Часть 140

Двадцать первый день штурма вырвался из предыдущих дней, как последний, изломанный вдох умирающего, и когда армия Влада, истощённая, почерневшая от копоти, пропитанная кровью и потом, наконец вышла к королевскому замку, к самому сердцу Орлеана, к тому месту, где когда-то билось его прошлое, его счастье, его жизнь, сам воздух словно изменился, стал тяжелее, гуще, как будто город, пережив всё это, затаил дыхание перед последним ударом. Замок стоял. Израненный, почерневший от дыма, с обрушенными башнями и зияющими ранами в стенах, но всё ещё стоял, как упрямый, израненный великан, который отказывается падать, даже когда силы уже покидают его, и Влад, увидев его, остановился так резко, что его конь нервно всхрапнул, почувствовав напряжение, которое прошило тело хозяина. И в этот момент всё исчезло. Шум армии. Крики. Лязг металла. Всё это отступило, словно его вырвали из настоящего и бросили обратно в прошлое, туда, где не было дыма, где стены были чистыми, где окна сияли светом, где по двору разносился смех, где Айрин шла ему навстречу, где его сын бежал по камням, ещё слишком маленький, чтобы понимать, что такое война. — …Сизиран? Кто-то сказал это тогда, в той жизни. И он почти услышал это снова. Его дыхание сбилось. Грудь сжало так, будто невидимая рука схватила его за сердце и начала медленно, мучительно сжимать, не давая вдохнуть, и он схватился за доспех, за грудь, как будто это могло помочь, как будто можно было удержать внутри себя то, что рвалось наружу. Он видел. Всё. Тот день. Огонь, поднимающийся к небу, словно само небо разрывалось от боли. Крики. Запах горящего дерева, плоти, жизни. Айрин. Её лицо, искажённое страхом и болью, её руки, тянущиеся к нему, когда он уже не мог дотянуться. Эйгон. Маленький. Слишком маленький, чтобы умереть так. И это всё накрыло его так резко, так беспощадно, что он не выдержал. Он согнулся в седле, хватая воздух, которого не было, и его пальцы вцепились в поводья так, что костяшки побелели, и на мгновение он перестал быть королём, перестал быть воином — он снова стал тем человеком, который потерял всё в один день и так и не смог с этим смириться. — Мой король… — голос рядом, тревожный, живой, вытащил его обратно. Он моргнул. Реальность вернулась рывком, как холодная вода. Перед ним снова был замок. Но теперь он видел его иначе. Не как дом. Как цель. Как последний рубеж. Как место, где всё должно закончиться. Он глубоко вдохнул, тяжело, с болью, словно заново учился дышать, и медленно выпрямился, и в его глазах, ещё мгновение назад затуманенных прошлым, снова загорелось настоящее — холодное, жёсткое, неумолимое. — Тринадцать лет… — прошептал он, почти беззвучно, но в этих словах было столько всего, что их хватило бы на целую жизнь. Тринадцать лет боли. Тринадцать лет войны. Тринадцать лет пути к этому моменту. И теперь он был здесь. Он смотрел на замок, и больше не видел в нём только воспоминания. Он видел врага. Он видел цель. Он видел конец. Позади него армия собиралась. Измотанные, но не сломленные, солдаты занимали позиции, выстраивались, готовились, и даже в их усталости чувствовалось напряжение, как натянутая до предела тетива, готовая вот-вот сорваться. Геймлор стоял чуть в стороне, обсуждая что-то с командирами, указывая на стены, на башни, на уцелевшие укрепления, и его голос, спокойный и чёткий, прорезал воздух, как нож. — Северная стена ослаблена, но там ожидают штурм, — говорил он, и его пальцы двигались по карте, как по живому телу, находя слабые места. — Основной удар — с запада, ложная атака — с востока, мы заставим их распылить силы, а затем ударим там, где они не ждут. — Подкопы? — спросил один из офицеров. — Уже ведутся, — коротко ответил Геймлор. — Но времени мало. Мы не можем затягивать. Влад слушал. И не просто слушал — впитывал каждое слово, каждую деталь, потому что понимал, что этот штурм станет последним, что здесь решится всё, и ошибки здесь не прощаются. Он спешился медленно, будто каждый шаг давался ему с усилием, и подошёл ближе, его взгляд скользнул по карте, по линиям, по отметкам, но в глубине он всё ещё видел стены не такими, какими они были сейчас, а такими, какими они были тогда. — Мы не будем брать его долго, — сказал он наконец, и его голос был тихим, но в нём звучала такая твёрдость, что все вокруг замолчали. — Мы возьмём его быстро. Мы не дадим им снова превратить это в затяжную бойню как весь прошедший месяц. Он поднял взгляд на замок. И в этом взгляде было всё. Боль. Гнев. Память. И нечто новое. Освобождение. — Завтра, — произнёс он, и это слово прозвучало как приговор. — Завтра мы вернём себе наш дом. Вокруг зашевелились. Командиры начали отдавать приказы, солдаты готовили лестницы, тараны, щиты, лучники проверяли тетивы, и весь лагерь наполнился глухим, напряжённым движением, как перед грозой, когда воздух становится тяжёлым, и каждый чувствует, что вот-вот ударит молния. А Влад стоял. Смотрел на замок. И внутри него всё ещё бушевал тот самый день, та самая боль, но теперь он не отступал от неё. Он шёл ей навстречу. Потому что только пройдя через это место снова, только пройдя через этот ад до конца, он мог наконец закрыть ту рану, которая не давала ему жить все эти годы. И когда солнце начало медленно опускаться за разрушенные башни Орлеана, окрашивая их в кроваво-красный цвет, Влад тихо, почти шёпотом, произнёс: — Я вернулся. И в этот раз он пришёл не бежать. Он пришёл закончить это.