Глава 6. Откровение в Блаженстве

Для Кары время потеряло всякий смысл. Дни и ночи слились в один сплошной, горячий поток, где не было ни прошлого, ни будущего — только всепоглощающее настоящее, состоящее из прикосновений Аарона, его запаха и вкуса. Она сама не понимала, как это произошло, но все эти дни она была охвачена единственным жарким желанием, превратившим её в существо, которое она никогда не узнала бы в себе. Их жизнь стала непрерывным сексуальным марафоном. Они предавались плоти в каждой комнате особняка, на каждой поверхности, которая могла выдержать их вес. Аарон, её Аарон, оказался неистощим на выдумки. Они играли в ролевые игры, где Кара примеряла один развратный костюм за другим — то сексуальную медсестру, то покорную горничную, то дерзкую школьницу. В этих нарядах она отдавалась ему с таким пылом, что сама поражалась глубине собственной испорченности. Её извращённое понимание любви, рождённое в этих стенах, продолжало деградировать вместе с её моралью. Любовь — это была боль, когда он шлёпал её по ягодицам до красноты. Любовь — это был вкус его члена во рту, ставший для неё почти родным, солоноватым и мускусным. Любовь — это была полная покорность его самым тёмным фантазиям, и она старалась во всём потакать им, видя в этом высшее проявление преданности. Она быстро научилась читать его желания. Она заметила, как загораются его золотые глаза, когда он смотрит на её грудь. И с тех пор она постоянно выпячивала её, подставляя под его взгляд и руки. Она терлась о него своими упругими округлостями, о его член, пускала слюни и с наслаждением размазывала их по своей коже и по его телу, словно метя территорию. Её соски, некогда небольшие, нежно-розовые, почти кораллового оттенка, стали тёмнее, превратившись в насыщенно-розовые, крупнее и постоянно пребывали в состоянии болезненно-приятного набухания, выпирая под любой тканью или без неё. И самое странное было то, что ей безумно нравилось, когда это нравилось ему. Иногда, в порыве грубой страсти, он больно щипал её за грудь и тянул за собой, водя по дому, как животное на поводке из плоти. И в эти унизительные, потрясающие до глубины души моменты, её тело предательски сжималось в лёгком, стремительном оргазме, оставляя за ними влажный след на полу. Её плоть привыкла и приноровилась к нему. Она не просто лежала — она извивалась под ним, над ним, вокруг него с мастерством и энергией, которых никогда бы не заподозрила в себе. В моменты особенно жарких игр, когда сознание затуманивалось от наслаждения, она сама, срывающимся от страсти голосом, называла себя «грязной шлюхой», а его — «папочкой». Эти слова, когда-то бывшие для неё ругательствами, теперь стали сладчайшими ласками. Она засыпала с его семенем внутри себя и просыпалась от его утра эрeкции, уже готовой к новому раунду. Казалось, сперма стала её второй кровью, проникая в самую суть, меняя её на клеточном уровне. И всё это время по её спине, будто живой организм, ползла татуировка. Узор, начавшийся с сердца на плече, теперь раскинулся по её лопаткам, выпуская извилистые, похотливые побеги, которые медленно, но верно сползали к пояснице. Но Кара даже не замечала этого. Она была слепа и глуха ко всему, кроме золотого блеска в глазах своего партнёра и всепоглощающего пожара, который он разжигал в её плоти. Она добровольно стала пленницей этого особняка, этой страсти, этого нового, тёмного воплощения любви, которое с каждым днём всё больше пожирало ту, кем она была когда-то.

