Глава 7. Дворец Вечной Страсти

Пространство вокруг них сомкнулось и развернулось вновь, выплюнув их у ворот, от которых у Кары перехватило дыхание. Замок Ацилия вздымался в небо, чёрный, как ночь, и прекрасный, как грех. Готические шпили пронзали багровое небо, а стены, казалось, были высечены из единого куска обсидиана, в котором отражались искажённые, похотливые тени. Архитектура была возвышенной, но в каждую деталь была вплетена утончённая, развратная нить. Мраморные статуи, обрамлявшие путь к массивным дверям, изображали женщин в позах, от которых у Кары закружилась голова. Их одежды, высеченные из камня, лишь подчёркивали наготу, а выражения лиц, застывшие в вечном экстазе, были одновременно блаженными и хищными. Воздух был напоён тяжёлыми, дурманящими благовониями, которые проникали в лёгкие и разжигали в крови знакомый, стыдный огонь. Вокруг замка, насколько хватало глаз, простирался сад, но это был не сад жизни, а сад одержимости. Бесконечное море шипастых лоз, чёрных и блестящих, как крыло ворона, оплетало землю, взбиралось на стены и уходило за горизонт. Казалось, весь мир за стенами этой цитадели был поглощён этой удушающей, живой паутиной. Двери замка беззвучно распахнулись, словно их приоткрыла сама тьма. Внутри, в просторном прихожем зале, их встретили амазонки. Но это были не те гордые воительницы, которых Кара знала. Их тела, испещрённые пульсирующими тёмными узорами, были облачены в одежды, которые лишь подчёркивали наготу — кожаные ремни, прозрачные ткани, металлические оковы, служившие украшением. Некоторые были полностью обнажены, их кожа лоснилась от масел и пота. Их взгляды, пустые и голодные, скользнули по Каре, и она почувствовала, как по спине пробежал холодок страха и странного, щекочущего предвкушения. Она переступила порог, и тяжелые двери закрылись за ней с тихим, но окончательным щелчком. Она шагнула в царство разврата, и интуиция подсказывала, что пути назад нет. Ацилий, не отпуская её талию, провёл её дальше, через лабиринт коридоров, в ещё более просторный зал. Он был залит мягким, алым светом, исходящим от ниш в стенах. Пол был устлан толстыми коврами и подушками всех размеров, а мебели было минимум — лишь несколько низких лож и какие-то странные конструкции, напоминающие то ли алтари, то ли орудия для утехи. Но всё это Кара увидела лишь краем глаза. Её внимание было приковано к центру зала, и то, что она увидела, заставило её кровь стынуть в жилах. Диана. Чудо-Женщина. Её наставница, символ силы и чести. Она стояла на коленях, её тело было почти полностью покрыто сложными, извилистыми татуировками, которые сползали с её бёдер и сходились чуть выше лобка, образуя чёткий, пульсирующий символ — сердце, сжатое в тисках шипастой лозы. Её лобок был покрыт густыми, чёрными волосами, заплетёнными в крошечные косички с золотыми бусинами. А её соски... они были пронзены тонкими золотыми кольцами, которые блестели в алом свете. Её глаза, некогда полные решимости, теперь были мутными и пустыми, как у спящего, но её тело жило своей собственной, животной жизнью. Она с низким стоном терлась своей волосатой вагиной о промежность другой девушки, которая лежала перед ней, извиваясь в экстазе. Кара узнала и её. Старфаер. Кори Андерс. Её юное, неиспорченное тело было изменено не так сильно — лишь ноги покрывал узор, напоминающий языки пламени, ползущие вверх. Пирсинга не было, но её глаза, закатанные от наслаждения, цеплялись за остатки сознания, которые, казалось, таяли с каждым её стоном, с каждой каплей слюны, стекавшей по её подбородку. Рука Ацилия на животе Кары зашевелилась. Его пальцы скользнули вниз, под короткую юбку её костюма, и впились в мокрую от его семени и её собственных соков ткань трусиков. Она вздрогнула и попыталась отстраниться, слабый протестный возглас застрял у неё в горле. — Нет... пожалуйста... не здесь... — прошептала она, но её бёдра сами потянулись навстречу его прикосновению. Её трусики сползли с её ног и упали на пол, окончательно обнажая её. Сопротивление было тщетным. Оно таяло, как лёд под палящим солнцем, под напором возбуждения, которое он так легко в ней пробуждал. Любовь к нему, извращённая и всепоглощающая, затмевала разум. Зачем сопротивляться? Зачем отказываться от такого удовольствия? От такого... освобождения? Она смотрела на Диану, на Старфаер, на это царство вечной страсти, и её собственная воля растворялась в дурманящем воздухе замка. Она была здесь. В логове своего бога. И её тело, её душа, уже принадлежали ему. Оставалось лишь принять это окончательно. Воздух в зале сгустился, наполнившись новым, знакомым присутствием. Прежде чем Кара успела что-либо понять, чьи-то прохладные пальцы скользнули у неё за спиной и