр. Глупость. Какая же это глупость… Он — благородный, сильный, воспитанный. А она… грязная, сломанная, вся в шрамах. Какая же принцесса теперь из неё? Она не ответила, глядя в огонь, чувствуя, как щеки всё ещё горят. Ночь была удивительно тиха. Та тишина, которая не пугала — а будто исцеляла. Всё вокруг спало: лес дышал ровно, глубоко, мягко шумела листва где-то вверху, а редкие порывы ветра доносили до них запах сырой земли и хвои. Луна стояла высоко — белая, холодная, как меч, и её свет серебрил всё вокруг: ветви, траву, лицо Лианы. Костёр потрескивал — ровно, спокойно, словно сердце, которое наконец-то перестало рваться из груди. Пламя мягко колыхалось, отбрасывая на землю и стволы деревьев длинные колышущиеся тени. Воздух был свежим и прозрачным, и даже звуки костра звучали как-то ласково. Он молчал несколько секунд, будто собираясь с мыслями, а Лиана допивала воду из деревянной кружки. Она сидела чуть скрючившись, завернувшись в плащ, и впервые за долгие годы чувствовала, как к ней возвращается чувство… живости. Он продолжил говорить негромко, и голос его будто растворялся в ночи: — Мне было шесть лет, когда пришли гаардцы. Лиана подняла на него взгляд. В пламени его глаза блеснули на миг — и в них мелькнула боль. Она уже почти доела свою половинку кролика, оставив крохотный кусочек, хотя внутри всё сжималось от голода. Хотелось ещё. Но она постеснялась сказать. Это и так был самый живой, самый настоящий её ужин за все эти годы. — Они ворвались в наш замок на второй день, — продолжил он, чуть потупив взгляд. — Я помню, как небо было чёрным от дыма. Мы с матерью спрятались в подземелье, но стража прорвалась. Мою мать схватили, а отца… повесили у всех на глазах. Потому что он отказался сдаться. Пламя дрогнуло. Тихо треснула ветка. Лиана слушала, не мигая. — Я помню тот день лучше всего, — тихо сказал Рейн. — Я видел, как его тело качалось на ветру, а вокруг горел наш сад. Всё, что было домом, всё, что было жизнью — исчезло за одно утро. Он провёл ладонью по лицу, словно стирая воспоминания. — Один из оруженосцев отца, верный человек, вытащил меня из замка. Мы бежали в сторону моря и добрались до портового города. Оттуда — на корабле, в королевства чародеев, на соседнем материке. Я был слишком мал, чтобы понимать, куда мы плывём. Лишь помню, как ревел шторм и как пахла соль. Он на миг замолчал. Лиана молчала вместе с ним. Где-то вдали, глубоко в лесу, ухнула сова. — Но он погиб, — продолжил Рейн, — на третий день. На дороге. Его убили грабители. Меня тогда не тронули — думали, я беспризорник, нищий ребёнок. Он чуть усмехнулся, но без радости. — Так, впрочем, и было. С тех пор я остался один. Лиана сжала пальцы, глядя в костёр. Она знала, каково это — остаться одной. Без отца. Без защиты. Без надежды. И всё-таки жить. — Я попрошайничал, — продолжал он, глядя на пламя, словно рассказывал не о себе. — Воровал. Спал на улицах. Иногда находил приют у странников, но ненадолго. Путешествовал по Скиралу, Скверну, Креносу… — он улыбнулся уголком губ, — удивительные места. Чародейские королевства, где всё живёт магией. Я видел людей, что заговаривают ветер. Камни, которые поют. Воду, которая лечит раны. Всё это было… как сказка. И всё же я тогда был ничем. Лишь грязным мальчишкой в рваной рубахе, с мечтой не умереть с голоду. Пламя качнулось, отразившись в её глазах. Он говорил спокойно, но за каждым словом слышалась боль прожитых лет. — А потом… — он вздохнул, — в один день я своровал хлеб на рынке. Это был самый глупый поступок в моей жизни. Хозяин был чародей. Меня поймали. Хотели приговорить к магическому проклятию — заклятью, что лишает человека воли и обращает в слугу. Магическое проклятие — страшная участь. Душа умирает, тело живёт. Хуже смерти. — Но за меня заступился один человек, — продолжил Рейн, чуть улыбнувшись. — Магистр Сигизмунд. Великий чародей, наставник многих, мудрейший человек. Он… сказал, что видит во мне не вора, а ученика. И взял к себе. Он замолчал, и в его голосе зазвучала тихая благодарность. — У него погиб сын — при неудачной тренировке заклинаний. Я… заменил ему его. Он стал мне