Часть 146

Они подъезжали к замку медленно, почти мучительно медленно, словно сама дорога, изрытая копытами, залитая засохшей и еще влажной кровью, пропитанная гарью и тяжелым запахом сожженного дерева и человеческой плоти, тянула время, оттягивая тот миг, которого Лиана боялась больше всего на свете, боялась не как воины боятся смерти, а как ребенок боится снова оказаться в темной комнате, где когда-то его ломали, унижали и лишали самого права быть человеком. Перед ними возвышался замок — тот самый, который когда-то был ее домом, ее миром, ее детством, ее смехом, ее бегом по коридорам, ее тихими вечерами у камина рядом с отцом и матерью, а затем стал клеткой, стал адом, стал местом, где каждый камень, каждая ступенька, каждая дверь знали ее слезы, знали her страх, знали ее унижение, знали, как она, сжав зубы, притворялась сумасшедшей, чтобы выжить, чтобы не сломаться окончательно, чтобы не дать им удовольствия увидеть, как она погибает внутри. Лошадь под ней шла ровно, но сама Лиана дрожала так, что едва удерживалась в седле, и пальцы ее, сжатые в поводьях, побелели, будто в них уже не осталось крови, будто она вся ушла куда-то внутрь, в сердце, которое билось так быстро и так громко, что ей казалось — его слышают все вокруг, слышат солдаты, слышит Рейн, слышит сам этот проклятый замок, который, как ей чудилось, смотрел на нее своими темными окнами, как живое существо, как чудовище, которое когда-то проглотило ее и теперь ждало, что она вернется обратно. — Лиана… — тихо произнес Рейн, ехавший рядом, и его голос был мягким, осторожным, словно он боялся спугнуть ее, как боятся спугнуть раненую птицу, которая вот-вот может сорваться и исчезнуть, — мы почти на месте. Она ничего не ответила сразу, потому что не могла, потому что в горле у нее стоял ком, такой плотный, такой болезненный, что каждое слово казалось невозможным, и она лишь слегка кивнула, не отрывая взгляда от ворот, тех самых ворот, через которые ее когда-то вели как пленницу, грязную, избитую, испуганную девочку, которая не понимала, за что с ней это делают, почему ее мир рухнул в один день, почему ее лишили всего. И вдруг, словно вспышка, словно удар, перед глазами встала картина — она, маленькая, лет семи или восьми, тащится по этому самому двору с ведром, слишком тяжелым для ее рук, вода проливается на землю, а позади слышится смех, грубый, мерзкий, чужой смех, и голос, который она никогда не забудет: «Смотри, королева туалетов опять расплескала!» И удар. И грязь. И смех. Лиана резко вдохнула, так резко, что грудь ее болезнечно сжалась, и она закрыла глаза на мгновение, пытаясь прогнать это, но воспоминания не уходили, они лезли, они душили, они цеплялись за нее, как руки из прошлого. — Эй… — Рейн вдруг потянулся к ней и мягко коснулся ее руки, и это прикосновение было таким живым, таким настоящим, что она вздрогнула, словно возвращаясь из кошмара обратно в реальность, — ты здесь, слышишь меня… ты больше не там… ты не одна. Она повернула к нему голову, и глаза ее были влажными, блестящими, полными ужаса, который она не могла скрыть, сколько бы ни пыталась, потому что это был не тот страх, который можно спрятать за гордостью или силой, это был страх, который жил в костях, в памяти, в самой душе. — Мне… — голос ее дрогнул, и она с трудом сглотнула, — мне кажется, что если я сейчас въеду туда… они снова будут там… они снова будут смеяться… снова заставят… снова… Она не договорила, потому что слова рассыпались, как пепел, и она отвернулась, пытаясь скрыть слезы, но они уже текли, тихо, почти незаметно, но неумолимо. Рейн сжал поводья одной рукой, а другой осторожно взял ее ладонь, и его пальцы были теплыми, сильными, уверенными, и он чуть наклонился к ней, чтобы она слышала только его, чтобы этот момент принадлежал только им двоим, несмотря на шум армии, на крики, на звон оружия, на ликование солдат, которые уже видели над замком знамя Сантаринов, развевающееся на ветру там, где раньше висел этот черный, ненавистный флаг. — Посмотри на меня, — тихо сказал он. Она не сразу, но все же повернулась. — Ты больше не та девочка, которую они мучили, — продолжил он, и голос его стал тверже, но в нем по-прежнему была нежность, — ты — принцесса, ты — дочь короля, ты — та, ради кого мы сражались, ради кого проливали кровь, ради кого этот замок теперь снова наш, слышишь… не их… наш. Она слушала, но страх все еще жил в ней, он не уходил, он лишь отступал на шаг, давая место другим чувствам — сомнению, боли, воспоминаниям, которые были слишком свежи, несмотря на прошедшие годы. — Я боюсь… — прошептала она, почти неслышно, и в этих двух словах было столько боли, сколько не вместили бы сотни криков. Рейн сжал ее руку сильнее. — Я знаю, — ответил он так же тихо, — и ты имеешь право бояться… после всего, что ты пережила, было бы странно, если бы ты не боялась… но ты не одна теперь, Лиана… я рядом… и если хоть кто-то, хоть один человек посмеет снова причинить тебе боль… — его голос стал холоднее, тяжелее, — я клянусь, он не проживет и минуты. Она смотрела на него, и в этом взгляде было все — страх, благодарность, любовь, растерянность, и где-то глубоко, почти незаметно, начинала пробиваться та самая вера, которую она когда-то потеряла. Они подъехали ближе к воротам, и теперь она видела все — разбитые створки, кровь на камнях, тела, которые уже уносили, солдат, которые смеялись, обнимались, кричали о победе, и над всем этим — флаг ее дома, ее семьи, ее настоящего, развевающийся на ветру. Но для нее этот двор не был местом победы. Он был местом боли. Она почувствовала, как ее дыхание снова сбивается, как сердце начинает биться быстрее, как руки холодеют, и мир на мгновение сужается, словно кто-то сжимает его вокруг нее. — Я не могу… — прошептала она, почти в панике, когда лошадь сделала шаг вперед, — Рейн, я… Он сразу же остановил свою лошадь и ее тоже, и повернулся к ней полностью, не обращая внимания ни на кого вокруг. — Можешь, — сказал он мягко, но уверенно, — ты уже сильнее, чем они когда-либо были… ты пережила их… ты выжила… ты стоишь здесь сейчас, а их больше нет… слышишь… их больше нет. Она закрыла глаза, и на мгновение позволила себе просто почувствовать его руку, его голос, его присутствие, как якорь, который держал ее в реальности, не давая утонуть в прошлом. И затем, с трудом, с дрожью, с болью, она кивнула. Лошадь снова пошла вперед. И когда они пересекли порог ворот, Лиана почувствовала, как по ее телу проходит волна — холодная, тяжелая, как будто сама земля под копытами лошадей помнила все, что здесь происходило, помнила ее слезы, ее крики, ее страх. Она смотрела вокруг, и каждый угол, каждый камень, каждая дверь вызывали в ней отклик, воспоминание, боль, и в какой-то момент ей показалось, что она снова слышит голоса, снова слышит смех, снова чувствует удары, и она едва не вскрикнула, но Рейн был рядом, его рука все еще держала ее, его голос все еще был рядом. И это было единственное, что не давало ей сломаться. Потому что, несмотря на флаг, несмотря на победу, несмотря на ликование вокруг, для нее этот замок все еще был местом, где она однажды умерла внутри. И теперь ей предстояло научиться жить здесь заново.