Глава 4. Искушение

Сознание вернулось к Каре мягко, как приливная волна. Она лежала в той же огромной, невероятно удобной кровати, укутанная в шёлковый халат. Первым делом она почувствовала отсутствие той острой, изматывающей боли в плече. Оставалась лишь тупая ломота и странное, сковывающее ощущение слабости — словно кто-то вынул её внутренний стержень. Камень был извлечён, но не полностью; её сверхчувствительность подсказывала, что мельчайшие, почти неосязаемые осколки всё ещё сидели в плоти, не давая силам вернуться в полной мере. Она была как двигатель на холостом ходу — живая, но неспособная к полёту. Она спустила ноги с кровати, и её босые ступни утонули в густом ворсе ковра. Обычно она не замечала таких вещей, но здесь... всё было иным. Воздух в комнате был насыщен тем же сладковатым, дурманящим ароматом, что делало каждое ощущение ярче, острее. Текстура ковра под её ступнями вызвала непроизвольную дрожь удовольствия. Она провела стопой по нему, чувствуя, как тысячи ворсинок ласкают кожу, и тихо, почти стыдливо вздохнула. Этот дом был наполнен чувственностью, которая проникала в кости. Кара медленно осмотрелась. Комната была просторной и старинной, но не старомодной. Тёмное дерево панелей, высокий потолок с лепниной, камин из тёмного мрамора. Всё дышало возрастом и невероятным богатством. Это была не современная минималистичная квартира, а комната со своей историей, и каждая деталь, от тяжёлых портьер до резной ножки кровати, была подобрана с безупречным вкусом. Она подошла к большому зеркалу в позолоченной раме. Её отражение смотрело на неё широкими голубыми глазами. Золотые волосы были слегка растрёпаны, а шёлковый халат так мягко облегал её тело. Она провела рукой по гладкой ткани на бедре, и её пальцы запомнили это ощущение шёлка. Затем, движимая любопытством, она вышла в коридор. Особняк поражал своими размерами. Широкий коридор второго этажа вёл к массивной дубовой лестнице, спускающейся вниз, в холл. Всё здесь было пропитано тишиной и покоем, нарушаемым лишь тиканьем напольных часов где-то вдалеке. Её слабые шаги были бесшумны на толстом ковре. Она спустилась по лестнице, слегка держась за перила — ноги всё ещё были ватными. И её повело запахом. Свежесваренный кофе, насыщенный и бодрящий. Он вёл её, как нить Ариадны, через холл к арочному проёму, за которым виднелась просторная кухня-столовая. И там сидел он. Аарон полулежал на диване в углу, закинув ногу на ногу, в руке у него была фарфоровая чашка. Он был одет в тёмный шёлковый халат, перехваченный поясом, который открывал мощную линию груди, покрытую тёмными волосами. Его поза была расслабленной, но в ней чувствовалась скрытая сила. На низком столике перед ним стоял открытый ноутбук, рядом — тарелка с недоеденным круассаном. Взгляд Кары самопроизвольно скользнул по его фигуре, задержавшись на открытом участке кожи на груди, на сильных руках, держащих чашку. Она почувствовала, как в горле пересыхает, а в низу живота затеплился тот самый, предательский жар. Она сжала губы, пытаясь взять себя в руки. Он медленно поднял на неё взгляд. В его карих глазах не было ни удивления, ни навязчивости — лишь спокойная, почти профессиональная оценка. Увидев её, его выражение смягчилось, в уголках глаз обозначились лучики морщинок. — Доброе утро, — его голос был тёплым, как солнечный свет в этой комнате. — Я рад, что вы на ногах. Присоединяйтесь. Кофе ещё горячий. Он отодвинул ноутбук, освобождая место, и жестом пригласил её сесть. — Я приготовил завтрак, если, конечно, такие как вы, его едят, — добавил он с лёгкой, обезоруживающей улыбкой. — Мы едим, — ответила Кара, и её собственный голос прозвучал ей неестественно высоко. «Соберись, дура», — мысленно отругала она себя. — «Он всего лишь мужчина». Но какой мужчина. Не просто красивый. В нём была какая-то магнитная, первобытная надежность, сила, которая обещала безопасность и... нечто большее. Она смущённо села на край дивана, принимая из его рук чашку с кофе. Его пальцы слегка коснулись её, и по её руке