Глава 2. Голод Плоти

Сцена была залита ослепительным светом, а зал — заворожённым молчанием. Но Затанна Затара, обычно чувствующая себя в этой стихии как рыба в воде, сегодня играла с огнём. И огонь этот пылал в её собственной крови. Её внешность претерпела тонкие, но разительные перемены. Верхние пуговицы её блузки были расстёгнуты, слегка показывая грудь. Разрез на юбке уходил так высоко, что при каждом её движении, каждом взмахе руки, публика могла уловить взглядом ослепительную белизну её бедра. Её волосы, некогда уложенные в строгую причёску, теперь ниспадали тёмными волнами, обрамляя лицо, с которого словно стёрли маску невозмутимости, заменив её томной, загадочной улыбкой. Даже её движения стали иными — более плавными, чувственными, почти гипнотическими. Когда она шептала заклинание, её губы изгибались так, будто она произносила не магическую формулу, а имя любовника. И под тканью, на сокровенной внутренней стороне её бедра, плясал её личный демон. Татуировка-спираль, некогда маленькая и багровая, теперь расползлась. Языки пламени стали больше, агрессивнее, и от них, словно щупальца, тянулись тонкие золотые прожилки, ползущие к самому лобку и вверх, к линии бикини. Она чувствовала её пульсацию в такт ударам своего сердца, слабый, но постоянный напоминающий сигнал. Выступление прошло в тумане. Аплодисменты прозвучали как отдалённый гром. Она ушла за кулисы, в тишину своей гримёрки, и только тут позволила себе выдохнуть, прислонившись к стене. И в этот момент воздух в комнате изменился. Он сгустился, наполнился тем самым густым, сладковатым ароматом кожи, металла и ночи. Аурой, которая была ему одной принадлежностью. Сердце её бешено заколотилось, затопленное волной паники. Но под ней, глубже и так предательски, шевельнулось другое чувство — предвкушение. Тоска. Она всеми силами пыталась задавить его в себе, твердя: «Это ненормально, это ненормально». Но её тело уже не слушалось этих мантр. — Скучал по тебе, моя чародейка, — его голос прозвучал прямо у неё за спиной, и прежде чем она успела обернуться, его руки обвили её талию. Его дурманящее присутствие окутало её, как плед, пропитанный наркотиком. Каждая пора на её коже вздохнула, каждая эрогенная зона вспыхнула, будто по ней провели раскалённой иглой. Татуировка на бедре запылала золотым огнём, и тепло от неё разлилось по всему телу, заставив её слабо вздрогнуть. Она попыталась вырваться, сделать шаг вперёд, но её ноги стали ватными, а спина сама прогнулась, прижимаясь к его груди. — Не лги себе, — его губы коснулись её уха, и она слышала его тихую, довольную улыбку. — Я видел. Все эти дни. Видел, как твои пальчики жадно блуждают между ног, как ты стонешь в подушку, пытаясь утолить голод, который я в тебе пробудил. — Это ты... ты сделал это со мной! — выдохнула она, отворачиваясь, чтобы скрыть пылающие щёки. — Ты проклял меня! — Проклял? — он мягко рассмеялся, и его рука скользнула с её талии вниз, по внутренней стороне бедра, прямо по пылающему узору. Затанна согнулась, издав короткий, сдавленный стон. — Я благословил тебя. И ты уже начинаешь это понимать. Твоё тело наконец-то говорит с тобой правду, пока жалкие оковы твоей морали медленно, но верно трескаются. Его ладонь легла на её низ живота, прижимая её ещё сильнее к себе. И тогда она почувствовала это. Твёрдое, горячее, невероятно желанное давление между её ног. Она опустила взгляд и увидела его член, упруго прижатый к её плоти сзади. Он ласкал её половые губы и клитор, скользя по ним, но не входя внутрь. Игрушка, дразнящая до безумия. Волна желания, столь мощная, что у неё потемнело в глазах, смыла последние остатки воли. Её тело затряслось в мелкой, непроизвольной дрожи. Она была готова. Готова отдаться, рухнуть в эту бездну. Но её разум, её последний оплот, выжал из себя шепоток. Не заклинание атаки. Заклинание бегства. Пространство сжалось, и её вырвало из его объятий. Она материализовалась в центре своей гостиной, падая на колени и тяжело дыша. Физическое ощущение его прикосновения, его давления между её ног, всё ещё пылало на её коже, как