ловко приподняли её короткий топ, обнажая грудь и напряжённые, розовые соски. Она резко обернулась, и ахнула. Затанна. Но это была лишь тень той изящной чародейки, которую она знала. Её тело, с головы до ног, было покрыто сложным переплетением чёрных татуировок — языки пламени, подобные узорам Старфаер, сплетались с тёмными рунами, образуя на её коже живую, дышащую летопись порока. Её соски были пронзены тяжелыми золотыми кольцами, как у Дианы, а над левой бровью сверкал ещё один пирсинг. На ней не было ни клочка одежды, и каждое её движение заставляло татуировки переливаться золотым светом, выдавая её возбуждение. Ацилий стоял позади, одной рукой обнимая её за талию, а другой всё ещё лаская оголённый живот Кары. Кара отпрянула, как ужаленная, её лицо исказила гримаса боли и предательства. — Ты... ты говорил, что любишь меня! — выкрикнула она, её голос дрожал. — А я... я любила тебя! Я не лгала! Ацилий посмотрел на неё, и его золотые глаза выражали не злорадство, а бесконечную, всеобъемлющую нежность. — Я не лгал, моя звезда, — его голос был мягким, как шёлк. — Но моя любовь не знает границ. Я люблю всех в этом мире. А своих жриц... особенно. В этот момент к его ногам, двигаясь на четвереньках, подползла Диана. Слюна и её собственные соки стекали по её подбородку и бёдрам. Она поднялась и прижалась к нему с другой стороны, завершая картину: бог, окружённый своими верховными жрицами. — Это... это ненормально, — прошептала Кара, отступая, но её взгляд прилип к Ацилию. Затанна, игриво изогнув бровь с пирсингом, вмешалась: — Неужели? Ты хочешь забрать всё это удовольствие себе? — Она обвела рукой весь зал, всю эту вакханалию. — Ты хочешь одна тонуть в этом сладком разврате? Кара покраснела, смущённая и сбитая с толку. — Нет, я... я просто думала, что мы... только мы... — Что тебе мешает любить, когда рядом другие? — голос Дианы был хриплым, но твёрдым. Она провела рукой по спине Кары. — Делиться с сёстрами-жрицами? Он всё так же будет приходить к тебе. Ласкать тебя. Доводить до края... и дальше. Он погрузит тебя в этот рай ещё глубже. Разум Кары метался. Логика, пусть и извращённая, звучала в их словах. Эгоистичная часть её протестовала, но другая, уже отравленная наслаждением, жаждала именно этого — потерять себя полностью, стать частью этого хора. И тогда Затанна, не дав ей опомниться, произнесла короткое, резкое заклинание. Не нужно было жестов — лишь сила воли, направленная на самую суть Кары. Эффект был мгновенным и сокрушительным. Оргазм, не вызванный прикосновением, а рождённый прямо в её нервной системе, ударил в неё с такой силой, что её сознание помутнело. Она выгнулась, её ноги подкосились, и из её влагалища с силой вырвался фонтан прозрачной жидкости, прежде чем она рухнула на пол, прямо в лужу своих же стыдных выделений. Она лежала, тяжело дыша, голая, покрытая собственными соками, перед теми, кем когда-то восхищалась. Стыд пожирал её, но под ним бушевало странное, всепоглощающее блаженство. Это был акт абсолютного самоуничижения, и в нём она нашла извращённое освобождение. — Не одной же тебе купаться в удовольствии, — прошептала Диана, опускаясь рядом на колени. Она грубо схватила Кару за волосы и приподняла её голову. И тогда перед затуманенным взором Кары возник он. Тот самый член. Тот, чья форма, запах и вкус были вбиты в её подкорку днями беспрерывного секса. Её рот машинально приоткрылся, едва мускусный аромат достиг её ноздрей. Диана толкнула её голову вперёд. Рот Кары заполнился знакомой, солёной твердостью. Она не сопротивлялась. Она не могла. Её тело, её инстинкты уже принадлежали ему. Рядом Затанна и Чудо-Женщина прильнули к нему губами, облизывая и лаская, их языки скользили по его коже, их руки массировали его яйца. Иногда они прерывались, чтобы впиться в губы друг друга в страстных, влажных поцелуях. Когда он достиг кульминации, тёплая, густая сперма разлетелась по лицу Кары, залепила её ресницы, стекала по щекам. И прежде чем она успела что-либо понять, Диана и Затанна уже бросили её на спину и набросились на неё, как стервятники. Их языки, жадные и ловкие, вылизывали сперму с её кожи, с её губ, с её закрытых век. Они целовались над ней, передавая его семя друг другу, их слюна смешивалась с ним, капая обратно на её грудь и лицо. Кара лежала неподвижно, её тело вздрагивало в послекризисной истоме. Она смотрела в багровый свод зала, а по её коже растекалось липкое, отвратительное, возбуждающее месиво из спермы и слюней её «сестёр». В этот миг что-то окончательно переломилось в глубинах её сознания. Стены сопротивления рухнули. Чувство собственности, ревность, стыд — всё это было смыто этим потоком похоти. Она не просто приняла свою участь. Она её обняла.