***

Первые лучи утра только начали окрашивать горизонт, но Кара уже бодрствовала. Её голова ритмично двигалась под шелковой простынёй в области паха Аарона — так она, по её собственному развращённому ритуалу, желала ему доброго утра. Он ответил ленивым стоном, его пальцы вплелись в её золотые волосы, направляя и поощряя. Вскоре она сменила позицию, с грацией, которой позавидовала бы любая куртизанка, взгромоздившись на него сверху. Её влажный от пота и её же собственных выделений лобок отдавал тусклым блеском в утреннем свете. Она оседлала его член с практической лёгкостью, её движения были отточены до автоматизма за эти дни беспрерывного соития. Ни тени прошлой скромности не осталось — лишь уверенность в своей силе и власти над его удовольствием. Её грудь, трясущаяся в такт её яростным движениям, привлекала его взгляд. За эту неделю она заметно подросла и стала полнее — результат постоянных ласк, непрекращающегося возбуждения и отсутствия какого-либо бюстгальтера. Плоть, освобождённая от оков, расцвела пышным, соблазнительным цветком. Аарон водил руками по её бёдрам, наслаждаясь упругостью её мускулов, а затем обхватил её ягодицы. Он с силой раздвинул их, растягивая кожу вокруг её влагалища, впуская туда прохладный воздух, что вызвало у неё новый виток блаженства. Затем последовал шлепок. Громкий, звонкий. Затем ещё один, и ещё. Каждый удар по её плоти отдавался не болью, а волной сладострастия, растекавшейся по всему телу. С каждым шлепком из её влагалища вырывалась маленькая порция жидкости, падая прямо на его член, который погружался в неё, заталкивая влагу обратно, создавая идеальную, скользкую среду. Всё пространство между её ног и ягодиц превратилось в сияющее, липкое месиво из её соков и спермы, тянувшихся тонкими, прозрачными нитями от её тела к его. Затем он резко притянул её к себе, взяв контроль над темпом. Его бёдра заработали с неистовой скоростью, поднимая её на невиданные доселе высоты наслаждения. Из её горла вырвался протяжный, прерывистый стон, больше похожий на животный крик, который его яростные толчки разрывали на части. И тогда случилось нечто. Всё то возбуждение, что копилось в ней днями, вся накопленная похоть, достигли критической массы и выплеснулись наружу в одном, сокрушительном, вселенском оргазме. Её тело затряслось в немых конвульсиях, глаза закатились, и из них, непроизвольно, вырвались два тонких алых луча — лазеры Лазеры ударили прямо в грудь Аарона. Кара застыла в ужасе, ожидая увидеть обугленную плоть. Но ничего не произошло. Лучи просто рассеялись, поглощённые его кожей, как капля воды в раскалённом песке. Он был невредим. Его золотые глаза, которые она так любила, теперь светились изнутри ровным, сверхъестественным сиянием, и в них читалось не удивление, а холодное спокойствие. Она замерла, сперма всё ещё стекала по его члену, который оставался внутри неё. Мир перевернулся. — Что... что ты такое? — выдохнула она, отстраняясь, её голос дрожал от осознания чего-то чудовищного и непостижимого. И тогда его облик дрогнул. Тёплая, загорелая кожа стала наливаться перламутровым, металлическим отблеском. Карие глаза полностью растворились в жидком золоте. Это был он. Тот, кого описывала Диана. Бог. — Я — Ацилий, — прозвучал его голос, но теперь он был другим, как шум прибоя и шёпот листвы одновременно. — Я — тот, кто помогает существам сбросить оковы и обрести свою истинную суть. Ту, что скрыта под слоями страха и условностей. Он не дал ей опомниться. Его бёдра снова пришли в движение, возобновляя сладостное трение внутри неё. Волны наслаждения, знакомые и всепоглощающие, снова начали накатывать, затуманивая её сознание, не позволяя ужасу и непониманию пустить корни. И правда, разве это было важно? Человек, бог... Какая разница? Он был источником этого блаженства, этого освобождения от самой себя. Он был тем, кто раскрыл её, показал ей, кем она может быть — не героиней, не символом, а просто женщиной, жаждущей и жаждущей. — Тогда... тогда мы сможем быть вместе? — прошептала она, её руки снова обвили его шею, её тело само потянулось к нему, ища продолжения. — Навсегда? Ацилий лишь улыбнулся, его золотые глаза сияли, как два солнца. Он не ответил. Вместо этого он поцеловал её — глубоко, властно, — а его пальцы нежно перебирали её распущенные золотые волосы. Его движения внутри неё стали ещё более интенсивными, безжалостными, унося её прочь от мыслей, в знакомый и желанный омут чистой, животной страсти. И этого было достаточно. Для Кары, полностью поглощённой своей развращённой любовью, этого было более чем достаточно.