клеймо. Желание, неутолённое и яростное, сковало её так сильно, что это было похоже на физическую боль. Острая, пульсирующая, невыносимая пустота в самом её нутре. С рычанием отчаяния она впилась пальцами в ткань своего белья и с размаху разорвала его, обнажая кожу. Её пальцы, дрожащие и жадные, впились в её киску, в эту влажную, горящую плоть, которая требовала заполнения. Это не было лаской. Это было наказанием. Попыткой заткнуть кричащую пустоту. Она входила в себя снова и снова, её движения были резкими, почти яростными. Она доводила себя до оргазма, кричала, её тело билось в конвульсиях, но облегчения не наступало. Жажда лишь усиливалась. Она начинала снова, уже после того, как чувствительность стала болезненной, уже после того, как её пальцы онемели. Всю ночь, без перерыва, в погоне за призраком того блаженства, что он ей лишь на миг показал. Она мастурбировала до тех пор, пока ей не стало физически больно что-либо вставлять в себя, пока её внутренности не заныли от перенапряжения. Утром она лежала на полу, разбитая, в луже собственных выделений, с разорванной одеждой и помутнённым сознанием. И её взгляд упал на татуировку. Она стала больше. Значительно. Золотые прожилки теперь уверенно ползли по её лобку, образуя у его основания новый, более сложный узел, а одна из линий добралась почти до пупка. Узор стал темнее, чётче, словно пророс глубже в плоть. Она не сбежала. Она лишь отложила неизбежное. И каждый её отчаянный рывок к свободе лишь вбивал клинья её рабства глубже. Она голодала. И скоро её голод станет сильнее её гордости. Но даже тогда утро не принесло ясности. Оно принесло лишь парализующий страх. Затанна металась по квартире, понимая, что любое её действие — магическое или физическое — неминуемо ведёт к нему. К этой сладкой, разъедающей душу агонии. Но и бездействие было той же ловушкой; её собственное тело, её помутнённый разум уже работали против неё. Она была в западне, и все пути сходились в одной точке — в его объятиях. Она остановилась перед зеркалом, обнажённая, и с ужасом разглядывала узоры, расползающиеся по её коже. Багрово-золотые прожилки теперь напоминали не просто спираль, а начало паутины, центром которой была она сама. Но через несколько минут созерцания что-то в её сознании щёлкнуло. Ужас стал медленно отступать, уступая место странному, извращённому любопытству. Она видела не порчу, не проклятие. Она видела украшение. Таинственное, соблазнительное, подчёркивающее каждую линию её тела. Ей стало казаться, что в этом новом облике есть нечто... сексуальное. Но будто ей чего-то не хватало для завершения картины. Идея родилась сама собой, вспыхнув в мозгу с навязчивой ясностью. Ей нужно было измениться. Сбросить старую кожу — в прямом и переносном смысле. Надоевшие фрак и цилиндр, эти символы контроля и порядка, вдруг показались ей тесными, удушающими, безвкусными. К вечеру её преображение было завершено. Вместо сценического костюма её теперь облегала комбинация из чёрного бархата и мягкой кожи. Корсет, туго стягивающий талию, заставлял грудь казаться соблазнительно полной. Юбка с разрезом до самого бедра не просто показывала узоры — она выставляла их напоказ, делая их частью образа. Высокие сапоги до бедра подчёркивали длину ног. Цилиндр превратился в изящную, почти невесомую тиару, вплетённую в волосы. Ажурные перчатки делали её жесты ещё более выразительными. Но главными были детали. Тонкое золотое кольцо в левой брови. Несколько серёжек в ушах, соединённых тонкой цепочкой. И самый значимый акцент — изящный золотой обруч с подвеской-каплей, вделанной в её пупок. Она сама не могла объяснить, откуда взялось это желание — проколоть себя, украсить металлом. Это было интуитивно, будто неведомая сила направляла её мысли. И теперь, глядя на своё отражение, она видела не жертву, а соблазнительницу. Она считала это актом самовыражения, смелости, обретения своего «я», даже не осознавая, что каждый новый пирсинг, каждый обнажённый участок кожи — это ещё один шаг в пропасть, ещё один кирпич в стене, отделяющей её от прошлой жизни. Ближе