пробежали мурашки. Он ухаживал за ней с лёгкой, ненавязчивой галантностью — налил кофе, предложил круассан, варенье. И ей, к её собственному удивлению, было приятно. Приятно чувствовать себя не супергероиней, не символом, а просто женщиной, о которой заботятся. — Как самочувствие? — спросил он, откинувшись на спинку дивана и наблюдая за ней. — Лучше, — ответила Кара, отпивая глоток кофе. На удивление, он был идеальным. — Спасибо. Но... я чувствую, что не всё извлекли. Осколки. Он кивнул, его лицо стало серьёзным. — Да, мне жаль. У меня здесь не стерильный кабинет, а только домашняя аптечка. Удалось достать основную массу, но мельчайшие частицы… Боюсь, для их извлечения нужны более точные инструменты. Но я обещаю, в течение пары дней всё необходимое будет здесь, и я закончу начатое. Кара кивнула, её разум лихорадочно работал. Мысль вернуться в Башню Справедливости, к Диане, была логичной. Но что она скажет? Что её ранил криптонитом таинственный туман, а потом какой-то врач выходил её в своём роскошном особняке? И потом... что могло пойти не так? Она уже почти здорова. Через пару дней он её окончательно вылечит, и она улетит. А если он посмеет сделать что-то не так... он всего лишь человек. Сильный, крепкий, невероятно привлекательный человек... Её губы сами приоткрылись, а в голове, словно вспышка, возникла картинка. Яркая, постыдная. Он, прижимающий её к этому самому дивану, его губы на её шее, его руки, срывающие с неё шёлковый халат, его тело, тяжёлое и властное, накрывающее её... Она резко встряхнула головой, пытаясь отогнать эти мысли. Щёки её залил густой румянец. И, к её ужасу, она почувствовала, как её соски напряглись и выступили под тонкой тканью халата, ясно обозначив свои контуры. Аарон заметил это. Его взгляд на секунду задержался на её груди, а затем снова поднялся к её лицу. Он ничего не сказал. Но в его глазах, в самой глубине тех карих омутов, вспыхнули и погасли те самые золотые искры. И его улыбка стала чуть шире, чуть увереннее, чуть... голоднее. — Не торопитесь, — мягко сказал он, возвращаясь к своему кофе. — У вас впереди целый день, чтобы восстановить силы. Мой дом — в вашем распоряжении. Завтрак растянулся на приятную, неторопливую беседу. Кара, к своему удивлению, обнаружила, что Аарон — прекрасный собеседник. Он говорил об искусстве, истории, путешествиях с такой лёгкостью и глубиной, что она забыла о своей уязвимости. Он задавал вопросы, искренне интересуясь её мнением, и слушал с таким вниманием, будто каждое её слово было драгоценностью. Это было ново для Кары; обычно люди либо благоговели перед Супергёрл, либо боялись её. А здесь она была просто девушкой за чашкой кофе. Когда она наконец решила подняться в свою комнату, её ноги, ослабленные остатками криптонита, предательски подкосились на первой же ступеньке. Но прежде чем она успела упасть, он оказался рядом. Его руки — твёрдые, уверенные — обхватили её за плечо и талию, прижимая к себе на мгновение. Она почувствовала тепло его тела сквозь тонкий шёлк халата, мускулистый контур его груди, его запах — смесь дорогого мыла, кофе и чего-то неуловимого, чисто мужского. В этот миг ей захотелось, чтобы этот момент длился вечность. Но разум взял верх. Она мягко, но настойчиво отстранилась, чувствуя, как жар разливается по её щекам. — Спасибо, — прошептала она, нервно теребя прядь своих золотых волос. — Я, кажется, ещё не совсем отошла. — Ничего страшного, — его голос был спокоен, но в глазах читалась забота. — Позвольте мне помочь вам. Он не отпускал её, поддерживая под локоть, пока они медленно поднимались по лестнице. Каждое его прикосновение посылало по её телу крошечные электрические разряды. Тепло собиралось внизу живота, а в голову лезли навязчивые, дурманящие мысли: как бы его руки ощущались на её коже без этой ткани? Как бы его губы прикоснулись к её шее? Наверху, у двери в её комнату, она, стараясь казаться независимой, обернулась к нему. — Скажите, а нет ли у вас... какой-нибудь другой одежды? — спросила она, смущённо указывая на