***

Темискира более не существовала. На её месте пульсировал живой, дышащий организм, чьей единственной функцией было производство и потребление похоти. Амазонки, некогда гордые воительницы, окончательно утратили человеческий облик. Они передвигались на четвереньках, их позвоночники изогнуты в неестественных позах, чтобы постоянно подставлять свои истерзанные сексом тела. В их глазах не было мысли — лишь мутная плёнка животного инстинкта, требующего трения, проникновения, выделения. Они были похожи на стадо в период гона, где понятие стыда было стёрто навсегда. На этом фоне Диана всё ещё сохраняла подобие осознанности, но её разум был настолько пропитан развратом, что эта осознанность стала её личным адом. Она понимала, во что превратилась она и её сёстры, и это понимание лишь подстёгивало её извращённое возбуждение. В центре бывшего тронного зала, где когда-то решались судьбы всех амазонок, теперь происходил ритуал «омовения». Несколько амазонок держали Диану, пока их языки и руки скользили по её телу, выискивая малейший участок кожи, не покрытый слюной или потом. Другие, с видом фанатичных жриц, втирали в её густые, чёрные лобковые волосы дорогие масла — сандал, жасмин, мирру. Но благородные ароматы не могли перебить едкий, первобытный смрад, исходивший от её промежности — густую смесь феромонов, прокисшей спермы и её собственных едких выделений. Получавшийся букет был настолько резким и животным, что амазонки, вдыхая его, начинали судорожно течь, их пальцы сами собой находили свои клиторы. Сквозь невыносимый зуд, вызванный смесью масел и раздражённой кожи, они снова принялись заплетать микро-косички на её лобке, вплетая золотые бусины. Но ритмичное плетение, трение пальцев о её чувствительную кожу и опьяняющий запах стали для них непосильным испытанием. Одна за другой, они стали кончать, намеренно обливая её волосатый лобок и живот струйками своих прозрачных соков, добавляя новые слои к уже существующей липкой патине. Всё это время Диана была погружена лицом в обвисшую грудь одной из амазонок, её губы автоматически посасывали тёмный, распухший сосок. Её собственные руки, казалось, жили своей жизнью, постоянно теребя золотые кольца в её сосках, посылая в мозг короткие, острые импульсы боли-наслаждения. Наконец «ритуал» был завершён. Она поднялась и пошла по залу. Её походка изменилась — теперь она двигалась, слегка расставив ноги, нарочито демонстрируя свой украшенный, звенящий при каждом шаге лобок. Звон бусин был её новым голосом, звуковой дорожкой её падения. Она вошла в покои Ипполиты. То, что она увидела, уже не могло шокировать её, но всё равно вызывало в ней странную смесь отвращения и восхищения. От величественной королевы не осталось и следа. На полу, в луже неопознанных жидкостей, лежало существо, лишь отдалённо напоминающее человека. Ипполита потеряла последние остатки разума, её сознание свелось к базовой потребности тереться, лизать и получать удовольствие. Она постоянно ёрзала, трётся своей воспалённой, покрытой ссадинами вагиной о любую поверхность — ножку стула, край ковра, тело другой амазонки. Её пальцы почти всегда были засунуты между ног, её язык, толстый и красный, вечно высунут, а слюни непрерывной струйкой стекали на грудь. Она не мылась неделями, свято веря, что сперма, слюни и прочие жидкости не оскверняют, а «омывают» её тело, делая его священным сосудом для похоти. От неё несло застоявшимся потом, прокисшим сексом и больным телом. Её некогда великолепные волосы слиплись в жирные пряди, а голос, которым она отдавала приказы, превратился в хриплый, пророческий шёпот, сорванный постоянными стонами. Диана пришла сюда не случайно. Ей нравилось наблюдать за окончательным падением матери. Она опустилась на колени рядом с Ипполитой и её текущей партнёршей, сплетёнными в позе 69, и начала перебирать мелкие косички на своём собственном лобке. Ипполита, уткнувшись лицом в промежность другой амазонки, не видела дочь, но учуяла её. Тот самый резкий, ни с чем не сравнимый запах — смесь дорогих масел, её собственных феромонов и звериной вони — был её визитной карточкой. Королева медленно подняла глаза. Её взгляд был мутным и неосознающим, но в нём вспыхнула искра узнавания. — Дитя... моё... — прохрипела она, её рука, липкая от соков, потянулась к Диане и провела по её украшенному лобку. Затем она с силой дёрнула за косички. Ответ организма Дианы был мгновенным и унизительным. Из её клитора, без всякого дополнительного воздействия, полилась струйка прозрачной жидкости, будто её тело было настроено на малейшую команду матери. — Скоро... наш господин... Ацилий... заберёт нас... — с трудом выговорила Диана, её голос прерывался от возбуждения. — В его рай... Лицо Ипполиты исказилось в гримасе блаженного фанатизма. Это была улыбка идиота и пророка одновременно. — Прекрасно... — просипела она. — Жду... с нетерпением... Затем она поднесла к носу пальцы, только что трогавшие лобок Дианы, и глубоко, с наслаждением вдохнула их мерзкий аромат. После этого она сунула эти же липкие, вонючие пальцы в рот дочери. — Обсасывай... — скомандовала она. И Диана, не колеблясь ни секунды, закрыла глаза и послушно начала их обсасывать, смакуя вкус собственного разложения, смешанный с грязью и слюной матери. В этом акте окончательного самоуничижения она нашла свою новую, извращённую форму благодати.

