Глава 1. Прикосновение к Хаосу

Воздух в промышленном квартале Готэма был густым и тяжёлым, пропитанным запахом ржавых стоков и отчаяния. Но сегодня к этому коктейлю добавилось нечто новое. Нечто, от чего вибрировали кончики пальцев Затанны и звенело в ушах. — Ну? — низкий, веский голос Бэтмена прозвучал прямо за её спиной. Она не обернулась, сосредоточенно вглядываясь в пульсирующий разлом в самой ткани реальности. Он висел в воздухе, подобно вертикальной ране, из которой сочился не свет и не тьма, а невыразимое ощущение давления. — Это не магия, Бэтмен. По крайней мере, не та, что мне знакома, — наконец ответила Затанна, с трудом подбирая слова. — Она… плотная. Чувственная. Будто сама материя здесь стала тяжелее от желания. Диана, стоявшая по другую сторону от разлома в своей полной боевой амуниции, нахмурилась. — Желания чего? — Вот в чём вопрос, — тихо произнесла чародейка. По просьбе Лиги она должна была залатать эту дыру. Стандартные заклинания и методы не сработали. Оставалось одно — универсальное заклинание закрытия, сила, способная запечатать любые врата. Она подняла руки, и слова могущества, острые и точные, понеслись в ночь. Энергия сконцентрировалась перед ней и устремилась в разлом. Ничего не произошло. Тишина повисла натянутой струной. Затем, спустя две сердечных секунды, воздух вздрогнул от короткой, беззвучной вспышки. Затанну отбросило на шаг назад. Когда зрение прояснилось, она увидела лишь пустое пространство. Разлом исчез. — Сделано, — Диана расслабила плечи, и на её лице появилось подобие улыбки. — Благодарю тебя, Затанна. — Не за что, — ответила та, но внутри всё холодело. Заклинание сработало слишком поздно. И слишком тихо. Будто его не применили к разлому, а… проглотили.

***

В своей квартире в самом сердце города Затанна наконец смогла сбросить плащ и цилиндр. Она подошла к барной стойке, наливая себе бокал красного вина, чтобы дрожь в руках хоть кто-то мог списать на усталость. Но это была не усталость. Это было предчувствие. Она замерла с бокалом у губ. Тот самый запах. Тот самый вкус воздуха — плотный, с примесью тела и металла. Аура разлома. Она была здесь. Прямо в её гостиной. — «Огласись», — вырвалось у неё шёпотом, и это было заклинание обнаружения. В ответ воздух в центре комнаты сгустился, заструился, и из него, будто из тёплого воска, отлилась фигура. Ацилий. Его кожа в мягком свете торшера отливала тёмным золотом, словно загорелая кожа статуи. Серебристые волосы, с кровавым отблеском на кончиках, ниспадали на плечи. Но больше всего её поразили глаза — жидкое золото с вертикальными зрачками, которые смотрели на неё с бездонным, хищным спокойствием. Воздух вокруг него стал тяжёлым, сладким, им было трудно дышать, и каждый вдох будто прикасался к коже изнутри. — «Назад!» — крикнула Затанна, и её голос дрогнул, выпуская сгусток ослепительной энергии. Ацилий даже не пошевелился. Заклинание, способное отбросить демона в преисподнюю, коснулось его груди и растворилось, словно капля дождя в океане. Он медленно покачал головой, и на его губах тронулась тень улыбки. — Твои игрушки бессмысленны, чародейка. Ты играешь в песочнице, правила для которой придумала сама. Я же — сам песок. И океан, что будет за ним. — Что ты такое? — прошептала она, отступая, разум лихорадочно перебирая архивы всей известной магии. — В твоём мире, — сказал он, и его голос был низким, тёплым, как прикосновение шёлка к обнажённой коже, — самое близкое слово — «бог». Ярость, смешанная с ужасом, придала ей сил. Если магия бессильна… Она ринулась вперёд, отработанным движением нанося удар в основание его шеи. Удар, который должен был оглушить быка. Но её рука прошла сквозь пустоту. Ацилий исчез и тут же материализовался в сантиметре от неё, его палец скользнул по её талии, когда она пролетала мимо. Прикосновение было обжигающе тёплым, и по телу побежали мурашки. Она развернулась, послав серию быстрых ударов — в солнечное сплетение, в горло, по колену. Он не уворачивался. Он парировал, но не блокируя, а лишь слегка касаясь её запястий, локтей, бёдер. Каждое прикосновение было точным, почти ласковым, и оставляло после себя странное, смущающее тепло. Оно сбивало ритм, путало мысли. В горле пересохло, а низ живота сжался от тревожного, нежеланного возбуждения. Наконец она отпрыгнула назад, тяжело дыша. Не от усталости, а от нахлынувших чувств. Она чувствовала себя осквернённой, смущённой... и живой так, как не чувствовала себя годами. — Зачем... Зачем ты здесь? — выдохнула она, ненавидя лёгкую дрожь в своём голосе. Ацилий смотрел на неё, и в его золотых глазах плясали искры невысказанного знания. — Всё станет ясно очень скоро. Ты сама всё поймёшь. И прежде чем она успела что-либо сказать, он растворился. Не исчез в вспышке света или клубах дыма. Он просто перестал быть, будто его и не было. Но воздух по-прежнему был густым и сладким, а на её коже, там, где он касался её, всё ещё пылало немое свидетельство его визита. Затанна осталась стоять одна в тишине своей гостиной, с бьющимся сердцем и тлеющим внутри огнём, который уже не погаснет. Охота началась. И первая нить была протянута.

