Часть 147

Они въезжали в замок медленно, почти торжественно, но эта торжественность была не холодной и надменной, а живой, дышащей, наполненной голосами, смехом, криками, звоном металла и треском факелов, потому что весь двор Тенетрия — нет, уже не Тенетрия, а ее дома — был заполнен людьми, солдатами, командирами, ранеными, слугами, и каждый из них, словно не веря до конца в произошедшее, кричал, смеялся, поднимал оружие к небу, обнимал товарищей, падал на колени и целовал землю, потому что это была не просто победа, это было возвращение, это было освобождение, это было окончание долгого, изматывающего, почти безнадежного пути длиной в тринадцать лет. Знамя Сантаринов развевалось над башнями, яркое, живое, родное, и ветер играл с ним так, словно сам мир радовался вместе с ними, словно сама судьба наконец-то повернулась к ним лицом, и в этом ветре, в этом шуме, в этом хаосе ликования было что-то такое, от чего у любого другого человека сердце бы разрывалось от счастья, от облегчения, от гордости. Но Лиана не чувствовала этого так, как чувствовали остальные. Она ехала рядом с Рейном, и ее взгляд скользил по двору, по лицам людей, по стенам, по камням, и все это казалось ей одновременно знакомым и чужим, как будто она смотрела на сон, который когда-то уже видела, но в другой жизни, в другом мире, в другом теле. — Твой отец ждет тебя, Лиана, — тихо сказал Рейн, наклоняясь к ней, чтобы его голос не утонул в общем гуле, — все закончилось… их больше нет. Она услышала его слова, поняла их смысл, но внутри у нее ничего не откликнулось так, как должно было, потому что вместо облегчения, вместо радости, вместо покоя внутри нее поднималось что-то другое — тяжелое, липкое, холодное, как тень, как память, как страх, который не уходил, даже когда опасность уже исчезла. Лошадь сделала еще несколько шагов вперед, и вдруг — Лиана резко вздрогнула. Настолько резко, что едва не потеряла равновесие, и из ее груди вырвался короткий, почти сдавленный вскрик, который она сама не успела осознать. Потому что она увидела конюшни. Те самые. Они стояли справа, такие же, как и раньше, почти не изменившиеся, разве что теперь на их стенах были следы боя, копоти, крови, но в остальном… в остальном это было то самое место, где она проводила дни, недели, месяцы, годы, согнувшись, с тряпкой в руках, с ведром, с болью в спине, с грязью под ногтями, с криками над головой. И память ударила. Она увидела себя — маленькую, изможденную, в грязной одежде, с растрепанными волосами, с руками, покрытыми ссадинами, и услышала голос: «Быстрее, свинья, или я тебя сам туда загоню!» И смех. Грубый, мерзкий, чужой смех. — Лиана… — голос Рейна стал напряженнее, он сразу заметил, как она изменилась, как ее дыхание сбилось, как пальцы сжались сильнее. Но она уже не слышала его. Она смотрела на конюшни, и мир вокруг словно начал расплываться, словно краски стали тускнеть, звуки — глохнуть, и вместо ликования она слышала только эхо прошлого, только шаги, только удары, только команды. Лошадь двигалась дальше. И вот — слева. Вход в уборную. Тот самый. Она снова дернулась, уже сильнее, и в этот раз не сдержалась — тихий, почти болезненный звук вырвался из ее горла, и она закрыла глаза на секунду, но это не помогло, потому что за закрытыми глазами было еще хуже. Она снова была там. С ведром. С грязью. С холодной водой. С насмешками. «Королева туалетов…» Она открыла глаза резко, почти в панике, словно вынырнула из воды, и огляделась, пытаясь зацепиться за реальность, за настоящее, за что-то, что скажет ей: это закончилось, это в прошлом, это больше не происходит. Наконец Рейн нежно держа за руку помог Лиане слезть с лошади, ее колени все еще дрожали, а лёгкие не могли набрать воздуха полностью. Они зашли внутрь. И теперь перед ней начали открываться коридоры. Длинные. Каменные. Холодные. Те самые коридоры, по которым она бегала босиком, стараясь не шуметь, стараясь не попадаться на глаза, стараясь быть невидимой, потому что быть замеченной означало боль. Каждую секунду ей казалось, что сейчас из-за угла снова внезапно выскочит группа гаардцев, которые с насмешкой заставят ее драить туалет. Она не могла поверить, что их нет. Цеплялась глазами за каждый угол, ожидая засады. Такого не бывает, чтоб дьяволы во плоти