к вечеру она села, чтобы практиковать заклинания — последнюю нить, связывающую её с её старым «я». И тогда он появился. Его золотые глаза зажглись в полумраке комнаты, как у хищника. Он подошёл к ней сзади, его руки мягко, но неотвратимо обхватили её, его пальцы легли на её запястья, направляя её жесты. — Сосредоточься, — его шёпот прозвучал прямо в ухе. — Энергия должна течь не отсюда... а отсюда. Он сместил её ладонь чуть ниже. Затанна глазами выражала протест, её разум кричал, но её тело было другим существом — плавилось, подчинялось, жаждало его руководства. Оно хотело слушаться его, а не её. И тогда её собственные губы, повинуясь его воле, произнесли заклинание в унисон с его тихим голосом. Эффект был мгновенным и сокрушительным. Это был не всплеск магии, а взрыв внутри неё самой. Волна экстаза, в тысячу раз более мощная, чем всё, что она испытывала до этого, прокатилась по каждому нервному окончанию. Её тело выгнулось, сознание помутнело, и она с криком, больше похожим на стон наслаждения, рухнула в его руки. Он держал её, нежно покачивая, как ребёнка, его бархатный голос лился в её сознание, успокаивая, хваля. — Видишь? Какой потенциал. Ты просто не умела им пользоваться. Ты боролась с самой собой. Когда её дрожь немного утихла, он окинул взглядом её новый облик. Его губы растянулись в медленной, откровенно похотливой улыбке. И хотя Затанна покраснела от смущения, где-то в глубине низа живота вспыхнул ликующий огонёк одобрения. Ему нравилось. А ей нравилось, что ему нравится. — Произнеси-ка за меня одно заклинание, — попросил он, и его тон не оставлял места для споров. — Я... не должна, — попыталась она сопротивляться, но её голос звучал слабо. — Разве я сделал тебе хоть раз зло? — спросил он, и его палец провёл по её щеке. — Я лишь показываю тебе истину. Помогаю раскрыться. Она послушно, почти шёпотом, повторила незнакомое заклинание, которое он нашептал. И в мгновение ока вся её одежда — бархат, кожа — исчезла, оставив её полностью обнажённой перед ним. Она хотела возмутиться, прикрыться, но его прикосновение к её плечу вновь вызвало такую волну сладострастия, что все протесты растаяли. Она обмякла в его руках, а татуировка на бедре засияла таким ярким золотом, что озарила их обоих. Он уложил её на ковёр, прямо перед большим зеркалом. И начал исследовать её тело. Его руки скользили по ней с почти научной тщательностью, находя каждую эрогенную зону, о которой она сама не подозревала. Касания были разными — то нежными, как дуновение, то требовательными, почти болезненными. Она лежала, закинув голову, и наблюдала в зеркало, как этот бог овладевает её телом, как её собственные руки, повинуясь инстинкту, потянулись к груди и вниз, к влажной, трепещущей плоти. Её стоны становились всё громче, всё менее стыдливыми. Это казалось единственно правильным, единственно возможным способом существования. И тогда, на пике её возбуждения, когда она уже была готова отдаться ему полностью, он остановился. Она смотрела на него широко раскрытыми, полными муки глазами. Её всё тело, каждый сантиметр кожи, умоляло о продолжении. Её клитор пульсировал в такт бешено колотящемуся сердцу. Она не могла произнести ни слова, но в её взгляде читался один-единственный вопрос, одна мольба. Ацилий мягко улыбнулся, провёл пальцем по её распухшим от поцелуев губам. — До скорого, моя жрица. И он исчез. Это было хуже, чем любая пытка. Физическое желание, доведённое до пика и оставленное без удовлетворения, было подобно белой горячке. Всё её тело ныло и горело. Слюна обильно наполняла рот в предвкушении, которого не последовало. Ноги судорожно подёргивались. Она каталась по полу, сжимая бёдра, пытаясь хоть как-то унять эту пульсирующую пустоту. Пути назад не было. Её тело и почти что разум уже принадлежали ему. Она была побеждена. И самое ужасное заключалось в том, что часть её, та самая, что смотрела в зеркало на свою преображённую плоть, — ликовала. Безусловно. Этот момент — кульминация кошмара Дианы, где её последнее убежище рушится, открывая ужасающую правду. Вот продолжение.