свой халат. Аарон мягко покачал головой, и на его губах играла та самая, чуть пошловатая улыбка, что смущала и притягивала её одновременно. — Боюсь, нет. Женщины здесь не частые гости. Так что в вашем распоряжении только гостевое бельё. — Его взгляд скользнул по её фигуре с откровенным восхищением. — Хотя, должен сказать, на такой прекрасной девушке оно смотрится... идеально. Комплимент был прямым, немного вульгарным, но произнесённым с такой обезоруживающей искренностью, что Кара не нашла в себе сил возмутиться. Вместо этого по её телу разлилась волна тёплого удовольствия. Ей впервые в жизни делали такой откровенный комплимент не как героине, а как женщине. И ей, о ужас, это начало нравиться. Она пробормотала ещё одно «спасибо» и поспешно скрылась в комнате, прикрыв за собой дверь. Оказавшись в одиночестве, она прислонилась к деревянной панели, чувствуя бешеный стук своего сердца. Затем она подошла к большому зеркалу и стала внимательно изучать своё отражение. Она поворачивалась, оценивая, как шёлк облегает её бёдра, как он мягко ниспадает, открывая линию ног. Она представляла, видел ли он её ноги? Её зад? Наблюдал ли за ней, когда она поднималась по лестнице? От этих мыслей по телу пробежали мурашки, а между ног зародилось знакомое, тёплое, влажное чувство. Она не просто хотела быть сильной. Впервые в жизни она осознанно хотела, чтобы мужчина — этот конкретный, невероятно привлекательный мужчина — желал её. И это осознание было одновременно пугающим и пьянящим. Чтобы отвлечься, она подошла к книжному шкафу. Её взгляд скользнул по корешкам, выискивая что-то, что соответствовало бы её новому, странному настроению. Ей не хотелось героических эпопей или научных трактатов. Ей хотелось чего-то... чувственного. И тогда она увидела его. Тонкий том в тёмно-бордовом переплёте с золотым тиснением: «Запретный плод». Название ударило прямо в цель. Да, это было именно то, что она искала. Да, она сама сейчас чувствовала себя этим самым плодом — желанным, соблазнительным и таким доступным в этом уединённом особняке. Она взяла книгу, устроилась поудобнее в огромной кровати, утопая в подушках, и погрузилась в чтение. Проза была чувственной, насыщенной, полной томных взглядов, случайных прикосновений и напряжённого ожидания. Она читала о страсти, которая вспыхивала между героями, о том, как их тела тянулись друг к другу, преодолевая все условности. И с каждой страницей её собственное тело отзывалось на эти описания. Щёки горели румянцем, дыхание становилось чуть чаще, а между ног возникала лёгкая, навязчивая пульсация. Она представляла себя на месте героини, а на месте загадочного, властного мужчины — Аарона. Она читала до самого вечера, пока за окном не сгустились сумерки. Когда она наконец оторвалась от книги, комната погрузилась в полумрак. Она лежала, прислушиваясь к тишине особняка, и понимала, что её мысли уже не о Лиге, не о долге и не о криптоните. Они были о нём. О его руках. О его взгляде. О том, что скрывается под его шёлковым халатом. Она больше не просто выздоравливала. Она не была тем самым запретным плодом, а вкушала его, и с каждым мгновением её жажда лишь усиливалась.

***

Вечерний воздух в столовой был наполнен ароматом дорогого вина и сочного стейка, который Аарон мастерски приготовил. Кара закрыла глаза, позволяя вкусу раскрыться на её языке. Это было не просто вкусно — это было наслаждение, которое она, казалось, чувствовала каждой клеточкой своего сверхчувствительного тела. Всё в этом доме — от мягкого света люстры до бархатной обивки стула — казалось, было создано для того, чтобы доставлять удовольствие. В какой-то момент, глядя на Аарона через мерцающее пламя свечи, её посетила странная, почти крамольная мысль: «А что, если бы я была не Супергёрл? Не символом надежды, не дочерью Криптона? Что, если бы я была просто... Карой? Простой девушкой, которая могла бы жить в таком доме, чувствовать всё это каждый день... с ним?» Мысль была такой сладкой и такой опасной, что она поспешно отогнала её, сделав глоток