***

Время в покоях Ацилия текло иначе — густое, тягучее, наполненное ароматами кожи, секса и дурманящих благовоний. Воздух был настолько пропитан ими, что казалось, будто сам камень стен и шёлк простыней впитали в себя вечность страсти. Несколько свечей, источающих тяжёлый, пряный дым, отбрасывали на стены танцующие тени, создавая вечный, интимный полумрак, где реальность смешивалась с грезами. Кара лежала на гигантском ложе, её обнажённое тело было прижато к Ацилию, как и тело Затанны с другой стороны. Его руки медленно, обладающе поглаживали их спины, пока его губы были заняты поцелуем со Старфаер, которая сидела у его головы. В этом переплетении тел не было борьбы, лишь ленивая, утолившаяся страсть. Взгляд Кары упал на смятый, брошенный на пол её старый костюм Супергёрл. Синий и алый, когда-то бывший символом надежды и силы, теперь казался ей чужим, унылым прошлым. Он был атрибутом другой жизни, другой девушки — наивной и несвободной. Она медленно поднялась, её мышцы приятно ныли от напряжения бесчисленных оргий. Даже её криптонская выносливость не могла полностью подарить ей отдых от этого бесконечного праздника плоти. Она выпрямилась во весь рост, и в тусклом свете свечей предстало её новое, истинное тело. Чёрные, извилистые лозы оплетали её ноги и руки, подчёркивая каждый изгиб, словно живой узор рабства и преданности. Грудь оставалась чистой от татуировок, но прямо над ней, между ключицами, был вытатуирован её новый символ — стилизованная буква «S», но не криптонская гордость, а изящный знак, опутанный и сжатый теми же шипастыми лозами. На её спине красовались тёмные, распростёртые крылья, больше похожие на крылья падшего ангела, чем на символ полёта. Её плоть изменилась, приспособившись к новой роли. Соски, постоянно находящиеся в состоянии возбуждения, стали чуть темнее и больше, их ареолы расползлись, став более соблазнительными. Талия, некогда мощная от тренировок, стала уже и изящнее, в то время как бёдра, лишённые былой мышечной жесткости, стали мягче и шире, приобретя более соблазнительные, плодоносные формы. Вся её фигура дышала готовностью к утехам. Она смотрела на Ацилия, на то, как он ласкает Затанну и целует Кори. Ревность, некогда жгучая, теперь была лишь лёгким, щекочущим чувством, которое тут же перерастало в возбуждение. Она хотела быть самой желанной, самой ценной для него, но в рамках этого нового мира, где он был центром, а они — его избранным окружением. И тогда она почувствовала нечто новое. Лёгкую, тёплую влагу на сосках. Она посмотрела вниз и увидела, как из её напряжённых, розовых сосков сочатся капли прозрачной, слегка блестящей жидкости. Она не была беременна, это не могло быть молоком. Шок сменился любопытством. — Господин... — тихо позвала она, указывая на свою грудь. — Что это? Ацилий оторвался от поцелуя со Старфаер и повернул к ней своё сияющее лицо. Его золотые глаза с любовью скользнули по её груди. — Мой дар тебе, моя жемчужина, — его голос был ласковым и властным. — Твоя чистая, прекрасная грудь отныне будет кормилицей для твоих сестёр-жриц. Она производит нектар... сладкий эликсир, который дурманит разум и разжигает плоть сильнее любого вина. Удивление и шок смешались в Каре с странной гордостью. Она была особенной. Её тело было не просто инструментом для удовольствия, оно стало источником наслаждения для других. Ещё не успев ничего сказать, она почувствовала прикосновение. Старфаер, привлечённая происходящим, прильнула к её груди и губами обхватила её сосок, жадно глотая выделяющуюся жидкость. Волна удовольствия, острая и непривычная, пронзила Кару от соска до самых пяток. Она издала протяжный, глубокий стон, её голова запрокинулась назад. Её рука сама потянулась к голове Кори, и её пальцы нежно вплелись в её волосы, поощряя и направляя. Она стояла обнажённая, кормя другую жрицу своим нектаром, под восхищённым взором своего бога и сестёр. И в этом акте она нашла своё новое, высшее предназначение. Она была не просто жрицей. Она была источником наслаждения, живым алтарём, чьё тело служило вечному празднику плоти. И это было прекрасно. Затем Ацилий поднялся с ложа, и по этому жесту, как по незримому сигналу, четыре жрицы синхронно