***

Золотистое сияние окутывало её, как второе солнце. Старфаер, Кори Андерс, парила в небе над Вашингтоном, её стройное, юное тело было облачено в облегающий костюм, оставляющий открытыми плечи, часть спины и бёдра. Костюм подчёркивал каждую линию её упругого, тренированного тела, сияющего здоровьем и чистой, ничем не омрачённой энергией. Её кожа отливала медью в лучах её собственной силы, а рыжие волосы были собраны в практичный хвост. Она была воплощением юной, могучей надежды. Поводом для визита в Зал Лиги Справедливости стало тревожное молчание. Никто не выходил на связь неделями. Но вместо тревожной тишины, приближаясь к Залу, она начала слышать странный, нарастающий гул. Это не были звуки битвы или переговоров. Это были... стоны. Множественные, низкие, прерывистые, сливающиеся в один непрерывный, похотливый хор. Сердце Кори учащённо забилось. Она ускорилась и влетела в Зал через главный шлюз, который, к её удивлению, был распахнут. Воздух внутри ударил в неё, как физическая сила. Он был густым, тёплым и тяжёлым, пропитанным запахом пота, секса, спермы и чем-то ещё — сладковатым и дурманящим. Звук стал оглушительным. Она замерла в воздухе, её глаза не верили увиденному. Главный зал Лиги, место, где решались судьбы мира, превратился в гигантский бордель. Повсюду, на полу, на столах, прижавшись к стенам, сплетались тела. Она узнавала героев и злодеев, некогда заклятых врагов. Все они были обнажены, их тела испещрены пульсирующими золотым светом татуировками, покрыты блестящими слоями спермы и других жидкостей. Они двигались с животной яростью, их рты были заняты поцелуями, их руки впивались в плоть, их стоны были полны не боли, а всепоглощающего, низменного блаженства. Шок парализовал Кори. Она не могла пошевелиться, не могла оторвать взгляд. И тогда её собственное тело, предательски, начало откликаться на этот ад. Дыхание стало глубоким и частым, рот наполнился слюной, и одна тонкая струйка потекла по её подбородку. Внизу живота, в самой глубине, что-то сжалось, намокло и забилось в такт этому похабному ритму. С ней такого никогда не было. Вдруг из массы тел к ней потянулась рука. Это была Чёрная Канарейка. Её тело, от шеи до щиколоток, было покрыто сложными чёрными узорами, которые светились багровым. Её глаза были пусты, а на губах блуждала бессмысленная улыбка. Она схватила Кори за запястье и с силой притянула к себе. Кори, ошеломлённая, рухнула на колени. Рядом с её лицом оказался член Зелёной Стрелы, он двигался в такт толчкам его бедер, вонзаясь в кого-то сзади. Холодные пальцы Канарейки скользнули под её костюм, коснувшись обнажённой спины. Контраст между ледяным прикосновением и её собственной пылающей кожей заставил Кори вздрогнуть и невольно выгнуться. — Нет... — попыталась она протестовать, но её голос был слабым шепотом. Канарейка, не говоря ни слова, ловкими движениями стала стягивать с неё костюм. Ткань поддалась с шелестом, обнажив юную, упругую грудь с тёмными, набухшими от возбуждения сосками, и гладкий, абсолютно лысый лобок. Кори с криком стыда попыталась прикрыться, но Канарейка оттянула её руки. Её взгляд, полный хищного голода, скользнул по обнажённому телу Кори, а затем она наклонилась и провела шершавым языком по её лопатке. Волна удовольствия, смешанного с отвращением, пронзила Кори. Она выгнулась, издав непроизвольный стон. Но инстинкт самосохранения пересилил. С рывком, на который она сама не рассчитывала, она отпрыгнула назад, вырвавшись из цепких рук. Она отступала, спина её столкнулась с чем-то твёрдым и жилистым. Она обернулась и в ужасе отпрянула. Это был Бэйн. Его гигантское тело также было покрыто татуировками, а его