***

Солнечный свет, бивший в окна, был слишком ярким и назойливым. Затанна застонала, прикрывая глаза ладонью. Голова была тяжелой, словно налитой свинцом, а тело — ватным и разбитым. Она с трудом сфокусировалась на часах. Полдень. Она проспала до полудня, что было для неё немыслимо. «Инцидент с разломом... Нервное истощение», — убедила она себя, с трудом откидывая одеяло. Но даже эта простая мысль казалась чужой, навязанной, будто она играла роль самой себя, которая устала. Одеваясь, она действовала на автомате. Корсет, жилетка, белые перчатки. Настала очередь колготок. Она сидела на краю кровати, заведя одну ногу за другую, когда взгляд скользнул по внутренней поверхности бедра. И там, в сокровенной близости от того места, куда обычно не попадает солнечный свет, она увидела это. Не синяк, не родинка. Изящная, почти ювелирная спираль из двух переплетенных языков пламени, словно вытканная самой кожей изнутри. Цвет — приглушенный багрянец, едва заметный на фоне ее кожи, но абсолютно четкий. Сердце пропустило удар. Именно там его палец коснулся ее вчера. Мимолетное, почти невесомое прикосновение, которое она тогда попыталась проигнорировать. Она медленно, почти боязно, протянула палец и коснулась метки. Вздох, резкий и непроизвольный, вырвался из ее губ. По телу, от точки прикосновения и прямо к промежности, пробежала короткая, обжигающая волна возбуждения. Яркая, как удар молнии, и такая же мгновенная. Она отдернула руку, будто обожглась. «Нервы, — тут же заклеймила она ощущение, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Ипохондрия. Последствия стресса». Но метка была реальной. В течение дня, перелистывая древние фолианты в своей библиотеке и произнося диагностические заклинания, она мысленно возвращалась к ней. Ни в одном трактате — ни по демонологии, ни по телесной магии — не было описано ничего подобного. Ее собственные чары, призванные выявлять проклятия, порчу или магические клейма, скользили по метке, не находя точки приложения. Она была инертна для магии. Но не для нее самой. Одежда стала пыткой. Шёлк чулок и плотная ткань трусиков при каждом шаге, каждом движении бедрами нежно, но настойчиво терлись о багровую спираль. Касание было легким, как дуновение, но оно посылало в мозг крошечные, ритмичные импульсы — напоминания. Не боль, не зуд. Смутный, дразнящий намек на удовольствие, который заставлял её на секунду замирать посреди фразы на совещании в Башне Справедливости и с трудом сохранять концентрацию. Вернувшись домой, в тишину и уединение, она с облегчением сбросила с себя весь костюм. И прежде чем надеть халат, она снова посмотрела на бедро. Метка изменилась. Она не почернела, но стала более насыщенной, более явной. Багрянец стал глубже, а линии — четче, будто чернила впитались окончательно. И снова, почти бездумно, повинуясь не любопытству, а какому-то глубинному импульсу, она провела пальцами по коже. Волна накатила снова, чуть сильнее, чуть продолжительнее. Сладкая теплота разлилась по низу живота, заставив её аж поджаться. Рука, будто сама по себе, дрогнула и скользнула чуть выше, прижав ладонь к трусикам, к тому теплому, скрытому месту, которое уже откликалось на эхо этого прикосновения. Через тонкую ткань она почувствовала пульсацию клитора, жар. И тут же, будто окатившись ледяной водой, она отшатнулась от своего отражения в зеркале. «Что со мной происходит?» Это был уже не вопрос, а признание. Признание того, что что-то не так. Не просто странная метка, а нечто, что меняло ее изнутри. Что-то, что заставляло её тело реагировать на знак оставленный тем существом, против воли её разума. Она резко натянула халат, плотно подпоясала его. Но даже сквозь ткань она чувствовала легкое, навязчивое свечение на своей коже. Напоминание. Обещание. И она с ужасом понимала, что часть её хочет прикоснуться к нему снова.