соскользнули на колени, выстроившись перед ним в безупречный ряд. Их позы, отточенные до автоматизма, были полны подобострастия и жажды. Диана, Кара, Затанна и Кори — каждая была воплощением развращённой красоты, каждая надеялась стать единственной на этот день. Это был ежедневный ритуал, момент высшего напряжения и самой острой конкуренции. Под маской сестринской преданности в их глазах плясали огоньки ревности и голодного желания. Иметь Ацилия для себя, даже на несколько часов, было высшей наградой, знаком особого статуса. Взгляд бога скользнул по ним, медленный и оценивающий. Он задержался на Каре, на её груди, где ещё блестели капли нектара, источающего свой сладкий, дурманящий аромат. Заметив это, Диана, стоявшая рядом, с силой толкнула её в спину, пытаясь унизить соперницу. Кара, едва не упав лицом в пол, с рычанием обернулась, ярость вспыхнула в её глазах. Но прежде чем она успела двинуться с места, взгляд Ацилия, холодный и властный, приковал её к месту, заморозив её волю как лёд. Затем он сделал шаг к Старфаер. Кончик его члена коснулся её щеки. Она, вся затрепетав, приоткрыла рот и высунула язык, пытаясь дотянуться до него, но он был недосягаем. Вместо этого Ацилий взял её за подбородок и мягко, но неумолимо потянул вверх, заставляя подняться на ноги. Выбор был сделан. В воздухе повисло разочарование, густое, как смола. Затанна отвела взгляд, сжав кулаки; Диана испустила тихое, яростное шипение; а Кара смотрела на вставшую Кори с таким жгучим смешением зависти и обиды, что казалось, её лазерное зрение вот-вот вырвется наружу. Сама же Кори, ещё не веря своей удаче, позволила себе лёгкую, торжествующую улыбку. Впервые он избрал именно её. Он повёл её прочь, в банную комнату, оставив других жриц в гнетущей тишине их ревности. Они вошли в помещение с огромным бассейном, высеченным из чёрного мрамора. Вода в нём была тёплой и молочно-мутной, пахнущей маслами и экзотическими цветами. Несколько обнажённых девушек с телами, покрытыми цветочными узорами — новыми, менее статусными метками Ацилия, — уже находились там. Они держали в руках курильницы с благовониями и сосуды с ароматными маслами, готовые служить. Ацилий вошёл в воду и опустился на подводное сиденье, его тело скрылось в мутной глубине. Кори последовала за ним, её юное, гибкое тело напряглось от волнения. Она взяла мочалку из рук одной из служанок и, нанеся на неё пену с опьяняющим запахом, начала с робкой нежностью растирать его плечи, грудь. Её пальцы дрожали, когда скользнули ниже ватерлинии и коснулись его члена. Тогда он взял инициативу в свои руки. Его пальцы закрыли её ладонь на мочалке, и он начал водить ею по её телу. Сначала по груди, заставляя её маленькие, упругие груди вздыматься, а соски наливаться и темнеть от возбуждения. Затем по спине, по изгибу позвоночника, вызывая дрожь. Потом он приказал ей подняться. Она встала перед ним, вода и пена стекали по её ногам, с каждым движением открывая всё новые участки кожи. Он медленно, ритуально провёл мочалкой по её животу, затем опустился ниже, к её лобку, и дальше, по бёдрам. Она стояла, покрытая скользкой, благоухающей пеной, чувствуя, как жар разливается по всему телу, такое интенсивное возбуждение, что у неё перехватывало дыхание. Затем он снова увлёк её в воду, усадив прямо на себя. Он вошёл в неё одним плавным, но уверенным движением, и по мере того как он погружался глубже, её пальцы впивались в его плечи, а её тело обвивалось вокруг него, как лиана. Он прижал её к себе, и её грудь упёрлась в его грудь, их тела скользили друг о друга, покрытые пеной. Она сама стала живой, дышащей губкой, омывающей его своей плотью. Инстинктивно, её бёдра начали двигаться, растирая пену между их телами, её стоны смешивались с плеском воды. Он держал её за миниатюрные, упругие ягодицы, полностью контролируя её ритм. Она впилась губами в его шею, оставляя следы, её движения стали неосознанными, продиктованными древним, животным инстинктом. Когда оргазм накатил на них одновременно, её тело затряслось в конвульсиях, а его семя заполнило её, смешиваясь с тёплой водой бассейна. Не останавливаясь, он погрузился с ней под воду, и их губы встретились в долгом, страстном поцелуе, в