огромный, украшенный венами член стоял прямо перед её лицом. Её голый зад только что проехался по нему. Она вскрикнула, но не могла оторвать взгляда от этого зрелища, чувствуя, как ноги подкашиваются, а в промежности всё сильнее пульсирует и намокает. Противоречие между ужасом и возбуждением сводило её с ума. И тогда он появился. Ацилий возник из самой тени, словно материализовался из самого воздуха, насыщенного похотливыми звуками. Он не смотрел ни на кого, кроме неё. На его лице играла улыбка — не злая, не торжествующая, а полная безраздельного, хищного желания. Он не произнёс ни слова. Он просто протянул руку. Пространство вокруг Кори сжалось, и её потянуло к нему. Она попыталась сопротивляться, поднять руки, чтобы выпустить заряд солнечной энергии, но её тело не слушалось, парализованное страхом и проклятым, растущим возбуждением. Его пальцы обхватили её предплечье. Прикосновение было обжигающе тёплым. Их взгляды встретились — её полные ужаса и смятения глаза и его золотые, бездонные зрачки. И затем мир распался. Зал Лиги, оргия, стоны — всё исчезло в вихре света и тьмы. Они растворились, оставив позади лишь Зал Желания, где непрерывная оргия продолжала бушевать, как вечный, самоподдерживающийся двигатель порока. А в тишине, что осталась после их исчезновения, в воздухе повисла лишь одна-единственная, прозрачная капля её слюны, упавшая на пол, чтобы тут же смешаться с морем других, чужих выделений.

***

Воздух в спальне особняка был густым и сладким, пахнущим сексом и дорогим постельным бельём. Кара лежала на спине, придавленная весом Ацилия, её грудь тяжело вздымалась, пытаясь поймать дыхание после очередного яростного соития. Она приподняла голову и начала покрывать его плечо мелкими, влажными поцелуями. — Ты показал мне... совершенно новый мир, — прошептала она, её голос был хриплым от страсти. — Показал мне меня саму. Такую, какой я никогда не знала. Он не отвечал, лишь медленно поглаживал её спину, его золотые глаза сияли в полумраке комнаты с тихим удовлетворением. Через некоторое время она осторожно выскользнула из-под него. — Мне нужно... мне нужно слетать. Хотя бы ненадолго. Лига... они, наверное, уже бьют тревогу. Я исчезла на несколько недель. Ацилий кивнул с видом полного понимания. — Конечно, моя звезда. Ты должна исполнить свой долг. Он жестом указал на стул, где был аккуратно сложен её старый костюм Супергёрл. Он казался таким же, каким и был раньше, лишь слегка потрёпанным. Но когда она попыталась надеть его, тело взбунтовалось. Синий топ с гербом Дома Эл отчаянно жался на её груди, ставшей полнее и чувствительнее. Сапоги, некогда сидевшие идеально, теперь сдавливали икры и бёдра, отчего ноги зрительно стали более мясистыми и соблазнительными. Костюм, символ её силы и чистоты, теперь казался тесной, неудобной тюрьмой. На её лице показалась растерянность. Она смотрела на своё отражение в зеркале, не понимая, что делать. — Позволь мне помочь, — мягко предложил Ацилий. Прежде чем она успела ответить, костюм начал меняться сам по себе. Ткань зашевелилась, будто живая. Топ укорачивался, превращаясь в кроп, едва прикрывающую нижнюю часть груди и оставляющую живот полностью открытым. Сапоги удлинились, но стали ещё уже, впиваясь в икры, заставляя мышцы напрягаться и выпирать, придавая ногам вызывающе-сексуальный вид. Юбка укоротилась до неприличного минимума, едва прикрывая промежность. Кара с ужасом смотрела на своё отражение. Это была пародия на геройский наряд. — Что это такое? — воскликнула она. — Я не могу в таком появиться! — Это — новая ты, — парировал Ацилий, его голос был спокоен и убедителен. — Сильная. Сексуальная. Свободная. Она продолжала