отцом. Учителем. Он учил меня всему: искусству боя, грамоте, чтению древних текстов. Я читал свитки на языках, которых никто не помнил. Я учился умиротворению, слушать шёпот ветра, управлять собой. Лиана смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то шевелится — мягкое, тёплое, то самое чувство, что рождается из сострадания и нежности одновременно. Она видела перед собой не просто юношу. Не просто спасителя. А человека, прожившего боль — не меньшую, чем её собственная. Он замолчал. Костёр потрескивал. Лиана долго сидела, не говоря ни слова. Смотрела в пламя, а мысли текли, как ручьи подо льдом. Слова застряли в горле. Лес вокруг них дышал покоем. Луна мягко проливала свой серебряный свет сквозь густые ветви вековых дубов, освещая поляну, где тихо потрескивал костёр. Воздух был холоден, но чист — напоённый ароматом хвои, влажной земли и дыма. Где-то вдали перекликались ночные птицы, а ручей за холмом тихо журчал, будто колыбельная для усталых путников. Мир словно замер, укутанный в мягкое одеяло тишины, и только огонь шептал, подбрасывая редкие искры в темноту. Лиана сидела, укутавшись в простую серую накидку, что Рейн оставил ей, и ощущала, как к ней медленно возвращается жизнь. Её раны, перевязанные крепкой, но заботливой рукой, больше не ныли так сильно. Горячее мясо кролика согрело изнутри, и она даже позволила себе тихо вздохнуть от облегчения. Каждый кусочек был как чудо — вкусный, настоящий, живой. Впервые за много лет она ела не объедки из миски, не заплесневелый хлеб, а еду, приготовленную с заботой. — Но одному он не мог меня обучить — магии, — начал он после короткой паузы, бросив в костёр ветку, которая мгновенно вспыхнула. Лиана подняла глаза. Тихий, спокойный голос Рейна наполнял ночь особенным теплом. — Организм ластерианцев, также как и гаардцев, не приспособлен к ней, — продолжил он. — Слишком слаб для этого. В отличие от жителей магических королевств. Из-за этого нас называют недоразвитыми. У нас это выходит слабо, ненадёжно, опасно даже… Но я продолжал. Я упорствовал. Я тренировался днями и ночами, пока тело не начинало дрожать, пока глаза не темнели от усталости. И всё же… у меня получилось. Он замолчал, глядя в огонь, будто видя перед собой те далекие дни. — Но Сигизмунд сказал мне, что я смогу использовать магию только однажды. Всего один раз в жизни, — в его голосе прозвучала горечь. — Одно заклинание, один выбор. И оно лишит меня всех сил. Лиана затаила дыхание. Она слушала, не отрывая взгляда, чувствуя, как его слова ложатся в самую глубину души. — Я мог бы наколдовать себе богатства, земли, жизнь в достатке… — тихо продолжал он. — Но однажды в таверне, где я выполнял поручение Сигизмунда подслушать влиятельного вельможу, я услышал одного гаардского солдата. Пьяного, глупого, болтающего лишнее. Он сказал, что принцесса Ластерианская жива. Что она сошла с ума, но её держат при жизни ради их гнусных забав. Лиана вздрогнула. Костёр вспыхнул сильнее, будто откликнулся на её внутренний жар. В груди защемило. Воспоминания, от которых она бежала, пронзили её с новой силой — шепоты, удары, смех, унижения… Она опустила взгляд, чтобы не встретиться с ним глазами. — Я не поверил, — тихо сказал Рейн, глядя на огонь. — Но если даже малейшая часть этого была правдой, я знал, что должен проверить. И тогда я понял, на что потрачу свою единственную магию. На то, что мне намного ценнее. Он поднял глаза на Лиану, и в его взгляде не было жалости — только решимость и тепло. — Я использовал её, чтобы вытащить вас. Чтобы вывести вас оттуда живой. Сердце Лианы защемило. В груди всё стало мягким, будто тёплая волна прошла по телу. Он пожертвовал своей единственной возможностью прикоснуться к чуду — ради неё. Ради чужой судьбы. Ради девушки, которая долгие годы не чувствовала себя даже человеком. Он слегка наклонился вперёд. — Моя принцесса, — сказал он с мягкой виной, — я искренне раскаиваюсь в том, что из-за меня вам пришлось пережить гнев тех нелюдей при побеге. Но иначе нельзя было. И я готов понести любое наказание как только выведу вас. Лиана подняла на него глаза. В лунном свете его лицо казалось