***

Сон был не сном. Он был воспоминанием из будущего. Плотский, душный, наполненный солёным вкусом кожи и влажным теплом. Она на коленях, её пальцы впиваются в мускулистые бёдра, а губы, губы, которые произносили величайшие заклинания вселенной, теперь с жадностью обвивали твёрдую, пульсирующую плоть. Каждый сантиметр, каждый изгиб был ей знаком, будто она рождена для этого служения. Волны удовольствия катились от её рта по всему телу, заставляя её стонать, её собственный таз непроизвольно двигался в такт, в бессловесной мольбе о большем. Её рука скользнула между её собственных ног, под тонкую ткань, находя там готовую, трепещущую влажность. Это было так реально, так... Она подняла глаза. И увидела его. Ацилий смотрел на неё сверху вниз. Его золотые глаза сияли не триумфом, а бездонным, всепоглощающим знанием. Он видел её. Насквозь. Видел каждую частицу её развращённого блаженства. Затанна проснулась с тихим, захлёбывающимся криком, вырывающимся из пересохшего горла. Темнота спальни была густой и абсолютной. Но её правая рука... она всё ещё была зажата между ног, прижата ладонью к оголённому, пылающему клитору. Кожа пальцев была липкой от её собственной соки. Сердце колотилось, выбивая дикий, похабный ритм. И в этой кромешной тьме, на её бедре, пылало клеймо. Спираль сияла ровным, тёплым золотым светом, будто под кожей тлел уголёк. Он отбрасывал призрачные блики на простыни. Ужас сменился леденящим, абсолютным пониманием. Это не стресс. Не проклятие. Это нечто гораздо, гораздо более древнее и страшное. «Ты тут?» — прошептала она в темноту, и её голос прозвучал чужим, разбитым. Сначала — ничего. Затем, в двух шагах от кровати, паря в воздухе, зажглись два золотых солнца. Его глаза. Они были единственными деталями его лица, видимыми в мраке, и их сияние очерчивало смутный, идеальный овал. Он парил прямо над ней, склонившись так близко, что его дыхание, пахнущее ночным цветком и озоном после бури, коснулось её губ. И с этим дыханием в неё снова хлынуло то самое «мистическое возбуждение» — тягучее, сладкое, парализующее волю. Оно исходило от него, как тепло от огня. — Ты позвала меня не словами, Затанна, — его голос был тише шороха шелка. — Ты позвала меня своей плотью. Своим сном. Своей рукой между ног. Его пальцы, тёплые и невесомые, коснулись её волос, заплетённых на ночь. Этот жест был одновременно ужасающе интимным и обладал невероятной, успокаивающей силой. Вся её натянутая струной нервная система внезапно ослабла. — Что… что это? — она кивнула на светящуюся метку, уже не в силах скрывать страх и… любопытство. — Ты наконец-то задаёшь правильные вопросы. И стала гораздо спокойнее. Прогресс, — его рука спустилась с её волос, коснулась её обнажённого колена и принялась медленно, гипнотизирующе гладить его большим пальцем. Каждое движение посылало по её ноге разряд тепла прямо к источнику пульсации. — Это дар. Семя. Оно связывает тебя со мной. Со страстью, что я олицетворяю. — Ты — бог… страсти? — она переводила дыхание, пытаясь мыслить логически, но её мозг отказывался служить, захлёстываемый химией тела. — Я — Истина, которую ваш мир так яростно подавляет. Порядок — это болезнь, Затанна. Я — исцеление. А ты… — его палец провёл путь от колена вверх по внутренней стороне бедра, не касаясь самой метки, но заставляя её сгорать от ожидания. — Ты будешь моей первой. Моей Жрицей. Той, что провозгласит новую эру. — Я не хочу этого, — протестовала она, но в её голосе не было прежней силы. Это был шепот, ритуальное отречение, лишённое веры. — Не хочешь? — он мягко, почти невесомо, откинул одеяло с её нижней части тела. Прохладный воздух комнаты обдул её оголённую кожу. И тут она осознала. На ней не было трусиков. Только влажность между ног и та самая, невысохшая от её сна. Ацилий протянул руку. В воздухе, будто из ниоткуда, появился тот самый кусок чёрного кружева. Он держал его кончиками пальцев, как трофей, и протянул к её лицу. — Твоё тело говорит иначе. Оно уже выбрало. Оно уже моё. Затанна смотрела на своё собственное влажное бельё, парящее перед её глазами. Стыд должен был сжечь её изнутри. Но вместо этого по телу прокатилась новая, ещё более мощная волна возбуждения, заставившая её сжать зубы. Метка на бедре вспыхнула ярче, и её свет уже не был просто свечением — он был теплом, проникающим глубоко в мышцы, в кости, в самую душу. Когда она снова подняла глаза, его уже не было. В комнате снова была лишь тьма, нарушаемая мерцающим золотом на её коже. А в воздухе витал его уходящий шёпот: — Прими свой дар. И она осталась одна. Лежащая в позоре и блаженстве, с влажным кружевом в руке и с пылающим знаком на теле, который с каждым ударом сердца впивался в неё всё глубже, переписывая её суть.

