Брюки

      Ханджи нервно покусывает костяшку указательного пальца, непростительно часто сглатывая слюну, которой внезапно стало слишком много. Она чувствует тугой узел внизу живота, а ещё ниже жар и пульсацию. Чувствует, как напряжённая волна проходит дальше, до самых кончиков пальцев ног, заставляя поджимать их в нетерпении. Всё это из-за наглого мужчины, стоящего прямо перед ней. Прямо между её, чёрт побери, ног. Возвышается над ней, в кои-то веки, и выглядит просто бесподобно.       — Тебе прихорашиваться больше негде? — голос её предательски срывается на томный полустон в конце, заставляя покусывать губы.       — А я виноват, что тут у нас единственное зеркало в полный рост? — бесстрастным тоном отвечает Леви, и нарочито медленно расправляет невидимую складочку на вороте рубашки, касаясь коротко стриженными ногтями собственной точёной шеи. Едва заметно, но, Боже, Зое вспыхивает даже от этого.       Внимательным взглядом она охватывает обрамлённые белоснежной тканью широкие плечи Аккермана, ходящие ходуном от непрекращающихся манипуляций с галстуком. Спускаясь ниже она утыкается в его бёдра: такие желанные, массивные и, наверняка, жаркие. Хочется впиться зубами в тазовую косточку, прямо так, не расстёгивая, спустить несчастные брюки в облипку и...       — М-м-м, нет, не виноват, — запоздало отвечает Ханджи, а рука её чувственно сжимает ляшку мужчины. Поднимается вверх, до самого паха, а после сразу же падает вниз, почти до колена. Ткань приятная, чувствуется, что дорогая, но даже азиатское качество не идёт ни в какое сравнение с бархатистой бледной кожей, скрытой под ней. Укусить бы хоть, что ли...       — Руки не распускай, — надменно шипит Леви, хлёстко шлёпая Зое по ладони, которую она тут же убирает. — Мне не до этого.       — А до чего же? — она поглаживает ладонь, отрывая спину от бордового дивана, сокращая и без того минимальное расстояние между ней и Леви.— До складочек, которые ты выгладил ещё час назад?       Насмешка в её голосе сквозит опасностью и игривостью, точно кошка нашла себе незатейливое занятие, приносящее максимум удовольствия. Занятие – игра с мышкой. Маленькой такой, но чрезмерно горделивой и, чего греха таить, сексуальной.       Аккерман даже не смотрит на неё: лишь хмурит свои тонкие чёрные брови, поджимает бледные губы. Всем видом показывает, как он занят, как ему не до «пустяков», но не зря считается, что глаза говорят за человека многое. В серо-голубых льдинах, под светом свечей, совершенно бесстыдно сияют грани довольства, игривости и похоти. Он даже не пытается скрыть весь этот головокружающий спектр. Дразнит, точно дразнит. Засранец. Самоуверенная мышка.       Тонкая женская ладонь совершенно без церемоний и предрассудков опускается на округлую ягодицу Леви. Резкое сжатие упругой мышцы, поглаживание, снова сжатие – всё это происходит за доли секунды. Аккерман стискивает изящную кисть Зое в своей широкой ладони, прожигая взглядом её смуглое лицо.       — Прекрати, — рычит мужчина, но хватка на его заднице не становится слабее. Даже наоборот, сжатие усиливается. — Мы скоро выходим, попридержи своё желание до возвращения домой.       Ханджи возмущённо вскидывает брови. Ослабляет хватку и убирает ладонь, но лишь для того, чтобы обхватить мускулистые бёдра и рывком усадить на свои колени вкрай обнаглевшего мужчину.       Играть они должны по её правилам.       На секунду его глаза ошарашенно округляются, а из груди вырывается неловкое кряхтение. Руки Леви упираются в её крепкие плечи, тонкие музыкальные пальцы требовательно сжимаются на них, словно отдавая немой приказ отпустить. К счастью, Зое имеет привычку не отвечать на завуалированные просьбы.       — Наглый, — Ханджи понижает голос, хватает его полосатый галстук, наматывает на кулак и тянет на себя. — Совершенно наглый мужчина.       Она шепчет ему в губы, едва не начиная поцелуй. Смотрит прямо ему в глаза с провокацией.       — Сначала специально встаёшь передо мной весь из себя такой... — одной рукой она сминает его бедро, спускаясь к ляшке, поглаживая колено, упирающееся в обивку бархатного дивана, а второй рукой даже не думает отпускать галстук. Наклонившись к его уху, она вкрадчиво, с вибрирующим мурчанием, продолжает, опаляя разгорячённым дыханием:       — ...соблазнительный в этих брюках, вертишься возле меня буквально вплотную, а потом говоришь, что сейчас не время?       