Часть 152

Первые недели жизни в королевском замке, который еще совсем недавно казался ей самым страшным местом на земле, а теперь вдруг стал её домом, тянулись для Лианы странным, почти нереальным переплетением противоположных чувств, где свет и тьма, надежда и страх, любовь и воспоминания о боли существовали одновременно, не вытесняя друг друга, а словно сплетаясь в один сложный, болезненно-прекрасный узор, в котором она жила, дышала и пыталась заново научиться быть собой. Днём замок был полон жизни, движения, голосов, шагов, звонких команд и тихих разговоров, и Лиана, проходя по его коридорам в сопровождении охраны, ощущала себя одновременно защищённой и немного потерянной, потому что повсюду были люди — солдаты, слуги, придворные, — и все они смотрели на неё уже не как на жалкую девочку из грязной кладовки, не как на «королеву туалетов», а как на принцессу, как на дочь короля, как на символ того, что страна действительно возвращается к жизни, и в этих взглядах было столько уважения, столько осторожной теплоты, что ей иногда становилось неловко, будто она ещё не заслужила всего этого. Но как только она оставалась одна, как только двери её покоев закрывались за спиной, и шум замка затихал, уступая место тишине, в которой каждый звук казался слишком громким, в которой даже собственное дыхание звучало чуждо, её мысли неизбежно возвращались к одному и тому же — к нему. К его голосу, к его взгляду, к тому моменту, когда он смотрел на неё перед отъездом, к его рукам, к его обещанию вернуться… и, конечно, к тому самому мгновению, когда их губы впервые встретились, и всё внутри неё перевернулось так, что она до сих пор не могла до конца осознать, что это было не сном. Мысль о будущей свадьбе всплывала в её голове снова и снова, сначала осторожно, словно боясь быть замеченной, затем всё увереннее, всё ярче, пока не начинала затмевать собой всё остальное, и Лиана ловила себя на том, что сидит у окна, смотрит на разрушенный город, а в её голове вдруг возникают образы, такие светлые, такие тёплые, что они казались почти невозможными на фоне пережитого. Но ночи… Ночи были совсем другими. Каждая ночь становилась испытанием, в котором её прошлое оживало с пугающей ясностью, и как бы она ни старалась убедить себя, что всё закончилось, что она в безопасности, что теперь всё иначе — сон не слушал её, сон возвращал её туда, откуда она так долго пыталась вырваться. Она снова видела узкие, холодные коридоры, слышала грубый смех, чувствовала на себе взгляды, полные презрения, слышала эти слова — «свинья», «грязь», «ничто», — и просыпалась резко, срываясь с постели, с бешено колотящимся сердцем, с дыханием, которое никак не могло прийти в норму. И в такие моменты тишина покоев становилась почти невыносимой. Потому что она была одна. И несмотря на охрану за дверями, несмотря на десятки солдат, которые могли в любой момент прийти на помощь, страх всё равно находил дорогу внутрь неё, потому что он жил не снаружи — он жил внутри. Она сидела на кровати, обхватив себя руками, пытаясь успокоиться, пытаясь убедить себя, что это был всего лишь сон, что всё позади, но дрожь не уходила сразу, и ей хотелось только одного — чтобы отец был рядом, чтобы Рейн был рядом, чтобы она могла просто почувствовать, что не одна. Но они были далеко. И тогда в один из таких ночных приступов, когда страх достиг той точки, где он уже не просто пугал, а начинал душить, не давая дышать, в её голове вдруг возникла мысль — резкая, почти отчаянная, но удивительно ясная. Если она не сделает этого сейчас, она никогда не сможет избавиться от этого. Она медленно встала с постели, чувствуя, как ноги дрожат, как сердце бьётся так сильно, что отдаётся в висках, но в этот раз она не остановилась, не легла обратно, не закрыла глаза, надеясь, что страх уйдёт сам. Она подошла к двери. Открыла её. Охрана, стоявшая снаружи, мгновенно выпрямилась, и в их взглядах отразилось искреннее удивление, почти растерянность. — Принцесса…? — тихо произнёс один из них. Но она уже шла вперёд. Её шаги сначала были неуверенными, почти осторожными, но с каждым шагом в них появлялась решимость, та самая, которую она когда-то видела в глазах своего отца, и которую теперь пыталась найти в себе. Сердце стучало так сильно, что ей казалось, его слышно на весь коридор, колени дрожали, пальцы сжимались и разжимались сами по себе, но она не останавливалась. Она шла вниз. Туда, куда раньше боялась даже думать идти. К темницам. К тому месту, где теперь находились те, кто когда-то ломал её жизнь. Когда она подошла к входу, холод от камня словно ударил ей в грудь, и на мгновение ей захотелось развернуться, убежать, закрыться в своей комнате и забыть обо всём этом, как о страшном сне. Но она осталась. Сделала шаг внутрь. И ещё один. Запах сырости, грязи, крови и чего-то гнилого ударил ей в нос, заставив поморщиться, и в глубине коридора уже слышались голоса — грубые, хриплые, наполненные злобой. Она подошла ближе. И увидела их. Гаардцев. Грязных, измождённых, с лицами, искажёнными злостью и ненавистью, но всё ещё живых, всё ещё способных говорить, смеяться, издеваться. Один из них заметил её первым. — О-о… — протянул он, и в его голосе мгновенно появилась мерзкая, знакомая насмешка, — какие люди… Остальные повернулись. И их глаза загорелись. — Принцесса туалетов и помоев собственной персоной! — выкрикнул другой, и раздался грубый смех. Лиана вздрогнула. Это было как удар. Как возвращение назад. Они потянули к ней руки через решётки, грязные, с обломанными ногтями, словно хотели дотянуться до неё, снова схватить, снова унизить. — Ну же, свинюшка, — продолжал один из них, скалясь, — освободи нас… вспомни, как нам было хорошо… — Мы же давали тебе честь чистить наши туалеты, — добавил другой, — ты же любила это, правда? Смех усилился. И на мгновение страх снова накрыл её, с такой силой, что она почувствовала, как ноги готовы подогнуться, как дыхание сбивается, как всё внутри кричит — беги. Но она не побежала. Она стояла. И смотрела на них. Прямо. Без того ужаса в глазах, к которому они привыкли. И когда она заговорила, её голос был тихим, ровным, почти холодным. — Я больше никогда не стану вашей игрушкой. Смех оборвался. Она сделала шаг ближе, несмотря на то, что между ними оставалось всего полметра. — Никогда, — повторила она, — вы больше никому не причините того, что сделали мне… вы навсегда останетесь здесь. И в её голосе не было крика. Не было истерики. Только холодная, спокойная уверенность. Лица гаардцев изменились. Удивление. Злость. И что-то ещё. Что-то похожее на страх. — Ах ты… тварь… — прошипел один из них. Но это уже не имело той силы. — Прощайте, — сказала Лиана тихо. И развернулась. Она шла обратно медленно, чувствуя, как дыхание становится тяжелее, как сердце всё ещё бьётся в груди, но вместе с этим внутри появлялось что-то новое. Не страх. Лёгкость. Когда она вышла из темницы, остановилась, оперлась рукой о холодную стену и глубоко вдохнула, она вдруг поняла, что впервые за долгое время этот страх… отступил. Не исчез полностью. Но отступил. И, подняв голову, она тихо, едва заметно улыбнулась. Потому что в этот момент она окончательно поняла — она больше не та девочка, которую они когда-то сломали.