воды. После ужина она поднялась в свою комнату и приняла душ. Струи горячей воды, падающие на её кожу, казались ей сегодня особенно чувственными. Она вытерлась и снова натянула шёлковый халат. Ткань, скользящая по её бёдрам и груди, вызывала лёгкое, почти эротическое раздражение. Она потянулась, чувствуя приятную усталость — не героическую усталость после битвы, а ту, что накатывает после прекрасного, спокойного дня. Её веки тяжелели, и впервые за долгое время ей не нужно было ни о чём беспокоиться. Она хотела только одного — расслабиться и погрузиться в сон. Кара легла в огромную, мягкую кровать, уткнувшись лицом в шёлковую подушку, и почти мгновенно провалилась в глубокий, безмятежный сон. Её дыхание стало ровным и тихим, а лицо, освещённое лунным светом, выражало полное спокойствие. И тогда воздух в комнате сгустился. Тени в углу ожили, и из них вышел Ацилий. Его истинная форма — кожа, отливающая в лунном свете металлом, и глаза, горящие жидким золотом. Он подошёл к кровати и смотрел на спящую девушку с холодным, почти хирургическим интересом, смешанным с удовлетворением художника, видящего, как его картина обретает форму. На его лице играла лёгкая, торжествующая улыбка. Он медленно, почти ритуально, протянул руку и отодвинул полы шёлкового халата. Ткань соскользнула, обнажив её плечо, а затем и грудь. Лунный свет ласкал её идеальную, упругую кожу, выхватывая из полумрака округлость груди и нежный, розовый, приподнятый сосок. Его пальцы, тёплые и невесомые, проследовали по контуру её ключицы, а затем опустились на грудь. Он провёл подушечкой большого пальца по её соску, и даже во сне Кара вздохнула глубже, а её тело слегка выгнулось навстречу прикосновению. Но он не стал задерживаться. Его рука поползла выше, к тому месту на её плече, где была перевязана рана. Осторожно, не тревожа её сон, он развязал стерильную повязку. Под ней не было ни кровоподтёка, ни шрама. Вместо этого на её коже, прямо в том месте, где засели осколки криптонита, красовалась метка. Маленькая, изящная, но отчётливая. Символ, напоминающий сердце, опутанное цепкими, тонкими лозами с острыми шипами. Лозы уже начинали расползаться, выпуская едва заметные усики в сторону её шеи и спины. Метка пульсировала слабым, багровым светом, словно живое существо. Ацилий с удовлетворением рассмотрел свою работу. Его палец легонько коснулся центра сердца, и метка на мгновение вспыхнула ярче, откликаясь на его прикосновение. Он знал, что это лишь начало. Пока её силы сковывал криптонит, а разум усыпляли иллюзии безопасности и комфорта, его семя — семя страсти и одержимости — прорастало в ней. Он снова наложил повязку, скрывая метку от посторонних глаз, и поправил на ней халат, возвращая всё в исходное положение. Его работа здесь была завершена на сегодня. — Спи, моё солнышко, — прошептал он, и его голос был тише шелеста шёлка. — Набирайся сил. Скоро ты проснёшься для новой жизни. Он отступил в тени и растворился, оставив Кару одну в лунной комнате. Она спала, не подозревая, что на её теле уже выжжена печать нового предназначения. И что её сны о простой жизни с красивым мужчиной в роскошном доме были не невинной фантазией, а точным, пошаговым планом её собственного падения.

***

Следующий день для Кары был странным и непривычным. Она ничего не делала. Для существа, чья жизнь состояла из полётов, битв и спасения миров, это была абсолютно новая реальность. Она могла позволить себе валяться в огромной кровати до полудня, уткнувшись в «Запретный плод». Но расслабленность тела была обманчива. Внутри всё было напряжено до предела. Это было не нервное напряжение ожидания опасности, а иное — густое, сладкое и навязчивое. Сексуальное напряжение. Она ловила себя на том, что даже поза, в которой она лежала, была тщательно выверена — чтобы подчеркнуть изгиб бедра, длину ног, округлость груди, вырисовывающуюся под шёлком. Она читала, но часть её сознания постоянно работала на него. На то, чтобы быть желанной. Ноги окрепли, и она решила пройтись по дому. Комнаты были