так внезапно исчезали. Ее дыхание участилось. Глаза метались. И вдруг — на развилке. Она даже не поняла, как это произошло. Её тело просто… повернуло. Она сместилась вправо, и повернула туда, не думая, не осознавая, не контролируя, словно кто-то внутри нее, глубже, чем разум, глубже, чем страх, просто знал дорогу. Дорогу туда. В ту самую сторону. Где была кладовка. Где она спала. Где она жила. Где она существовала. И она шла туда. Автоматически. Как будто возвращалась домой. Но не в тот дом, который должен был быть ее. А в тот, который стал ее клеткой. — Лиана, — вдруг раздался голос Рейна, уже ближе, уже настойчивее, и в следующую секунду он схватил ее за руку, удерживая, останавливая, вырывая из этого странного, страшного движения, — Лиана… подожди. Она словно очнулась. Резко. Как от удара. И повернулась к нему, и в ее глазах было непонимание, было замешательство, было что-то сломанное, растерянное. — Путь до главных королевских покоев совсем в другой стороне, — мягко, но твердо сказал он с улыбкой, не отпуская ее руку. И в этот момент — что-то внутри нее треснуло. Потому что его слова столкнулись с тем, что она только что сделала. С тем, что ее тело знало лучше, чем ее разум. С тем, что ее ноги сами повели ее туда, где она жила как пленница. И это было… страшно. Очень страшно. Перед глазами поплыл туман. Настоящий. Не образный. Реальный. Края мира начали размываться, лица — исчезать, звуки — уходить куда-то вдаль, и она почувствовала, как теряет опору, как реальность ускользает, как прошлое и настоящее смешиваются в один кошмар, из которого невозможно выбраться. — Я… — она попыталась что-то сказать, но голос ее был слабым, чужим, — я… я не… Она не закончила. Потому что не могла. Потому что в этот момент она не знала, где она. Не знала, кто она. Не знала, закончился ли этот ад или он просто принял другую форму. Она смотрела на коридор, куда только что повернула, и видела не просто камень. Она видела дверь. Скрипучую. Темную. Маленькую. Кладовку. Солому на полу. Холод. Одиночество. И себя. Свернувшуюся в углу. Тихо плачущую. — Лиана… — Рейн был уже совсем рядом, его голос стал тише, глубже, почти шепотом, и он осторожно сжал ее руку сильнее, возвращая ее в этот момент, в это место, в это «сейчас», — ты здесь… слышишь меня… это не то место… это уже не то… Она моргнул. Один раз. Второй. И туман начал чуть-чуть рассеиваться. Но страх никуда не делся. Он просто стал тише. Глубже. Как шрам, который больше не кровоточит, но все еще болит при каждом прикосновении. И она медленно, очень медленно отвернулась от того коридора. От того пути. От той жизни. Но внутри она знала, что этот замок… все еще держит ее. Они продолжили путь, и каждый следующий шаг, каждый поворот, каждая новая лестница становились для Лианы не просто движением вперед по замку, а словно погружением глубже в саму себя, в свою память, в те слои прошлого, которые она так долго пыталась либо забыть, либо пережить, либо хотя бы отодвинуть подальше, чтобы они не дышали ей в затылок, не касались ее сердца своими холодными пальцами, но теперь, когда она снова шла по этим коридорам, когда стены, потолки, арки и ступени узнавали ее, как узнают человека, давно покинувшего дом, но навсегда оставшегося частью его, все это поднималось внутри нее с новой силой, мощной, неумолимой, почти невыносимой. Они поднимались выше, и с каждым уровнем воздух становился чище, светлее, и если внизу еще чувствовалась кровь, гарь и тяжелое дыхание войны, то здесь, выше, было иначе — здесь пахло камнем, старым деревом, воском, здесь были окна, через которые проникал дневной свет, мягкий, почти нежный, и именно этот свет делал происходящее еще болезненнее, потому что он освещал не ужас, не страдание, а то, что когда-то было жизнью. Лиана шла рядом с Рейном, но уже почти не чувствовала его руки, не потому что он ее отпустил, а потому что ее сознание снова начало уходить куда-то внутрь, туда, где воспоминания были не картинками, а реальностью, не прошлым, а чем-то, что происходило прямо сейчас. И вдруг — она замедлилась. Почти остановилась. Потому что увидела. Слева, за одной из арок, открывался небольшой внутренний дворик, окруженный галереями, и этот дворик… он был другим. Он был светлым. Теплым. Живым. И именно