котором она чуть не задохнулась, но это лишь усиливало экстаз. Наконец, они вынырнули. Кори, вся промокшая, с рыжими волосами, прилипшими к лицу и плечам, вышла из бассейна. Вода и остатки пены стекали по её возбуждённому телу соблазнительными ручьями. Она стояла, тяжело дыша, не в силах думать ни о чём, кроме своего бога, этого момента и всепоглощающего блаженства, которое навсегда привязало её к нему. Она была избранной. И в этот миг это было всем, что имело значение. Затем они переместились обратно в покои Ацилия, которые к этому моменту уже были пустыми. Воздух здесь был ещё гуще, ещё слаще, пропитанный аурой самого Ацилия – смесью озона, кожи и ночных цветов. Их поцелуй не прерывался ни на секунду, пока он вёл её вглубь комнаты. Его язык властно исследовал её рот, а её ответные движения были жадными и нетерпеливыми. Языки пламени на её ногах и выше, на бёдрах, тазе сияли ровным золотым светом, словно раскалённые угли, а её рыжие волосы переливались в полумраке, как живое пламя. Каждая клеточка её тела пела гимн его близости. Наконец, он медленно, почти небрежно, опустил её с своих объятий на пол. Сам же уселся на край массивной кровати, покрытой чёрным шёлком, его поза была позой властелина, наблюдающего за своей собственностью. Кори, пошатываясь от переполнявших её чувств, встала перед ним. Её молодое, изящное тело, ещё не полностью испещрённое узорами, было воплощением соблазна. Она медленно повертелась перед ним, демонстрируя каждый изгиб, каждый плавный поворот. Её маленький, упругий зад соблазнительно вильнул, а взгляд, полный томной надежды, манил и обещал. Он протянул руку, и его пальцы медленно, почти задумчиво, провели по её плоскому животу. Именно там, чуть ниже пупка, проступал пока лишь призрачный, багровый контур его символа – сердца, сжатого в тисках шипастых лоз. Знак был нанесён, но ещё не впитался в плоть окончательно, не пульсировал той самой, животворящей тьмой. — Будешь ли ты моей жрицей, Кори? – его голос прозвучал тихо, но весомо, как удар гонга в тишине. И в этот миг случилось нечто странное. Золотой свет на её ногах померк. Густой, дурманящий воздух будто рассеялся. В её глазах, на секунду, промелькнула абсолютная, кристальная ясность. Она увидела себя – стоящую обнажённой перед этим существом, в позе вызывающей шлюхи. Она почувствовала холод пола под босыми ногами и липкий стыд на своей коже. Это было прозрение, короткий, отчаянный вопль её истинного «я». Она пошатнулась, отступив на шаг назад. Голос, когда она заговорила, был слабым, но чистым, без примеси стонов. — Нет... Никогда. Воздух в комнате не дрогнул. Но его рука молниеносно метнулась вперёд и сжала её запястье стальным обручем. Он притянул её к себе, и её тело грубо шлёпнулось животом на его колени. Поза была унизительной и детской. — Плохая девочка, – прошептал он, и его губы коснулись её уха. – Врать нехорошо. Особенно самой себе. Его ладонь легла на её миниатюрные, соблазнительные ягодицы. Прикосновение было обжигающе тёплым. И тут же, предательски, волна возбуждения, которую она на секунду сумела отогнать, нахлынула с новой силой. Её тело само потянулось навстречу его руке, зад оттопырился, предлагая себя. — Я выбрал тебя, – продолжал он, его пальцы слегка сжали её плоть. – Ты должна быть благодарна. А ты ведёшь себя так плохо... Такую непослушную девочку надо наказать. Его рука поднялась и обрушилась вниз с резким, звонким шлепком. Боль была острой и яркой, но в тот же миг растворилась в волне огненного удовольствия, что прокатилась по всем её нервным окончаниям. Она вскрикнула – не от боли, а от шока и блаженства, смешавшихся воедино. Второй шлепок. Третий. С каждым ударом её тело вздрагивало, а низ живота сжимался от сладкой судороги. Боль и наслаждение сплетались в тугой, невыносимый узел. Он ненадолго остановился, его ладонь нежно погладила её горячую, покрасневшую кожу. — Прошу... – выдохнула она, уже не в силах сопротивляться химии тела. – Господин, прости... Он улыбнулся, чувствуя, как её тело тает под его пальцами. — Ты – моя жрица? – снова задал он вопрос, и в его голосе была ледяная власть. Кори, её разум затуманенный болью и кайфом, лишь глухо простонала, уткнувшись лицом в