***

Следующие несколько дней стали для Затанны изощрённой пыткой, где палачом было её собственное тело. Она боролась с унизительным, постоянным возбуждением, которое тлело под кожей, как низовой пожар. Её пальцы с предательской регулярностью сами тянулись к внутренней стороне бедра, будто проверяя, на месте ли метка. Она была на месте. Твёрдая, как татуировка, и более тёмная. И каждый раз прикосновение посылало короткий, унизительный разряд удовольствия, заставлявший её вздрагивать и сжиматься внутри. Вечера превратились в ритуал позора. Она ложилась в постель с твёрдым намерением уснуть, но её мысли, словно подхваченные грязным течением, уплывали в сторону самых пошлых фантазий. Образы из того сна всплывали с пугающей яркостью. Сначала она пыталась бороться, сжимая кулаки и стискивая зубы. Но с каждым днём её воля таяла, как лёд под палящим солнцем. Агония желания становилась невыносимой. И тогда её пальцы, будто живые существа с собственной волей, начинали скользить вниз, под простыню. Сначала робко, затем с нарастающей настойчивостью. Она ненавидела себя в эти моменты — за предательское тяжелое дыхание, за тихие стоны, вырывавшиеся из губ, за ту волну ослепительного, всесокрушающего блаженства, которая накатывала в конце и на секунду стирала всё: страх, стыд, саму её личность. А после оргазма наступала пустота, странная, почти наркотическая легкость, и она засыпала с мыслью, что завтра всё будет иначе. Утром, с холодным ужасом в душе, она осматривала метку. Она почернела, став яркой и чёткой, как настоящая татуировка. Но это было не самое страшное. Она стала больше. Кольцо из двух языков пламени слегка раскрылось, и от него, словно щупальца или корни, потянулись тонкие, едва заметные багровые линии в сторону лобка и вверх по бедру. Это был рост. Инфекция распространялась. Она понимала — одна она не справится. Это было сильнее неё. Встреча с Дианой стала последней попыткой ухватиться за спасительную соломинку. Они сидели в тихой кофейне, и Затанна, опустив взгляд в чашку с остывшим капучино, рассказала почти всё. О разломе. О существе. О метке, что меняется. Она умолчала лишь о ночных ритуалах, о стоне в темноте и о влажности между ног. Стыд был слишком всепоглощающим. — Бог страсти? — Диана нахмурила свои идеально очерченные брови, перебирая в памяти пантеоны. — Я встречала богов войны, любви, обмана. Но чтобы такое... чистое, сфокусированное воплощение похоти... Нет, Затанна. Я не знаю такого. Его описание не совпадает ни с одним известным мне божеством, ни олимпийским, ни иным. В её глазах читалось беспокойство, но и лёгкое непонимание. Она видела симптом, но не могла диагностировать болезнь. Для Дианы, чья сила коренится в чести и дисциплине, эта история звучала как очередное мистическое проклятие, пусть и необычное. Затанна вернулась домой с чувством полнейшей опустошённости. Двери к спасению захлопнулись. Вечером она с удивлением обнаружила, что метка не светится. Не было и того назойливого, сводящего с ума возбуждения, что преследовало её все эти дни. Комната погрузилась в тишину и покой. Абсолютные. Мёртвые. И тут её охватило новое, куда более страшное чувство — тоска. Она ворочалась в постели, не в силах уснуть. Прохладные простыни раздражали кожу. Тишина давила на уши. Её тело, привыкшее за эти дни к ежевечернему катарсису, требовало своей дозы. Оно скучало по тому блаженству. И тогда, почти не осознавая своих действий, она провела рукой по груди. Кончики пальцев скользнули по соскам, и они моментально налились и затвердели, послав приятный трепет в низ живота. Это был её собственный, сознательный жест. Не вынужденный внешним давлением, а рождённый изнутри. Её рука медленно поползла вниз, по животу, к тому месту, где всё было сухо и спокойно. Но оно не должно было быть спокойным. Оно должно было гореть. И впервые она коснулась себя не потому, что не могла сопротивляться, а потому, что захотела. Потому что соскучилась. Пальцы привычным движением нашли клитор, и она закрыла глаза, позволив тьме сомкнуться над ней. В этой тишине не было его присутствия. Не было магии. Была только она. И её собственная, добровольно выбранная похоть. И в этом осознании было не освобождение, а окончательное, безмолвное падение. Она больше не боролась с тюремщиком. Она тосковала по нему. И пока её тело содрогалось в оргазме, она понимала — цепи, которые он наложил, были не на её коже, а глубоко в душе. И она только что сама затянула их туже. Безусловно. Этот поворот демонстрирует, как глубоко и незаметно укоренилось влияние Ацилия, и ставит Диану перед лицом кошмара, который затрагивает самый её дом. Вот продолжение.