почти нереальным — усталым, но таким прекрасным, будто выточенным из света и тени. Она видела, как в уголках его глаз скрыта боль и ответственность, и в ту секунду ей показалось, что весь этот человек соткан из благородства и тихой силы. Она слабо улыбнулась, качнув головой. — Они делали такое со мной почти каждый день, — тихо ответила она. — Ты не виноват, Рейн. Я тебе жизнью обязана. Он хотел что-то сказать, но остановился. Между ними воцарилась тишина — мягкая, теплая, как прикосновение ветра. Костёр потрескивал, ночь дышала ровно. Лиана почувствовала, как в груди впервые за много лет стало по-настоящему спокойно. Она не думала больше о страхе, ни о боли. Рейн замолчал на мгновение. Ветер мягко прошелся по поляне, заставив языки пламени на костре колыхнуться, будто они тоже слушали. Его лицо подсвечивалось то светом, то тенью, и голос звучал почти шепотом — низкий, спокойный, с тем оттенком усталости, который бывает у человека, пережившего слишком многое, но не утратившего человечность. — В столицу попасть было… не просто. Он бросил в пламя ветку, и огонь тихо затрещал. — После того разговора в борделе я сразу же понял — если это правда, то времени у меня мало. Ластерианская принцесса, живая и в руках гаардцев… я не мог просто сидеть. Но столица… столица сейчас при гаардцах — это не просто город. Это крепость, выстроенная на крови, окружённая траншеями и безумными укреплениями. Даже ворона туда не пускают без разрешения. Лиана слушала, чуть склонив голову. Голос его был спокойным, но в нем ощущалась скрытая буря — как в человеке, который рассказывает не просто о пути, а о муке, что прожил заново. — Я знал, что если попытаюсь пройти обычным способом — меня убьют у ворот. Поэтому я направился в северные болота. Там, где, по слухам, земля сама пожирает людей. — Он усмехнулся, но в этой усмешке не было радости. — Болота старого мира… места, куда даже гаардцы не сунутся. — И вот, в одну из ночей, я услышал ваш крик, — сказал он, и его голос впервые дрогнул. — Такой… отчаянный, будто из самой бездны. Я понял, что это вы. В ту ночь я почти погиб, когда пробирался через охрану. Но когда я увидел вас в цепях, когда понял, что вы живы… — Он на мгновение опустил взгляд, и в его глазах мелькнула боль. — Я понял, что всё было не зря. Я и использовал ту самую магию, что копил всю жизнь, чтобы нейтрализовать весь гарнизон замка и вывести вас оттуда. Она молчала. В груди у неё всё сжалось — от чего-то похожего на нежность и тоску одновременно. — Ты всё это сделал… ради меня? — едва слышно спросила она, и голос её дрогнул. Эти слова упали между ними, как тихий удар сердца. Лиана почувствовала, как внутри всё будто затеплело, как лёгкий жар прошёл по коже. Она не знала, что ответить. Никто, никогда — ни один человек за все эти годы — не говорил ей ничего подобного. Она тихо улыбнулась, опустив взгляд, и просто произнесла: — Спасибо… Рейн чуть заметно кивнул. Он больше ничего не добавил. Только смотрел, как пламя играет на её лице — усталом, но таком чистом. Лиана всё ещё сидела, но веки её начали медленно опускаться. Голос Рейна становился для неё как колыбельная, как тихое биение жизни рядом. Впервые за долгие годы она позволила себе расслабиться. Её голова чуть наклонилась, плечи опустились, дыхание стало ровным. Рейн заметил, как она борется со сном, как глаза её всё ещё пытаются смотреть на пламя, но уже скользят в сторону, теряя фокус. — Спите, принцесса, — тихо сказал он, почти шепотом, чтобы не спугнуть. — Теперь вы в безопасности. Она едва слышно что-то пробормотала, возможно, его имя, и окончательно утонула в сне. Лицо её стало спокойным, нежным — будто стерлись все следы страдания. На губах застыла лёгкая, почти детская улыбка. Он тихо поднялся, подошёл ближе, снял с себя плащ и укрыл её. Пальцы коснулись её плеча — лёгкое прикосновение, полное нежности и невысказанного обещания. Потом он вернулся к костру, взял ветку и аккуратно притушил огонь, оставив лишь лёгкое свечение углей. Ночь снова погрузилась в тишину. Где-то вдали перекликнулись совы, ветер шевелил листья, и всё вокруг будто благословляло этот покой.