шёлк его одежд. Удар повторился. Чётче, жёстче. — Ты – моя жрица? – повторил он, и его слова врезались в неё больнее, чем ладонь. — Я... – она захрипела, её бёдра непроизвольно задвигались. Ещё удар. И ещё. И ещё. — Я... твоя... жрица... – вырвалось у неё на пятом ударе, голос срывался на визг. Но он не остановился. Шлепок снова оглушил её. — Чья? – потребовал он, его рука снова замерла в воздухе. — Твоя! – закричала она, её тело выгнулось. – Я твоя жрица! Он шлёпнул её снова, и она, вместо того чтобы закричать, застонала, и её таз затрясся в конвульсиях. Оргазм, рождённый болью, унижением и всепоглощающим возбуждением, накрыл её сокрушительной волной. Её тело билось и дергалось на его коленях, из горла вырывались бессвязные, похотливые звуки. Когда судороги наконец отпустили, она обмякла, безвольно повиснув на его коленях, вся в поту, её румяный, побитый зад подрагивал. Но её губы, запекшиеся и приоткрытые, продолжали шептать, словно заведённые, как мантру, слова, вбитые в её подкорку болью и экстазом: — Я твоя жрица... я твоя жрица... я твоя жрица... И в этот раз в её словах не было ни капли сомнения. Лишь бездонная, тёмная преданность.

***

Воздух Метрополиса был густым и тяжёлым, но это была не знакомая Кларку смесь выхлопов и городской пыли. Это был густой, сладковато-мускусный смрад, от которого у него, невесомого и невосприимчивого к ядам, свело желудок. Запах. Запах пота, сексуальных выделений и дурманящих феромонов, витающий над некогда сверкающим городом. Он парил над улицами, и его взору открылась картина, от которой кровь застыла в жилах. Его город, его символ надежды, погрузился в хаос, но не хаос разрушений, а хаос плоти. На мостовых, на капотах машин, на ступенях общественных зданий – повсюду люди, мужчины и женщины, молодые и старые, сплетались в бесстыдных объятиях. Оргии, масштабные и публичные, происходили прямо под открытым небом. Стоны, не стоны боли или страха, а хриплые, животные крики наслаждения, сливались в один непрерывный, оглушительный гул. Лица, искажённые гримасами блаженства, были пусты и лишены разума. Это был не бунт. Это был пир во время чумы, где самой чумой было всепоглощающее, животное влечение. «Это кошмар», – промелькнуло в его сознании. Ледяной ужас, острее, чем от криптонита, сжал его сердце. Он помчался прочь, к единственному месту, где мог найти ответы – к Башне Справедливости. То, что он увидел там, было в тысячу раз хуже. Блестящий пол главного зала был залит телами. Его союзники. Его враги. Все различия стёрлись. Бэтмен, тёмный рыцарь, столп воли и разума, с рычанием удовольствия входил в Харли Квин, в то время как Джокер, с его безумной ухмылкой, с наслаждением занимался с ней орально. Когда волна экстаза прокатывалась по ним, они, не говоря ни слова, просто менялись местами, их движения были отточены и привычны, как будто так было всегда. Ни тени былой ненависти, лишь совместное погружение в пучину похоти. Кларк замер в проёме, не в силах пошевелиться. Его разум отказывался воспринимать эту реальность. И тогда появился он. Ацилий. Он вошёл в зал, и всё внимание мгновенно приковалось к нему. Ядовитый Плющ, её тело, превращённое в живую оранжерею похотливых узоров, поползла к нему на коленях и, как преданная собака, принялась облизывать его ногу. Он прошёл мимо, не удостоив её взглядом, и этого мимолётного прикосновения хватило, чтобы она с визгом рухнула на пол, её пальцы сами собой устремились между её собственных ног, доводя себя до оргазма лишь от эха его присутствия. — Ты! – голос Супермена прозвучал как раскат грома, полный ярости и отвращения. – Это... это твоих рук дело? Ацилий повернулся к нему. Его золотые глаза были спокойны. — Я лишь приоткрыл завесу, – ответил он, и его голос был ласковым ядом. – Показал немногим истинную природу этого мира. Остальные... они просто увидели, насколько мой мир блаженный, и последовали примеру. Ярость, слепая и всепоглощающая, затопила Кларка. С криком, в котором смешались боль и бессилие, он ринулся вперёд, его кулак, способный сокрушать горы, обрушился на невозмутимое лицо бога. Удар не достиг цели. Его руку остановила хрупкая, на первый взгляд, ладонь. Но сила, стоящая за ней, была