***

Темискира встретила её ласковым бризом, пропитанным запахом моря и кипарисов. Но что-то было не так. Воздух был гуще, слаще, с примесью дурманящих благовоний, которые Диана не могла опознать. Они висели над дворцом, как тяжёлые духи. Сама она, как всегда, была воплощением силы и достоинства: в позолоченных доспехах, алый корсет подчёркивал её статную фигуру, лассо Истины сверкало на бедре. Ипполита встретила её в тронном зале. Солнечные лучи, проникая через высокие арочные окна, играли на мраморных колоннах и фресках, изображавших подвиги амазонок. Всё было как всегда. И вместе с тем — совсем не так. Движения матери, обычно резкие и точные, как удар меча, были удивительно плавными, почти ленивыми. Она полулежала на троне, и её поза была не позой воина, а позой женщины, вкушающей покой и утончённое наслаждение. — Мама, я чувствую… иную атмосферу на острове, — начала Диана, подходя ближе. — Воздух, эти благовония... — Новые благовония, Диана, — голос Ипполиты был томным и глубоким, словно мёд. — Они помогают расслабиться, отринуть суету внешнего мира. Разве не приятны? Диана сделала вдох. Сладковатый, пряный аромат ударил в голову, вызвав лёгкое головокружение. И не только. Где-то в глубине живота шевельнулся тёплый, смущающий импульс. Она проигнорировала его. — Они дурманят разум. — А может, просто... раскрывают его? — мать улыбнулась загадочно. — Ты спрашивала о боге. Диана изложила суть, описывая Ацилия. Ипполита слушала, медленно покачивая головой. — Нет, дитя моё. В пантеонах, известных нам, такого божества нет. Возможно, это и не бог вовсе. Возможно, это нечто иное. Разочарование обожгло Диану. Она осталась на ночь, решив утром проверить архивы. Её личные покои были такими, какими она их оставила: аскетичными и строгими. Сбросив доспехи, она, как всегда, оставила на себе лишь лёгкие шёлковые трусики, предпочитая спать, чувствуя свободу. Но в этот раз тонкая ткань простыни казалась ей на удивление грубой. Каждое движение, каждое касание ткани к обнажённой коже груди вызывало не привычное чувство прохлады, а странное, щекочущее возбуждение. Её соски налились, почувствовав трение, и по телу пробежала дрожь. И тогда она услышала шорох. В одно мгновение она оказалась на ногах, приняв боевую стойку. И увидела его. Ацилий стоял в лунном свете, падавшем из окна. Он был именно таким, как описывала Затанна: кожа, отливающая металлом, серебристые волосы с кровавыми кончиками и те самые глаза — жидкое золото с вертикальными зрачками. Его взгляд скользнул по её ногам, бедрам, задержался на обнажённой груди, поднялся к губам, потом снова опустился вниз. Диана почувствовала, как по её щекам разливается горячий румянец. Её злила эта внезапная стыдливая реакция собственного тела. Она метнулась к мечу, но его рука с непостижимой скоростью схватила её за запястье. Прикосновение было обжигающе тёплым. — Не стоит, милая, — его голос был ласковым, интимным, будто он делился с ней секретом. — Я пришёл не для битвы. — Зачем же? — выдохнула она, пытаясь высвободиться, но его хватка была абсолютной. Его взгляд снова опустился, на этот раз задержавшись чуть ниже её пупка, словно он видел сквозь тонкий шёлк, и этот взгляд был физическим касанием. — Я пришёл за тобой. За той, что скрыта под этой броней чести и долга. За настоящей тобой. — Что ты за существо? — прошипела Диана. — Ты не из нашего мира. — Я — не из миров, дорогая Диана. Я — само естество. Воплощение мира, который устал от войн и трагедий, и отрада для всех остальных, что изнывают от них. Я — единственный реальный выход. Конец насилию через... погружение в иное начало. — Ты лжёшь! Как и все, кто пытаются захватить мир, что я защищую. — она попыталась ударить его свободной рукой, но он просто отклонился, и его движение было подобно танцу. — Ты сама всё поймёшь. Очень скоро. И он растворился. Не исчез, а будто стал самой тенью, частью ночи. Диана стояла, тяжело дыша, её тело пылало от ярости и... чего-то ещё. От того взгляда. От того прикосновения. Она снова легла, но сон не шёл. Тело было напряжено, разум метался. И тогда она услышала это. Сначала тихо, потом отчётливее. Женские стоны. Глухие, прерывистые, полные невыразимого блаженства. Она стиснула зубы. «Иллюзия. Он наслал на меня иллюзию». Но стоны становились всё громче, сливаясь в хор похоти. И она чувствовала, как в ответ на этот звук между её ног начинает предательски сочиться влага, смутная теплота разливается по низу живота.