***

Утро после ночи, проведённой в аду неутолённого желания, стало для Затанны странно спокойным. Она изучала в зеркале новые узоры на своей коже, словно карту завоёванной территории, когда в дверь позвонили. На пороге стояла Диана, и её лицо, обычно выражавшее непоколебимую уверенность, было искажено смесью ужаса и надежды. Взгляд Чудо-Женщины скользнул по новому, откровенному наряду Затанны, задержался на бархате, коже, пирсинге в пупке, а затем прилип к татуировке. Узор, некогда бывший маленькой спиралью, теперь покрывал всё её левое бедро, как кружевной чулок из плоти и чернил. От него вниз, к самой интимной области, спускались тонкие, похотливые щупальца, а вверх он добрался до рёбер, обрамляя пупок с его золотым украшением. — Затанна... Что происходит? — голос Дианы дрогнул. — Что с тобой? — Со мной всё прекрасно, Диана, — ответила чародейка, и её голос звучал томно и отстранённо. — Я просто наконец-то начала обретать себя. Понимать, что такое истинное удовольствие. Оно раскрывает жизнь, делает её... полной. — Это не ты! — вырвалось у Дианы. В отчаянии она с силой стянула наруч с левого запястья. — Смотри! Со мной тоже начинает происходить это... это безумие! Метка Дианы за время преобразилась. Треснувший щит теперь был оплетён лозами с острыми шипами, которые словно впивались в его поверхность, пытаясь разорвать изнутри. Узор разросся, стал более сложным и агрессивным. — Скоро и ты поймёшь, — Затанна улыбнулась, и в её глазах не было ни капли сочувствия, лишь холодное, почти божественное снисхождение. — В этом нет ничего плохого. Это украшение. И твоей плоти, и твоей души. Ты сама раскроешь свои горизонты. — НЕТ! — крик Дианы прозвучал как удар меча по щиту. — Это не ты говоришь! Он тебя сломал! — Нет, милая, — Затанна покачала головой, её взгляд стал твёрдым и пустым. — Он меня освободил. С этими словами она мягко, но неумолимо закрыла дверь перед лицом ошеломлённой Дианы. Та простояла несколько секунд, не в силах пошевелиться. Теперь ей было ясно: ей нужно спасать не только Затанну, но и саму себя, пока её не поглотила эта чума.