красивыми, но безликими — идеальные гостевые апартаменты, лишённые индивидуальности. В гостиной она застала Аарона за работой. Он сидел с ноутбуком, его профиль был сосредоточенным и строгим. — У вас тут много гостевых комнат, — заметила она, останавливаясь в дверях. — Неужели у вас часто бывают гости? Я не помешала? Он мгновенно оторвался от экрана, и его лицо озарилось тёплой улыбкой. — Нет, что вы! Обычно гостей не много. Родня только иногда на праздники приезжает, — он обвёл взглядом интерьер. — Особняк слишком велик для одного, поэтому я переоборудовал лишние комнаты под гостевые. Чтобы совсем не пустовали. Её присутствие, казалось, было ему искренне приятно. Он отложил ноутбук, приглашая её присоединиться. Их разговор начался с обычных тем — погода, книги, — но постепенно, незаметно для самой Кары, перерос в нечто большее. Он шутил, она смеялась, и её смех звучал всё свободнее. Затем в его словах и взглядах появились первые нотки откровенного флирта. Кара смущалась. Она не была опытна в таких играх. Но его уверенность и обаяние были заразительны. Он пригласил её сесть рядом на диван, и она согласилась. Она не заметила, как оказалась вплотную к нему, а его рука легла на её талию. Сначала это было просто невесомое прикосновение, но затем его пальцы начали медленно, почти незаметно поглаживать её бок сквозь шёлк. И это её будоражило. Волны тепла расходились от точки его касания по всему телу. Она чувствовала, как учащается её пульс. — А как тебя зовут? — спросил он вдруг, его голос стал тише, интимнее. — По-настоящему. Она замешкалась, пытаясь найти уклончивый ответ. Но под его настойчивым, тёплым взглядом защитные барьеры рухнули. — Кара... Кара Зор-Эл. — Кара... — он произнёс её имя с таким благоговением, как будто это было священное слово. Его глаза блеснули тем самыми золотыми искрами, но в них читалось и неподдельное восхищение. — Это имя идеально подходит тебе. Оно означает «звезда», не так ли? Ты и есть самая яркая звезда, упавшая на мою землю. Комплимент был настолько прямым и чувственным, что её щёки залились густым румянцем. Чтобы скрыть смущение, она случайно скользнула взглядом по экрану его ноутбука. Он был затемнён, но не выключен, и на нём застыла фотография. На снимке была обнажённая женщина, её грудь была крупным планом, а на коже, чуть ниже ключицы, виднелась сложная, свежая татуировка. Кара отстранилась, как ужаленная. — Что это? — спросила она, её голос дрогнул. Аарон последовал за её взглядом и спокойно, без тени смущения, объяснил: — Одна из моих пациенток. Она присылает фото для отслеживания процесса заживления после операции. — Но это же так... интимно, — прошептала Кара, сжимая свои руки на коленях. — Это её тело. — В этом нет ничего предосудительного, Кара, — его голос был мягким, но уверенным. — Оголиться ради исцеления — это естественно. Тело — это твой сосуд. Инструмент. Стыд здесь лишь мешает процессу. Фраза «оголиться ради исцеления» повисла в воздухе, словно гипнотическая команда. Она въелась в разум Кары, пуская корни. Она молча встала и, пробормотав что-то о том, что ей нужно отдохнуть, поспешила наверх. В своей комнате она стояла перед зеркалом, снова глядя на своё отражение в шёлковом халате. Её тело всё ещё горело от его прикосновений. В ушах звенели его слова — комплименты, намёки, а теперь и эта философия. «Оголиться ради исцеления». Мысль, от которой она должна была бы содрогнуться, теперь казалась почти логичной. Если это поможет ему окончательно удалить осколки... Если это часть лечения... Разве её тело не было всего лишь инструментом? Инструментом, который сейчас так отчаянно хотел его прикосновений. Её пальцы дрогнули и потянулись к поясу халата. Одна лишь эта мысль — возможность быть увиденной им, полностью, без прикрас, — заставила её сердце бешено заколотиться, а между ног возникли влажность и зуд. Она всё ещё боролась, но битва была не в пользу её разума. Соблазн оказаться «естественной» ради «исцеления» был последним и самым мощным оружием в арсенале Ацилия.