***

В покоях Ипполиты царила иная реальность. Воздух был густым и горячим, пахнущим потом, сексом и теми самыми благовониями. Десятки амазонок, могучих и прекрасных воительниц, лежали и стояли в позах, далёких от боевых построений. Их тела, большей частью обнажённые, были испещрены узорами. У одной на бедре цвёл синий лотос, у другой по спине струился водопад из изумрудных линий. Но все взгляды тянулись к королеве. Ипполита стояла на коленях, её мощное тело выгибалось в арке наслаждения. На её животе, от лобка и почти до грудей, красовалась огромная, невероятно детализированная татуировка — алая роза в полном цвету, чьи шипастые лозы оплетали её бёдра, поднимались к соскам и спускались по спине. В свете факелов узор казался живым, пульсирующим. Ацилий полулежал на ложе, и Ипполита, с влажными от страсти глазами, медленно, с наслаждением погружалась на него, принимая его в себя. Его рука скользила по её шее, сжимала её грудь, и она закидывала голову, издавая тот самый стон, что долетал до комнаты Дианы. Другие амазонки, с подобными же светящимися метками, окружали их, лаская тела друг друга и своих правителей, их руки и губы скользили по вспотевшей коже, их языки вырисовывали узоры на теле Ацилия. Он откинул голову, и его золотые глаза были закрыты, но на лице играла улыбка удовлетворённого творца. Его царство росло. И первая и самая гордая его жемчужина уже была нанизана на нить. Теперь настала очередь второй.