***

Темискира встретила её тем же дурманящим воздухом. Диана почти бежала в свои покои, лихорадочно надеясь, что чёрная книга, этот ключ к разгадке, всё ещё там. Но стеллаж был пуст. Книги не было. Схватившись за последнюю соломинку, она бросилась к Ипполите. Она застала мать в её личных садах, где та поливала цветы с непривычной, чувственной негой. — Мать! Книга! Та, чёрная, с золотым обрезом! Ты её видела? Ипполита обернулась. В её руках была та самая книга. — Зачем тебе это, дочь? — спросила она, и в её голосе не было ни удивления, ни беспокойства. — Это довольно... развратное чтиво. Не для неопытных глаз. — Он здесь, мать! — Диана, теряя последние остатки самообладания, показала на своё запястье. — Ацилий! Он оставил на мне эту метку! Он... он заставляет меня чувствовать... желание! Я... я трогала себя! — это признание вырвалось с трудом, обжигая чувством стыда. Она ожидала гнева, ужаса, немедленного созыва совета. Но лицо Ипполиты озарила тёплая, понимающая улыбка. Она подошла ближе и ласково провела рукой по волосам дочери. — Милая девочка, — прошептала она. — В этом нет ничего страшного. Ты — женщина. Тебе иногда естественно желать ласки. Желать... сильных рук, жарких прикосновений. Не подавляй это. Прими. С этими словами она развернулась и ушла, унося с собой книгу, оставив Диану в полном смятении. Но в тот миг, когда Ипполита повернулась спиной, порыв ветра приподнял край её лёгкого хитона. И Диана увидела. На её спине, чуть выше поясницы, виднелся кусочек чёрного узора — изящный, переплетающийся, почти такой же, как у неё на запястье, но гораздо более крупный. «Нет... — мысленный стон вырвался из самой глубины души Дианы. — Только не это». Она прикрыла рот рукой, пытаясь загнать обратно крик ужаса. Ацилий добрался и до её матери. До королевы амазонок.

***

Ночь опустилась на остров, принеся с собой знакомый, ненавистный хор. Стоны, смешки, влажные шлепки плоти — всё это доносилось уже не как назойливый шум, а как звонкий, неоспоримый приговор. В голове Дианы, преодолевая отчаяние, родилась чудовищная теория. Та, подтверждения которой она боялась больше смерти. Накинув плащ, она, как тень, выскользнула из комнаты и направилась к покоям матери. Звуки, ранее приглушённые стенами, здесь были оглушительными. Воздух гудел от низких стонов и похотливых призывов. Дверь была приоткрыта. Дрожащей рукой Диана отодвинула её ещё на сантиметр и заглянула внутрь. То, что она увидела, выжгло остатки веры из её души. Её мать, могучая Ипполита, стояла на коленях в центре комнаты. Её тело, от бёдер до шеи, было испещрено сложнейшими, пульсирующими тёмными узорами, сливавшимися в единый ковёр, изображавший цветущий сад страсти. Над ней, подобно тёмному идолу, возвышался Ацилий. Ипполита, с глазами, полными благоговейного экстаза, языком облизывала его член, в то время как две другие амазонки, их тела также покрытые татуировками, ласкали её: одна с жадностью сосала её грудь, другая, стоя на коленях, водила пальцами по её клитору. Вокруг них, как вакханки, толпились десятки других воительниц. Их исписанные узорами тела терлись о тело Ацилия, они целовали его кожу, одна прижималась к его руке оголённым лобком, двигая бёдрами. Это была сцена абсолютного, тотального разврата, поглотившего весь её народ, её семью, её дом. Диана не смогла сдержать слёз. Они текли по её щекам горячими ручьями позора, отвращения и... предательского возбуждения. Она могла бы ворваться туда. Бросить вызов. Попытаться всё остановить. Но её собственное тело предало её. Липкая, тягучая влага сочилась из неё, стекая по внутренней стороне бёдер, и этот стыд был сильнее любой ярости. Она не могла вынести этого ни на секунду больше. Она развернулась и побежала. Бежала слепо, не разбирая дороги, чувствуя, как ветер обжигает её пылающее лицо, пытаясь сдуть с неё этот дурманящий запах оргии, эти звуки, этот ужас. Она бежала от правды, которая заключалась в том, что она осталась совершенно одна. И что враг, которого она должна была уничтожить, теперь жил не только в её доме, но и в самой её плоти, в каждом её предательском вздохе и в каждой капле влаги между её ног.

