Часть 139

Пятнадцатый день штурма не наступил — он словно вытек из предыдущего, смешавшись с ним в одну бесконечную, липкую от крови и усталости реальность, где время перестало быть чем-то чётким и измеримым, а превратилось в тяжёлую вязкую массу, через которую приходилось буквально продираться, и Орлеан уже давно перестал быть городом в привычном смысле этого слова, став огромным, израненным полем битвы, где каждый дом был крепостью, каждая улица — фронтом, а каждый человек — либо солдатом, либо жертвой. К этому дню ластерианцы уже держали больше половины города, но это не принесло облегчения, потому что чем глубже они продвигались, тем яростнее становилось сопротивление, словно гаардцы, загнанные в оставшиеся кварталы, сжимались в тугой узел, в котором не оставалось места ни для страха, ни для отступления, только для отчаянной, почти безумной решимости стоять до конца, и Влад, глядя на это, понимал, что именно сейчас решается всё, что именно здесь, в этих последних улицах, война либо окончательно переломится, либо снова затянется на годы. Солдаты больше не жили — они существовали между боями. Сон стал роскошью, почти мифом, и если кому-то удавалось закрыть глаза хотя бы на несколько минут, он падал там, где стоял — у стены, в углу разрушенной комнаты, прямо на холодной земле, среди тел и обломков, не раздеваясь, не снимая доспехов, потому что никто не знал, не придётся ли в следующую секунду снова вскакивать и хвататься за меч, и этот сон не приносил отдыха, он был тяжёлым, рваным, наполненным криками, вспышками воспоминаний, лицами тех, кого уже нет, и каждый, просыпаясь, на мгновение не понимал, где он — во сне или в аду, который стал его реальностью. Влад тоже почти не спал. Иногда, когда его тело уже отказывалось подчиняться, он садился, прислоняясь к стене, закрывал глаза, и это было одновременно спасением и пыткой, потому что каждое такое воспоминание напоминало ему, за что он сражается — и что он уже потерял. Но долго он не мог позволить себе оставаться там. Реальность возвращалась слишком быстро. — Подъём! Они идут! — раздавался крик, и он открывал глаза, уже хватаясь за меч, будто и не спал вовсе, будто эти несколько часов были лишь короткой передышкой перед новой волной боли. Бои стали ещё ближе. Ещё грязнее. Ещё жестче. Если в первые дни они ещё пытались держать строй, сохранять порядок, то теперь всё превратилось в хаотичные, но при этом страшно эффективные столкновения, где каждый знал своё дело, но действовал по ситуации, по инстинкту, по выработанной за эти дни звериной чуткости, позволяющей выжить там, где ошибка стоила жизни. Они двигались квартал за кварталом. Иногда — дом за домом. Иногда — комната за комнатой. Дверь выбивается плечом, и сразу же — удар, крик, кровь, короткая схватка, после которой остаётся только тишина и тяжёлое дыхание выживших. Лестницы становились настоящими мясорубками, где те, кто поднимался, почти всегда платили за это жизнями, а те, кто оборонялся, понимали, что если враг всё же прорвётся, отступать им уже будет некуда. И всё же… Они продвигались. Медленно, мучительно, но неумолимо. И вот в какой-то момент, в один из этих бесконечных дней, который ничем не отличался от других, произошло нечто, что сначала никто даже не осознал. Гаардцы начали отступать. Не резко, не панически — сначала это было почти незаметно, как лёгкое колебание линии, как шаг назад там, где раньше стояли до последнего, как тень сомнения, пробежавшая по их действиям. Но Влад это почувствовал. Он стоял на перекрёстке, тяжело дыша, с окровавленным мечом в руке, и смотрел, как его люди, едва держась на ногах, снова идут вперёд — и как гаардцы… пятятся. — Они ломаются… — прошептал кто-то рядом, не веря собственным словам. И в этот момент, словно по невидимому сигналу, это стало очевидно для всех. Гаардцы больше не шли в контратаки с той же яростью. Они начинали сдавать позиции. Они начали отступать к центру, к замку, к последнему рубежу. И тогда в ластерианцах что-то изменилось. Усталость никуда не исчезла. Боль никуда не делась. Но поверх всего этого, сквозь это, как свет сквозь трещины, прорвалось нечто новое. Ярость, но уже не отчаянная, а победная. Надежда, но уже не робкая, а почти осязаемая. — Вперёд! — крикнул Ромул, и его голос был хриплым, сорванным, но в нём звучала такая сила, что люди, казалось, находили в себе новые силы, поднимались, шли, бежали, несмотря ни на что. И они рванули. Улица за улицей. Дом за домом. Выбивая врага, не давая ему закрепиться, не давая перевести дыхание. Город гремел. Горел. Кричал. Но теперь в этом грохоте появилась новая нота. Нота конца. И Влад, стоя среди этого ада, среди своих людей, среди крови и дыма, вдруг ясно понял, что они действительно дошли до того момента, о котором он боялся даже мечтать. Перелом произошёл. И теперь, как бы ни был страшен последний бой, как бы ни сопротивлялся враг, исход уже начал склоняться в их сторону. И это осознание было почти страшнее самой битвы, потому что после стольких лет борьбы, после стольких потерь, после стольких ночей без надежды… Победа вдруг стала реальной.