чудовищной. Перед ним возникла она. Кара. Но это была не его кузина. Её тело было облачено в костюм, бывший пародией на её прежний наряд. Основа из тонких бежевых ремешков создавала каркас, лишь подчёркивающий наготу. Объёмные вышитые цветы – розы и листья пастельных оттенков – оплетали её, словно живая, цветущая лиана. Один крупный цветок лежал на груди, ветка спускалась по боку, другие прикрывали, но не скрывали, линию бикини и ягодицы. Её клитор и соски были открыты взору, влажные и возбуждённые. Её кожа, почти вся испещрённая чёрными, пульсирующими татуировками, сияла. Лишь грудь оставалась чистой, но от неё исходил тот самый, густой, возбуждающий запах – смесь секса и сладкого молока. По её коже стекали, блестя в свете зала, капли её нектара. — Кара... – имя сорвалось с его губ шёпотом, полным неподдельного ужаса. – Очнись! Посмотри, что он с тобой сделал! Её голубые глаза, некогда ясные, как небо Криптона, смотрели на него с холодным, почти божественным снисхождением. — Он ничего не «сделал» со мной, Кларк, – её голос был твёрдым и убеждённым. – Он освободил меня. Я люблю его. Больше, чем что-либо в этом мире. Он открыл мне глаза. Показал, что такое истинная любовь. И теперь мой смысл жизни – показать другим, как надо любить. Как надо... отдаваться. — Это не ты! – крикнул Супермен. – Это не Супергёрл! — Супергёрл мертва, – просто ответила она. И её татуировки вспыхнули ослепительным золотым светом. Она атаковала. Их схватка была яростной и разрушительной. Молнии сверхскорости рассекали воздух, удары, от которых дрожала стальная конструкция Башни. Кларк сражался отчаянно, но он был скован шоком, болью, нежеланием причинить вред той, кто была ему семьёй. Кара же не знала сомнений. Сила Ацилия, текущая по её венам, делала её быстрее, сильнее, безжалостнее. Каждый её удар был точным и мощным. В решающий момент она поймала его открытой ладонью и с размаху швырнула его сквозь стену Башни. Он пролетел над городом, как падающая звезда, и рухнул в самом центре Метрополиса, на площади, вымостив кратер в асфальте. Он лежал на спине, его костюм был порван, тело побито. Над ним сияло багровое небо, а вокруг, не обращая на него ни малейшего внимания, продолжалась вечная оргия. Стоны и крики блаженства были саундтреком к его поражению. Он, Супермен, символ надежды и силы, был повержен не тираном или инопланетянином, а своей же кузиной, обращённой в жрицу культа похоти. И самое ужасное было в том, что, глядя в её сияющие золотом глаза, он понял – она не была под контролем. Она была искренна. Она действительно любила того, кто уничтожил её мир. И в этом не было никакой надежды. Ацилий медленно парил в воздухе, опускаясь перед поверженным Криптонцем. Его взгляд не был исполнен ненависти или триумфа — в нём читалась почти что научная заинтересованность и та же всеобъемлющая, удушающая нежность. — Я не желаю тебе зла, Кал-Эл, — его голос был мягок, как шёпот в кромешной тьме. — Я хочу открыть тебе глаза. Показать блаженство, которое ты так яростно отвергал, запираясь в клетке собственной морали. Ты защищал этот мир от внешних угроз, но никогда не позволял ему познать себя изнутри. Я исправляю эту ошибку. В этот момент из толпы, слившейся в единый ковёр из плоти, выплыла фигура. Лоис Лейн. Но от знаменитой, острой на язык журналистки не осталось и следа. Её тело было полностью обнажено и исписано чёрными, извилистыми узорами, которые пульсировали в такт её учащённому дыханию. Её движения были порывистыми, животными; она постоянно ласкала свою вздувшуюся, гиперемированную вульву, откуда обильно стекали по внутренней стороне бёдер прозрачные, тягучие соки. Её глаза были пусты и полны одной-единственной потребности. — Я проследил, чтобы твоя возлюбленная дождалась тебя, — обратился Ацилий к Кларку, указывая на Лоис жестом. — Она не познала ни одного мужчины, кроме своих собственных пальцев. Все эти недели она лишь мастурбировала, погружаясь в пучину разврата всё глубже, мечтая лишь об одном — чтобы её взяли. По-настоящему. И сейчас... она умоляет меня позволить ей кончить. Как будто в подтверждение его слов, Лоис, подойдя вплотную, упала на колени не перед Кларком, а перед Ацилием, и просунула свои