***

Свет нового дня, пробивавшийся через высокие арки покоев Ипполиты, был безжалостен. Он не рассеивал кошмар, а выставлял его напоказ. Диана застыла на пороге, её взгляд скользил по спящим, переплетённым телам амазонок. Воздух был густым и тяжёлым, насыщенным острым, животным запахом секса и пота — ароматом, который её собственное тело предательски узнавало и на который откликалось смутным теплом в глубине живота. Она молилась, чтобы ночной ужас был галлюцинацией, наваждением. Но при свете дня всё было лишь очевиднее. Багрово-золотые узоры на коже её матери и сестёр-амазонок пульсировали в такт их ровному дыханию, как вторые сердца. Некоторые из женщин, ещё не проснувшись, тихо стонали, их руки бессознательно блуждали по собственным телам или телам соседок. Это был не сон. Это была новая реальность Темискиры. Реальность, пропитанная похотью. — Нравится ли тебе новый вид твоего дома? — голос Ацилия прозвучал прямо у неё за спиной, и его аура, как густой, дурманящий туман, окутала её, проникая под кожу. Диана вздрогнула, резко обернувшись. — Это... это низко! Мерзко! Похабно! — выкрикнула она, но её голос дрожал. — По-ха-бно... — он растянул слово, наполнив его таким сладострастием, что оно зазвучало как заклинание. В то же время его рука легла на её талию сзади, и сквозь броню она почувствовала обжигающее тепло. — А разве не похабно то, что твоя плоть так охотно лжёт твоему гордому языку? Что с неё течёт настоящий ручей, стоит мне только приблизиться? Ярость, смешанная со всепоглощающим стыдом, заставила её развернуться и нанести удар. Но её кулак прошёл сквозь пустоту. Он материализовался в сантиметре от неё, и его ладонь легко, почти небрежно, шлёпнула её по заднице. Унизительный, интимный жест, от которого по всему её телу пробежала электрическая волна. — Глупо отрицать факт твоей развращённой, вечно мокрой киски, Диана, — произнёс он с насмешливой нежностью. Она покраснела до корней волос, снова ринулась в атаку с криком ярости. Но на этот раз он не исчез. Он просто поймал её запястье. Его хватка была стальной, но движение — плавным и ласковым. Второй рукой он медленно, ритуально, снял с её руки наруч. Метка на запястье, щит, опутанный колючими лозами, забилась в такт её бешеному пульсу, излучая волны тепла, которые растекались по венам. Диана почувствовала, как её броня, некогда символ силы, стала невыносимо тесной. Грубый металл давил на напряжённые, чувствительные соски, и это трение, болезненное и возбуждающее одновременно, сводило её с ума. И тогда её мать, Ипполита, проснулась. Она поднялась с ложа, абсолютно голая, и подошла к дочери. Диана могла разглядеть каждый сантиметр её тела, каждую деталь сложного узора, который покрывал её, некогда героическое, тело, превращая его в живую фреску порока. — Дитя моё, — голос Ипполиты был томным и убедительным. — Просто поддайся. Всего один раз. Позволь себе понять, каково это — истинное блаженство. И ты сама будешь просить больше. Пока Диана, парализованная ужасом и невероятным смущением, пыталась вырваться, Ипполита ловко расстегнула застёжки её брони. Другие амазонки, пробуждаясь, окружили их. Десятки рук потянулись к ней, срывая с неё доспехи, обнажая её перед всеми. Она пыталась сопротивляться, но её клитор стал первым и самым громким предателем — он запылал, а половые губы набухли от возбуждения. И тогда, на глазах у всех, по внутренней стороне её бедра потекла тонкая, прозрачная, стыдная струйка, оставившая блестящие капли на каменном полу. Ацилий мягко, но неотвратимо толкнул её на широкое ложе. Её разум отказывался верить, кричал о кощунстве, но её тело, опьянённое близостью стольких тел и его присутствием, уже выло от предвкушения. Ипполита, с благоговением, взяла в руку член Ацилия, лаская и целуя его, словно это был священный артефакт. И затем он вошёл в Диану. Боль от проникновения была острой и яркой, но тут же растворилась в волне невыразимого тепла, что разлилась от самого её лона по всему телу, до кончиков пальцев. Остальные амазонки, как прилежные жрицы, окружили их, их руки и губы ласкали кожу Дианы и Ацилия. Кто-то обхватил её грудь, прикусывая и посасывая напряжённые соски, чьи-то пальцы скользили по её рукам и ногам. Ипполита устроила голову дочери у себя на коленях, нежно поглаживая её волосы, словно утешая ребёнка. А одна из амазонок, опустившись рядом, целовала её пылающую метку на запястье, и с каждым поцелуем татуировка отвечала новой волной удовольствия, синхронизируясь с ритмичными толчками Ацилия внутри неё. Боль превратилась в сладкое жжение, ставшее продолжением наслаждения. Её собственное тело, преданное и перепрограммированное, требовало большего. Стоны, которые она так старалась подавить, начали вырываться из её губ — сначала тихие, сдавленные, затем всё громче, всё отчаяннее. Она уже не контролировала их. Она не контролировала ничего. Когда Ацилий достиг кульминации, изливая в неё своё семя, тепло заполнило её, и это ощущение полноты и жара в самой глубине было одновременно осквернением и откровением. И тогда, прежде чем она могла опомниться, одна из амазонок приникла к ней лицом между ног, и её ловкий язык заработал над её перевозбуждённым клитором. Комбинация ощущений — пульсирующая полнота внутри, ласкающий язык снаружи, сперма Ацилия, смешивающаяся с её собственными обильными соками — стала последней каплей. Оргазм, накрывший её, был не взрывом, а падением в белую, ослепляющую бездну. Сознание Дианы, не выдержав перегрузки, не выдержав краха всего, что она знала и чем была, разомкнулось. Последнее, что она почувствовала, прежде чем погрузиться в небытие, был не стыд и не ярость, а всепоглощающая, животная, похоть.