разглядывать себя, и её взгляд упал на едва заметный тёмный узор, проступающий на коже под коротким топом сбоку от груди. Она провела по нему пальцем. — А это?.. — начала она. — Последствия раны, — мгновенно ответил он. — Остаточные явления. Скоро пройдут. Кара снова посмотрела на себя. И странное дело — в этом откровенном, пошлом наряде её тело выглядело... соблазнительно. Оно подчёркивало каждую изгиб, каждую линию. Мысль о том, как Аарон будет смотреть на неё в этом костюме, заставила её сглотнуть. — Ладно... — нерешительно сказала она. — Действительно... так лучше. Я... я хочу надеть это для тебя позже. Для наших игр. Ацилий улыбнулся, но в его глазах вспыхнула стальная искорка. — Прекрасно. Но кое-что ты упускаешь. — Что? — удивилась Кара. — Подними юбку, — приказал он тоном, не терпящим возражений. Повинуясь, она задрала и без того короткую юбку, обнажив алые трусики — единственную оставшуюся часть её старого, невинного образа. — Нет, — просто сказал Ацилий и медленно, ритуально, стянул их с неё. — Подожди! — запротестовала Кара, пытаясь прикрыться. — Я не могу выйти так! В образе героя! — У тебя есть выбор, — его голос стал холодным. — Или так... или с ними. Но с небольшим дополнением как наказание. Супергёрл, её воля сломленная неделями наслаждений, опустила голову. — Я... я выберу второй вариант.

***

Кара стояла на крыше небоскрёба в самом сердце Вашингтона. Ветер, которого она так ждала, свободу которого она так любила, теперь стал её мучителем. Он яростно трепал её укороченную юбку, задирая её и открывая взорам воображаемых зрителей ту самую деталь её «костюма» — те самые алые трусики, которые она надела обратно. Но они не были прежними. Ткань была мокрой насквозь, тяжёлой и липкой. По внутренней стороне её бёдер стекали, застывая на ветру, белые, полупрозрачные дорожки. Его сперма. Он «помог» ей подготовиться к выходу, наполнив её так, что при каждом движении, каждом взмахе крыльев, она чувствовала, как тёплая, вязкая жидкость вытекает из неё, пропитывая тонкую ткань трусиков и кожу под ней. Её киска, её лобок, всё внутри и снаружи было покрыто этой липкой, пахнущей им субстанцией. Каждое её движение было сковано этим ощущением — влажным, постыдным и невыносимо возбуждающим. Её соски, уже несколько часов находившиеся в состоянии болезненного напряжения, заставляли топ натирать кожу, вызывая одновременно боль и странное, щекочущее удовольствие. По телу пробегала нервная дрожь — мандраж стыда и похоти. Она смотрела на город, который должна была защищать, но всё, о чём она могла думать, — это о его руках. О его члене. О том, как он заполнял её, заставляя забыть обо всём на свете. Она хотела сорвать с себя этот пародийный костюм, этот символ её падения, и улететь обратно. Утонуть в том блаженстве, которое он ей дарил. Долг, Лига, спасение... всё это казалось таким далёким и неважным по сравнению с жаром в её лобке и влажностью между ног. Полёт к Залу Справедливости, который всегда дарил Каре чувство свободы и могущества, теперь стал путешествием в сумеречный, извращённый сон. С каждым метром воздух вокруг сгущался, становясь тяжелее, слаще, более узнаваемым. Это была та самая аура, что окутывала Ацилия и его особняк, но здесь она была разлита по всему городу, как ядовитый туман. И сквозь него начали пробиваться звуки — не крики ужаса, а те самые, низкие, прерывистые стоны, что стали саундтреком её новых дней. Любопытство пересилило осторожность. Она опустилась ниже, скользя над улицами Вашингтона, и то, что она увидела, вырвало у неё тихий, недоуменный вздох. Люди. Десятки, сотни людей. Они не бежали в панике, не сражались. Они предавались друг другу прямо на