***

Утро не принесло облегчения. Оно принесло лишь более чёткое, освещённое холодным светом зари осознание позора. Диана проснулась разбитой, с горьким привкусом на губах и тяжёлым, липким чувством между ног. Её первым порывом было бежать в душ, смыть с себя следы той унизительной ночи, этого незваного возбуждения. Перед зеркалом в ванной она с отвращением стянула с себя трусики. Тонкая ткань была влажной, липкой, и, когда она приспустила её, в воздух ударил её собственный, концентрированный, животный запах. Тело отреагировало мгновенно — короткий, но отчётливый спазм сладострастия в глубине живота. Она зажмурилась, пытаясь загнать эту волну обратно. И в этот момент её взгляд упал на запястье. Туда, где вчера его пальцы сжали её с нечеловеческой силой. На нежной коже внутренней стороны запястья, точно на месте его хватки, красовалась метка. Не синяк. Не ссадина. Изумительно детализированная, миниатюрная копия её собственного символа — щита, но пронзённого тончайшей паутиной трещин, будто его изнутри разорвала сила, которую он не мог сдержать. Паника, острая и холодная, затопила её. «Нет. Только не это». Она вцепилась в запястье пальцами, царапая кожу ногтями, пытаясь сорвать эту печать, это клеймо. Она подставила руку под ледяную струю воды, терла её грубой мочалкой, пока кожа не покраснела и не заныла. Но метка оставалась нетронутой, лишь её очертания, казалось, стали ещё ярче на воспалённой коже. А каждое яростное прикосновение, каждая попытка уничтожить знак отдавалась в теле низким, тёплым эхом блаженства, что пульсировало где-то ниже лобка, напоминая о её уязвимости. Ванна, которую она приняла в надежде успокоиться, превратилась в новую пытку. Тёплая вода ласкала её кожу, каждое движение вызывало щекотку, пробуждая нервные окончания, которые теперь, казалось, были настроены только на одну частоту — удовольствие. Она вышла из воды возбуждённой и раздражённой, чувствуя себя ещё более осквернённой. Одеваясь, она с облегчением натянула наручи, наглухо скрывшие позорную метку от чужих глаз. Хотя бы эту иллюзию контроля она могла сохранить. В архивах, среди свитков и каменных скрижалей, она искала спасения в знаниях. Она лихорадочно перебирала хроники богов и демонов, легенды о древних сущностях, но всё было тщетно. И тогда, сквозь шелест пергамента, она снова услышала его. — Упорство достойно восхищения, но тщетно, моя дорогая. Диана взметнулась, приняв боевую стойку, её сердце бешено заколотилось. Ацилий стоял в проходе между стеллажами, прислонившись к полке с видом полнейшего покоя. — Ты слышала их вчера, — его голос был ласковым ядом, просачивающимся в сознание. — Слышала их блаженство. Это лишь слабый отголосок моей силы. Представь, каково будет ощутить её всю. Скоро ты будешь умолять меня об этом. — Я никогда... — начала она, но голос предательски дрогнул. В памяти всплыло её собственное тело, откликавшееся на те стоны, её влажность. — Это неправильно! Это грязно и низко! — «Низко»? — он усмехнулся, и в его золотых глазах заплясали насмешливые искры. — Это естественно. Это единственная подлинная истина всех твоих мифов и легенд. Сила, что двигает мирами. Ты ищешь ответы здесь, в этих архивах? — Он ленивым жестом обвёл архив. — Ты не найдёшь здесь ни меня, ни упоминаний о «семени страсти». — Его взгляд снова упал на её запястье, скрытое под металлом, будто он видел сквозь него. — Все ответы уже с тобой. И прежде чем она успела бросить в него тяжёлый фолиант, он растворился в воздухе, оставив после себя лишь тот сладкий, дурманящий шлейф. Диана провела в архиве до самого вечера, но её поиски были обречены. Она возвращалась в свои покои с тяжестью поражения в душе. И снова ночь опустилась на Темискиру. И снова воздух наполнился тем же густым ароматом, а из-за стен стали доноситься те же стоны. Диана легла, стиснув зубы, пытаясь блокировать звуки. Но на этот раз её собственное воображение стало её предателем. Её разум, воспитанный в строгости и чести, вдруг начал проецировать картины. Она не просто слышала стоны — она видела их. Видела, как переплетаются тела женщин, как их руки ласкают друг друга, как их лица искажены гримасой наслаждения. Она представляла, как одна из девушек, почему-то жутко походившая на неё, отдаётся этому богу, и в этом образе было не только отвращение, но и запретное, пожирающее любопытство. Она ворочалась на постели, её кожа горела. Наруч на запястье вдруг стал невыносимо тесным, давящим. С рычанием она сорвала его. И в темноте её комнаты засияла метка. Треснувший щит пульсировал ровным золотым светом, будто живое сердце, выбивающее ритм её падения. Её рука, будто сама по себе, медленно поползла по животу. Пальцы дрожали. Она пыталась бороться, но образы в голове были слишком яркими, а стоны — слишком настойчивыми. Её собственное дыхание стало частым и прерывистым. И в тот момент, когда её пальцы коснулись края трусиков, она поняла, что проиграла этот раунд. Не ему. Себе.