Пухлые губы Ханджи касаются мочки его уха, переходят к ушной раковине, почти сразу в ход идёт язык, оставляющий после себя влажный след. Конечно, она знает, как Аккермана сводят с ума любые манипуляции с его ушами. Конечно, она пользуется этой информацией как ей вздумается.       Леви рвано выдыхает в смуглую щёку, большими пальцами проникает под ремни её амуниции на плечах, массируя места соприкосновения тела и полосок грубой кожи с железными застёжками.       — Ты мне галстук мнёшь. Придётся заново его гладить и завязывать, — голос его едва дрожит.       — Потом сама тебе его и поглажу, и завяжу, перестань, — выдыхает Зое, пристраиваясь к его шее, выбирая, как бы удачнее укусить. — Ты невозможный.       Может, у Ханджи уже бред и галлюцинации, а может, кожа её мужчины действительно на вкус словно дорогое вино. Терпко, сладко, опьяняюще. Целуя и кусая его шею, она отпускает галстук, рукой медленно спускается вниз, оглаживает грудь, что тяжело вздымается под натиском возбуждения, напряжённый живот с проступающими кубиками пресса, переходит к бёдрам и наконец доходит до ягодиц. Не счесть, сколько раз в ней возникало желание взять Аккермана: в любой позе, в любом месте и в любое время. Взять с той же животной страстью, с которой она исследует его тело, сжимая и оглаживая, кусая и вылизывая, шепча и мурлыча.       Окончательно забывшись в собственных мыслях, она не сразу замечает, как её бёдра неоднозначно потираются об Леви.       — Ты, кажется, что-то путаешь, — он вплетает пальцы в её волосы, тянет за них, заставляя женщину оторваться от шеи и взглянуть на него.       — Путаю? — задорная улыбка расцветает на её порозовевших губах. Мужские грубые пальцы касаются её скулы, и Зое моментально ластится к ним, потираясь всей щекой о ладонь Леви. — То есть, тебе можно меня на своих коленях устраивать, а мне тебя нельзя?       Он закатывает глаза, казалось бы, в раздражении, но на деле это был лишь отвлекающий манёвр, чтобы резко и требовательно вовлечь Ханджи в поцелуй. Без прелюдий, жарко и остро, моментально проникая в полость её рта языком, проходясь по ровному ряду зубов.       Весь такой властный и требовательный, Аккерман выбивает из неё приглушённый стон, и заставляет вспомнить кое-что важное: на самом деле он может в любой момент заломать ей руки, подстелить под себя, сделать всё, что хочет, взять в свои руки контроль, но вместо этого он позволяет ей то, что, кажется, не позволил бы ни один мужчина, кроме него. Позволяет хозяйничать, позволяет любить себя так, как принято в манере Ханджи. Знает, как ей это нравится, и уступает. Джентльмен хренов.       Он налегает на Зое, одной рукой упирается в спинку дивана за её головой, другой сжимает подбородок, дабы легче исследовать давно знакомый ему рот. Ханджи заворожённо смотрит на его прикрытые глаза, подрагивающие пышные ресницы и сведённые к переносице брови. Красивый. Возбуждающий. Невероятный.       Она льнёт к нему ближе, прижимается своей грудью к его, входит во вкус и прикусывает губу Леви, от чего он крупно вздрагивает, отстраняясь. Ханджи пытается притянуть его обратно, но он отворачивается, смотря на настенные часы.       — Нам пора, — буднично хрипит Аккерман, словно это не его раскладывали на коленях последние пять минут.       — Да ты издеваешься, — с досадой скулит Зое. — Я и так не хотела идти, а ты...       Он одаривает её таким взглядом, что по загривку проходится холодок, а важность предстоящей встречи возносится в абсолют.       — Чёрт с тобой.       Леви победно хмыкает себе под нос, пытаясь встать, как внезапно в комнате раздаётся приглушённый хлопок, а после шипение.       — У тебя рука хлёсткая, дура, — рычит Аккерман, резко поднимаясь с колен весело хохочущей женщины.       — А у тебя задница больно заманчивая, — парирует Ханджи, также вставая с дивана. — Галстук твой, между прочим, особо не помялся даже.       Лёгким движением затянув полосатый элемент одежды на шее мужчины, она расправляет сбившийся воротник. Взгляд её цепляется за едва заметные порозовевшие следы укусов и, чуть ниже, расцветающий алый бутон засоса.       Ханджи, конечно, не мартовская кошка, она сможет спокойно дождаться окончания вечера, но она обещает себе, что уже дома, глубокой ночью, на прекрасной мраморной коже не останется ни одного уцелевшего участка. Уж она-то об этом позаботится.