мостовых, на крышах машин, на скамейках в парках. Их одежда была порвана и сброшена, их тела сливались в единый, шевелящийся ковёр плоти. На их лицах не было стыда — лишь пустое, блаженное забытьё. Это не было похоже на любовь. Это было животное, примитивное соитие, инстинкт, возведённый в абсолют. И страннее всего была её собственная реакция. Вид этого всеобщего падения не вызвал в ней ни ужаса, ни гнева. Лишь лёгкую, щекочущую волну возбуждения, которая наложилась на уже существующее — на липкую влажность её трусиков, наполненных семенем Ацилия. Это казалось... естественным. Как будто город наконец-то сбросил маску и показал своё истинное лицо. Она ускорилась, влетев в Зал Справедливости через разбитое окно. И здесь ад достиг своего апогея. Зал, где когда-то собирались величайшие умы и герои, превратился в эпицентр мировой оргии. Тела — знакомые, дружеские, враждебные — были переплетены так тесно, что невозможно было понять, где заканчивается один и начинается другой. Герои и злодеи, люди и не-люди, все были равны в этом вареве из похоти. Воздух был настолько густ от запаха спермы, пота и секса, что им можно было подавиться. Даже её криптонская конституция не выдержала — Кару на секунду пошатнуло, и она прислонилась к стене, чтобы не упасть. Но затем запах начал проникать в неё. Не просто в ноздри, а в саму плоть, в кровь. Он действовал как мощнейший афродизиак, разжигая тлеющий внутри огонь. Её трусики, и без того промокшие, стали откровенно мокрыми от её собственных выделений. Она провела ладонью по влажной, липкой ткани, по тому мерзкому месиву, что скопилось между её ног. Отвращение боролось с возбуждением, и возбуждение побеждало. Она попыталась крикнуть, назвать кого-нибудь по имени, достучаться. Но в ответ лишь слышала бессвязные стоны и видела, как руки тянутся к ней, пытаясь втянуть в этот водоворот. Её сопротивление таяло с каждой секундой. И тогда он появился. Ацилий возник позади неё, как будто был частью этого развратного воздуха. Его руки мягко легли на её бёдра, а затем скользнули вверх, к её груди, поглаживая её через тонкую ткань топа. — Что ты с ними сделал? — прошептала она, не в силах оторвать взгляд от зрелища всеобщего распада. — Я? Ничего, — его голос был ласковым, как всегда. — Я лишь указал путь. Помог им сбросить оковы, как и тебе. Они просто... последовали своей истинной природе. — Значит... и я... — голос её дрогнул. Он не дал ей договорить, перевернув её к себе. Его золотые глаза пылали. — Да, ты станешь такой же. Ты станешь грязной, голодной сукой, которая будет жаждать только одного — моего члена, моих ласк, моего приказа. Ты станешь моей Жрицей. Верховной Жрицей. Её кулаки сжались. Страх и желание сходились в ней в смертельной схватке. Она видела себя в этом море тел, теряющей последние остатки себя, и её душа содрогалась. Но её тело, её плоть, пропитанная им, кричало «да». — Пойдём со мной, — сказал он, и его голос звучал как веление судьбы. — Я покажу тебе твой настоящий мир. Наш мир. Кара замерла на мгновение, её взгляд скользнул по оргии, по лицам, искажённым наслаждением, по телам, слившимся в едином порыве. И в этом хаосе она увидела не падение, а... освобождение. Освобождение от долга, от ожиданий, от самой себя. Она медленно кивнула. — Да, — выдохнула она. — Покажи мне. Ацилий улыбнулся, его торжество было безмолвным и абсолютным. Он обнял её за талию, и пространство вокруг них снова заколебалось. Зал, стоны, запах секса — всё поплыло и растворилось. Супергёрл исчезла, унося с собой в новый мир лишь стыдное, влажное пятно на своих алых трусиках и зародыш новой, тёмной сущности, которая уже никогда не позволит ей быть прежней.