***

На следующий день отчаяние Дианы стало лишь глубже. Часы, проведённые в пыльном архиве, оказались бесплодными. Она уже готова была сдаться, когда её взгляд зацепился за неприметный чёрный корешок, спрятанный между толстыми томами. Он был сделан из незнакомого материала, напоминающего кожу, и при повороте отливал тусклым золотом. Сердце её ёкнуло — надежда. Она осторожно извлекла книгу. На обложке не было ни названия, ни символов. Первые страницы, написанные на древнем диалекте темискирского, описывали сущность, чьё описание заставляло кровь стынуть в жилах: «Рождённый в разломе между мирами, он — голод там, где есть насыщение, жажда там, где есть источник. Он — воплощение желания, что предшествует мысли». Это был он. Ацилий. С чувством триумфа, смешанным с леденящим страхом, она забрала книгу с собой. Этой ночью она найдёт его слабость. Устроившись в постели при свете масляной лампы, она снова открыла книгу. Первые главы были полны туманных философских изречений о природе страсти. Но чем дальше она углублялась, тем больше текст менялся. Описания становились всё более чувственными, переходя от абстракций к откровенным, дурманящим деталям. Она читала о ритуалах, где тела сплетались в единый ковёр из плоти, о блаженстве, которое было сильнее боли, о экстазе, стирающем волю. И в этот момент сквозь стены снова просочились те самые стоны. На этот раз они не просто раздражали — они звучали в унисон с текстом, будто книга была либретто к этой похотливой симфонии. Метка на её запястье вспыхнула, и по телу разлилось знакомое, влажное тепло. Она попыталась отбросить книгу, но пальцы не слушались, лихорадочно перелистывая страницы. Текст теперь был откровенной эротикой. Он описывал, как девушки, подобные ей, воительницы и принцессы, предавались разврату, как они теряли себя в лабиринте удовольствий. На полях появлялись иллюстрации — изящные, но откровенные зарисовки сплетённых тел, где главным мотивом была не любовь, а всепоглощающая, животная страсть. Диана чувствовала, как сходит с ума. Её разум, её воля растворялись в этом наркотическом коктейле из звуков и слов. Её половые губы набухли и пульсировали, а из вагины буквально сочилась влага, тёплая и липкая, стекающая по внутренней стороне бёдер. Это было так мерзко, так унизительно и так невыносимо приятно. Она никогда не прикасалась к себе так. Для амазонки, воспитанной в строгости, это было табу. Но сейчас её тело, охваченное огнём, не видело иного выхода. Её рука, дрожа, скользнула под ткань трусиков. Палец встретил горячую, трепетную влажность и без всякого сопротивления вошёл в неё. Волна кайфа, столь интенсивная, что у неё потемнело в глазах, прокатилась по всему телу от кончиков пальцев ног до корней волос. Она издала непроизвольный стон. Это было отвратительно. Это было божественно. Она продолжала, её движения становились всё более уверенными и настойчивыми. Липкая, тягучая жидкость обильно сочилась из неё, смачивая пальцы и простыни, и каждый хлюпающий звук, казалось, кричал о её падении, но лишь подстёгивал её. Она читала книгу и ласкала себя, и строки сливались с ощущениями в единый вихрь похоти. Финал был оглушительным. Её тело выгнулось, из горла вырвался сдавленный, неистовый крик. Оргазм, первый в её жизни, накатил с такой силой, что она почувствовала, как её сознание на мгновение уплывает. Звон в ушах, судороги в мышцах, её трясло, будто в лихорадке. Она согнулась пополам, как сломанная кукла. Когда волны удовольствия отступили, она лежала совершенно голая, вся в поту и в своих собственных соках, пачкая мокрые простыни. Отвращение и стыд накатили с новой силой. Но под ними, как тлеющий уголь, жило другое чувство — тёплое, глубокое и предательское. Она чувствовала себя мерзко. Но ей начало нравиться это чувство. Она повернула голову и увидела книгу, лежащую рядом. Страницы сами перелистнулись, и на развороте она увидела новую иллюстрацию. На ней была изображена она сама — с растрёпанными волосами, с лицом, искажённым наслаждением, с пальцами, погружёнными в своё лоно. А на её запястье красовался треснувший щит, но теперь трещины на нём светились золотым огнём, а сам щит стал больше и начал походить не на символ защиты, а на окову. Книга не была ключом к победе над Ацилием. Она была зеркалом, в котором он показал ей её будущее. И самое ужасное было в том, что, глядя в это зеркало, она увидела часть себя, которая жаждала этого будущего.