поэтому он ударил по ней сильнее всего. Потому что это было место не боли. Это было место счастья. Она шагнула ближе, почти неосознанно, и ее взгляд зацепился за каменную скамью у стены, за старое дерево, ветви которого тянулись вверх, за небольшую площадку, где когда-то… И в следующий миг она уже не видела дворик таким, каким он был сейчас. Она видела его таким, каким он был тогда. Солнце ярче. Трава зеленее. Смех звонче. И себя. Маленькую. Светлую. Счастливую. Она бежала. Смеялась. Поворачивалась назад. — Догони меня! — кричала она, и голос ее был звонким, живым, настоящим. И за ней бежал Эйгон. Ее брат. Ее маленький брат. С растрепанными волосами, с улыбкой, полной жизни, полной детской беспечности, и он смеялся, смеялся так, как смеются только дети, которые еще не знают, что мир может быть жестоким. — Я тебя догоню! — кричал он, и почти спотыкался, но все равно бежал, упрямо, весело. И где-то сбоку стояла няня, строгая, но добрая, и звала их: — Хватит бегать, дети, пора внутрь! Лиана остановилась. В настоящем. Но слезы уже текли. Тихо. Беззвучно. Потому что это было хуже, чем боль. Это было воспоминание о том, что она потеряла. Она стояла, глядя на дворик, и губы ее дрожали, и дыхание сбилось, и она не могла отвести взгляд, потому что в этом место она была счастлива, а теперь это счастье казалось таким далеким, таким недостижимым, таким… уничтоженным. — Лиана… — голос Рейна был рядом, тихий, осторожный, и он шагнул к ней, но не сразу коснулся, словно чувствовал, что этот момент слишком хрупкий, слишком важный. Она не ответила. Только прошептала, почти неслышно: — Мы… играли здесь… И голос ее сломался. Она закрыла глаза на мгновение, но это не помогло, потому что образы не исчезали, они лишь становились ярче, сильнее, болезненнее, словно призраки прошлого шли за ней, не отпуская, не давая забыть ни одной детали, ни одного звука, ни одного чувства. — Он смеялся… — прошептала она, и в этих словах была такая нежность, такая боль, что даже воздух вокруг, казалось, стал тяжелее, — он всегда смеялся… Рейн подошел ближе и осторожно положил руку ей на плечо, и это прикосновение было якорем, возвращающим ее обратно, но даже оно не могло полностью отогнать то, что происходило внутри нее. Она открыла глаза. Дворик снова стал пустым. Тихим. Холодным. Как и весь этот замок. Как и ее воспоминания. Они пошли дальше. Медленно. И теперь каждый шаг был еще тяжелее, потому что если раньше ее преследовал страх, то теперь к нему добавилась тоска, глубокая, тянущая, почти невыносимая тоска по тому, что уже никогда не вернется. Они проходили мимо залов, мимо коридоров, мимо дверей, и Лиана узнавала все. Каждый поворот. Каждую арку. Каждую ступеньку. И это узнавание было как нож, потому что она видела не только то, что было, но и то, что осталось. Потому что при гаардцах здесь почти ничего не изменилось. Все было… застывшим. Как будто время остановилось в тот день, когда ее жизнь разрушилась. Как будто замок сам не смог пережить то, что здесь произошло. И в этом застывшем времени она снова была и ребенком, и пленницей, и той, кем стала сейчас, и все это смешивалось, переплеталось, давило, ломало, заставляло ее теряться между «тогда» и «сейчас». Они подошли к последней лестнице. Широкой. Ведущей наверх. К королевским покоям. И здесь Лиана остановилась. Потому что это было… Слишком. Слишком много. Слишком близко. Она смотрела вверх, на двери, которые были видны уже отсюда, тяжелые, массивные, знакомые до боли, и сердце ее билось так, словно хотело вырваться из груди. Там. За этими дверями. Был ее отец. Которого она считала мертвым. Которого она потеряла. Которого она снова обрела. И одновременно — там было все, что она потеряла. Все, что было разрушено. Все, что больше никогда не станет прежним. Она сделала шаг. И остановилась. Слезы снова потекли. Но теперь в них было все — страх, боль, любовь, тоска, надежда, и что-то еще, что она не могла назвать. Она повернулась к Рейну. На мгновение. И в ее взгляде был вопрос. Немой. Глубокий. Почти детский. Он понял. Кивнул. — Я рядом, — тихо сказал он. И этого было достаточно. Она повернулась обратно. И медленно, дрожащими шагами, начала подниматься к дверям, за которыми ее ждала не просто встреча. А столкновение со всей своей жизнью.