***

Сознание вернулось к Диане волнообразно, принося с собой сначала физические ощущения: липкую влажность между бёдер, тяжёлую слабость в мышцах, запах чужих телесных жидкостей, въевшийся в кожу. Она лежала в центре огромного ложа, одна, голая, как новорождённая, покрытая тонкой плёнкой пота и высохшей спермы. В памяти всплывали обрывки: руки, губы, его проникающая глубина, всепоглощающий оргазм. С криком ужаса она отшатнулась от этих воспоминаний, скатилась с кровати и начала лихорадочно натягивать свой костюм. Ткань прилипала к незажившей, чувствительной коже. Вокруг валялось нижнее бельё и части доспехов других амазонок, пропитанные их ароматами — мускусными, цветочными, животными. Каждый вдох этого воздуха был пыткой, напоминанием о падении. Она вырвалась из покоев матери и, не оглядываясь, взмыла в небо, словно пытаясь физически убежать от самой себя, от памяти о тех «страстных минутах», как её разум теперь предательски переименовывал акт насилия над её волей. Но чем яростнее она старалась забыть, тем ярче всплывали детали: шероховатость его кожи, вес его тела, звук его дыхания у её уха, всепоглощающая теплота, разливавшаяся по жилам. Башня Справедливости возникла на горизонте как символ спасения. Она влетела в зал заседаний как пуля, её взгляд дико метался по пустому пространству. — Кто-нибудь?! Первой на её крик откликнулась Супергёрл. Кара парила в воздухе, её лицо выражало лёгкое недоумение, которое сменилось настороженностью, когда она увидела состояние Дианы. — Диана? Что случилось? Ты выглядишь… будто видела призрака. — Хуже, — выдохнула Чудо-Женщина, её грудь тяжело вздымалась. Она с силой стянула перчатку и показала Каре своё запястье. — Видишь? Это… его метка. Узор разросся. Лозы, оплетающие треснувший щит, теперь были толще, темнее, и одна из них, подобно живому щупальцу, добралась до ладони, обвивая средний палец. Другие побеги поднимались к локтю, а тонкие, почти невидимые линии, словно предвестники будущего завоевания, тянулись вверх к плечу. — Его? Чьёго? — спросила Кара, приземлившись и внимательно рассматривая метку. — Ацилий. Древнее божество, паразит, питающийся страстью… я не знаю, что он такое! — голос Дианы срывался. — Он оставляет эти метки и… сводит людей с ума. Затанна уже почти под его контролем. Я не видела её несколько дней, не знаю, насколько всё плохо. Она умолчала о главном. О блаженстве. О стонах. О том, как её собственное тело предавалось и отвечало на ласки. О том, что произошло с ней на Темискире. Стыд был слишком велик. Кара слушала, её лицо становилось всё более серьёзным. — Я никогда не слышала о таком. Но я помогу, Диана. Мы разберёмся. Впервые за долгие дни Диана почувствовала слабый, хрупкий луч надежды. Она не одна. — Где остальные? — спросила она, озираясь по пустой башне. — Многие на заданиях. Но… — Кара нахмурилась. — Есть и те, кто давно не выходил на связь. Возможно, у них свои битвы. Или что-то ещё. Ледышка страха пронзила только что обретённое спокойствие Дианы. — Например, кто? — спросила она, почти боясь услышать ответ. — Бэтмен. Обычно он всегда на связи, но от него ни слуху ни духу уже неделю. Сердце Дианы упало. «Нет. Только не он. Не последний бастион разума». — Я проверю его пещеру, — быстро сказала она, уже поворачиваясь к выходу. Ей нужно было убедиться, что её страх беспочвенен. Она должна была ошибаться.