испачканные соками пальцы между его ног, хрипло выдыхая: — Пожалуйста... Господин... позволь... я больше не могу... Ацилий с лёгкой улыбкой провёл рукой по её волосам. — Ты можешь отдаться ему. Своему Супермену. Этих слов было достаточно. С рычанием, в котором не было ничего человеческого, Лоис набросилась на Кларка. Её пальцы, дрожащие и сильные, разорвали остатки его штанов. Когда его член, всё ещё полувозбуждённый от шока и отвращения, оказался на свободе, она чуть не взвизгнула от предвкушения. Без всяких прелюдий, с животной жадностью, она насадила себя на него. Волна экстаза, столь долго сдерживаемая месяцами вынужденного воздержания и мастурбации, накрыла её с такой силой, что её тело затряслось в мощнейшем оргазме уже на третьем толчке. Из её вагины брызнули соки, обильно смачивая её бёдра и живот Кларка. Но её бёдра не думали останавливаться. Это был чистый, животный инстинкт, ритмичные, жадные движения самки в течке. И случилось необратимое. Под этот похотливый вой, под вид её тела, искажённого наслаждением, под густой запах её возбуждения, Кларк почувствовал, как его собственная воля даёт трещину. Его руки, сначала пытавшиеся её оттолкнуть, вдруг сами потянулись к её груди, сжимая её. Его таз, сначала неподвижный, начал отвечать её яростным толчкам. Он перевернул её, прижал к холодному асфальту, и уже сам погрузился в этот густой, липкий хаос. Их секс был яростным, примитивным, лишённым всякой нежности. Часовое совокупление посреди улицы, под одобрительные стоны окружающей оргии, стало финальным аккордом его падения. Кларк жадно сосал её соски, впивался зубами в её шею, его семя снова и снова заполняло её, смешиваясь с её собственными нескончаемыми соками. И с каждым его оргазмом, с каждым прикосновением к её испещрённой узорами коже, по его собственному телу начинали расползаться багровые метки — щиты, трескающиеся под натиском шипастых лоз. К ним тянулись люди, десятки, сотни. Они погрузили последний символ надежды в пучину своей коллективной похоти, обратив его в главный знак всеобщего разврата. Супермен пал. Не от силы, а от слабости, которую он в себе не знал.

***

Воздух в тронном зале Дворца Ацилия был кристально чист и прохладен, лишь слегка отдавая ароматом ладана и холодного камня. Зал представлял собой образец возвышенной, пугающей архитектуры. Гигантские колонны, высеченные из чёрного обсидиана, уходили ввысь, где терялся в дымке свод, расписанный фресками, изображавшими не войны или богов, а бесконечный, изощрённый танец тел в экстазе. В центре зала на возвышении стоял простой, но массивный трон из полированного чёрного базальта. У его подножия, склонившись в почтительном поклоне, замерла Затанна. Её тело, полностью покрытое магическими татуировками, было облачено лишь в несколько тонких серебряных цепей, подчёркивающих её новые формы. Руки её парили в воздухе, пальцы выписывали сложные руны, которые светились кроваво-золотым светом. Энергия концентрировалась перед ней, гудела, наполняя зал низкочастотным вибрацией. — Откройся! — её голос, усиленный магией, прозвучал как удар хлыста. Пространство перед троном затрепетало и разорвалось. Воздух застыл, образовав гигантский, сияющий овальный портал. За его пеленой открылся вид на иной мир — заснеженные горные пики, бесконечные пустоши, непроходимые джунгли, пагоды с загнутыми крышами, парящие в воздухе острова. Это был Внешний Мир. Ацилий медленно поднялся с трона и подошёл к порталу. Его золотые глаза с вертикальными зрачками сузились, изучая открывшуюся картину. Его взгляд скользнул по ландшафту и остановился на одной из высоченных башен. Там, на открытой площадке, тренировалась женщина. Её движения были смертоносным балетом — точные выпады, молниеносные вращения веером-клинком. Её лицо, прекрасное и холодное, под маской из синей ткани, было сосредоточено. Принцесса Китана. На губах Ацилия тронулась медленная, хитрая улыбка, полная предвкушения. Он наблюдал за её отточенными, дисциплинированными движениями, за её строгим, непокорным взглядом. «Скоро, принцесса, — прошептал он мысленно, и его пальцы сжались в кулак. — Скоро твой смертельный танец станет танцем совсем иного рода. И я научу тебя всем его па».