***

Башня Справедливости была гробницей, а её новый наряд — саваном. Диана стояла в центре пустого зала, её тело облачено в ту самую пародию на броню, что нашла в шкафу. Золочёные латы теперь были вырезаны так, что обнажали грудь почти до сосков, оставляя их тёмными, напряжёнными точками на открытой коже. Юбка из металлических пластин едва прикрывала лобок, и каждое движение отдавалось стыдным шелестом. Она избегала зеркал, не в силах вынести вид своего отражения — воительницы, превращённой в шлюху. Татуировка, её личная чума, разрослась с пугающей скоростью. Она полностью покрыла её правую руку, от запястья до плеча, а роза, символ её падения, расцвела на тыльной стороне ладони, её багровые лепестки и шипастые лозы были похожи на свежую рану. От основного узора вверх, к лопатке, тянулись новые побеги, начинающие вырисовывать сложный, похотливый орнамент на её спине. Она лежала на холодном полу, не в силах подняться. Влажность между её ног была постоянной, липкой и унизительной. Похоть стала её тюремщиком, и она уже почти перестала с ним бороться. И тогда он появился. Не звуком, а сменой давления в воздухе. Лёгкий ветерок, пахнущий кожей и металлом, прошёлся по её коже, и татуировка на её руке вспыхнула ровным золотым светом, словно приветствуя своего создателя. В её глазах, однако, всё ещё тлели угольки прежней ярости. Ацилий видел это. Его улыбка была хитрой, знающей, соблазнительной. — Приветствую тебя в твоём новом обличье, — произнёс он, и его голос был ласковым, как поцелуй. — Оно великолепно. — Я буду сражаться, — выдохнула она, но её голос звучал хрипло и без веры. — До последнего вздоха. Тебе не сломать меня. — Я знаю, — легко согласился он. — Я даже не пытаюсь. Но я придумал нечто... более увлекательное. Давай узнаем, сколько продержится твоя воля, когда ты не просто почувствуешь наслаждение, а погрузишься в него с головой. Когда будешь жить в нём. Из тени за его спиной вышла Затанна. Но это была не та изящная чародейка, которую знала Диана. Её наряд был проповедью порока. Глубоко декольтированный корсет из чёрной кожи, стягивающий талию и подчёркивающий бёдра, был усеян мелкими металлическими шипами. Юбка, скорее, представляла собой паутину из тонких кожаных ремней и звеньев цепей, почти не скрывающую то, что находилось под ней. Длинные перчатки с заострёнными ногтями скрывали татуировки на её руках, которые проявлялись лишь тогда, когда она использовала магию. Её волосы были распущены чёрными волнами, и в них были вплетены тонкие цепочки с рубинами, похожими на капли крови. Ацилий приобнял её за талию, и Затанна прижалась к нему с видом собственницы и рабыни одновременно. Она медленно подняла руку, её пальцы выписали в воздухе сложную руну, и произнесла заклинание. Мир вокруг Дианы поплыл, и её вырвало из пустой Башни. Когда её зрение прояснилось, её охватил ужас узнавания. Они стояли на Темискире. Но это была не её Темискира. Воздух был густым, тяжёлым и сладким. Он был наполнен запахом пота, секса, женских выделений и тех самых дурманящих благовоний. Звук... звук был постоянным. Не смолкающие стоны, смех, шлепки тел друг об друга, прерывистое дыхание. Это был не остров благородных дев-воительниц. Это был остров разврата, где страсть была единственным законом. Всюду были амазонки. Голые, полуодетые в подобные же развратные «доспехи». Их тела, некогда сильные и подтянутые от тренировок, теперь были испещрены пульсирующими чёрными и багровыми узорами. Они ласкали друг друга на траве, у фонтанов, прислонившись к колоннам дворца. Их руки скользили по коже, губы находили губы, пальцы впивались в плоть. А в центре этого ада, на троне, сплетённом из тел её сестёр, сидела Ипполита. Её тело было полностью покрыто татуировками Ацилия. Сложные, похотливые узоры оплетали её грудь, живот, бёдра, поднимались по шее и заходили даже на лицо, обрамляя глаза, в которых не осталось ничего от гордой королевы. Она жарко стонала, её руки ласкали грудь одной амазонки, в то время как другая работала языком между её ног. Ипполита подняла взгляд и увидела Диану. В её глазах не было стыда, лишь манящее, животное удовольствие. Она лениво поманила дочь пальцем, приглашая её присоединиться к этому пиршеству плоти. Затанна прокричала заклинание, и багровый купол магии взметнулся от берегов острова, сомкнувшись высоко в небе. Барьер. Плен. Ацилий подошёл к Диане сзади. Его губы почти касались её уха. — Посмотрим, что станет с твоей волей, проведённой здесь. Я буду ждать с таким нетерпением. Затем он и Затанна растворились в воздухе, оставив Диану одну. Совершенно одну посреди этого моря порока, которое когда-то было её домом. Она стояла, не в силах пошевелиться, в своём похабном наряде, пока волны звуков и запахов бились о её сознание. И самым страшным было не отвращение. Самой страшной была та часть её, что, глядя на эту вакханалию, на свою мать, откликалась на это тёплым, влажным пульсированием в самом низу живота. Её татуировка светилась, как маяк в этом новом, тёмном мире, указывая путь к её окончательной капитуляции.