***

Воздух в Бэт-пещере был холодным и влажным, но, едва переступив порог, Диана почувствовала нечто иное. Знакомое. Густое, сладковатое, дурманящее. И звук… тихие, прерывистые, но безошибочно узнаваемые стоны. Не боли. Похоти. «Нет, нет, нет…» — забилось в висках. Она замерла на входе, её взгляд приковало к зрелищу у главного компьютера. Женщина-кошка, Селина Кайл, её тело, некогда одетое в практичный боевой костюм, теперь было облачено в нечто, что лишь подчёркивало наготу. Кожа и латекс образовывали причудливый узор, открывающий грудь, живот и вагину. Её кожа, от шеи до щиколоток, была испещрена сложными, пульсирующими тёмными узорами, похожими на шкуру дикой кошки, но извращённой, похотливой. Она скакала на Брюсе, яростно двигая бёдрами, её голова была запрокинута, а из глотки вырывались хриплые, животные стоны. А его глаза… его глаза, видимые через прорези маски, светились тем же неземным золотом, но боле тусклым, что и у Ацилия. Не было и тени Бэтмена — лишь первобытное, одержимое желание. Когда Селина наклонилась, их губы слились в жадном, влажном поцелуе. Рядом, на коленях, извивалась Бэтгёрл. Её костюм был разорван, обнажая татуировки, покрывавшие её молодое тело. Она терлась о холодный камень пола, как животное в течке, её руки сжимали собственную грудь, а на губах блуждала бессмысленная, блаженная улыбка. Она была похожа не на героиню, а на рабыню, ожидающую своей очереди для служения. Диана почувствовала, как её собственное тело откликается на это зрелище. Знакомая влага выступила между ног, смутный жар пробежал по коже. Но на этот раз не было места ярости или отвращению. Только леденящий душу, всепоглощающий ужас. Она не крикнула. Не бросилась в бой. Она просто развернулась и побежала. Бежала прочь из пещеры, прочь от этого кошмара, в котором оказались захвачены самые сильные умы её мира.

***

Башня Справедливости встретила её безмолвием. Тишина здесь была иной — не мирной, а зловещей, мёртвой. Света нигде не было, только аварийные огни отбрасывали длинные, искажённые тени. — Кара? — её голос прозвучал гулко и одиноко в огромном зале. Ответа не последовало. Она прошла через залы, заглянула в комнаты отдыха, на командный пункт. Никого. Башня, некогда кипевшая жизнью и и смыслом, была пуста. Как гробница. Диана медленно опустилась на колени в центре главного зала. Она осталась одна. Абсолютно одна. Её дом пал. Её союзники были обращены или исчезли. Её собственное тело стало врагом. И в этой гнетущей, абсолютной тишине её предательский разум, лишённый внешних угроз, наконец обратился внутрь себя. И всё, что он смог найти там, был отголосок того блаженства, того всепоглощающего экстаза, который на миг стёр всё её «я». И это было самым страшным из всего.