Глава 16. Паучье чутьё

В Нью-Йорке пахло бедой. Питер Паркер чувствовал это обострённым, нечеловеческим чутьём. Не просто обычный смрад выхлопных газов и гниющих отбросов — запах страха. Липкий, едкий, он пропитывал улицы, словно предгрозовой озон. В «Daily Bugle» гудели о новой эпидемии. Сначала одна пропавшая девушка с Верхнего Ист-Сайда — студентка, золотая молодёжь. Затем ещё три. Затем ещё семь. Все — молоды, амбициозны и, как нарочно, невероятно привлекательны. Полиция сбилась с ног, но улик не было. Девушки просто растворялись в воздухе, оставляя после себя лишь пустые квартиры. Питер сидел за своим столом, уставившись в монитор, но видел не фотографии жертв, а кое-что иное. Его паучье чутьё, этот сверхчеловеческий инстинкт, встроенный в мозжечок радиоактивным пауком, звенело как натянутая струна. Оно звенело не на лица девушек. Оно звенело на крошечную деталь, которую он раскопал в полицейской сводке благодаря сливу от информатора. У одной из пропавших, прямо на месте исчезновения, нашли микроскопический кристаллический след на ковре. Не пыль. Не сахар. Химическая структура, которой нет в земных базах данных. Наркотик. Новый. Неизвестный. И с каждой новой пропавшей девочкой паучье чутьё вопило всё громче. — Эй, Паркер! — рявкнул Джей Джона Джеймсон от дверей своего кабинета. — Хватит считать ворон! Дай мне фото Паука, лупящего морды этим похитителям! Или ищи другую работу! Питер сжал зубы. Если бы старик знал, что «Паук» уже три ночи не спит, патрулируя портовые склады и выслеживая дилеров. Никто ничего не знал. Никто ничего не говорил. Но слухи ползли. Все они, шептались в тёмных углах, сходились на одном названии — «Нектар». И одно имя звучало всё чаще, хотя никто не мог описать его владельца. Акула бизнеса. Призрак. Маркус Велариус. Сегодня он больше не будет ждать. Сегодня Человек-Паук нанесёт визит в пентхаус на Парк-авеню. *** Фелисия лежала на смятой постели, раскинув ноги и бессмысленно глядя в потолок. Её грудь тяжело вздымалась и опускалась, кожа блестела от испарины. Очередной сеанс мастурбации закончился десять минут назад, оставив после себя лишь гулкую пустоту внизу живота и разочарование. Жалкий, скулящий оргазм. Ничтожный по сравнению с тем, что она испытывала рядом с ним. Пальцы лениво, почти неосознанно теребили пирсинг в пупке. Камень был тёплым. Всегда. Она покручивала его, чуть надавливала, и от этого по телу разливалось мягкое, наркотическое тепло, заставлявшее соски твердеть, а бедра непроизвольно раздвигаться шире. Это не приносило разрядки. Это лишь поддерживало тлеющий, непрекращающийся жар. Она была готова в любой момент. Всегда мокрая. Всегда ждущая. Тук-тук-тук. Звук был настолько чуждым в тишине её квартиры, что она сначала не поняла, откуда он. Тук-тук-тук. Фелисия повернула голову. В окно, выходящее на пожарную лестницу, кто-то долбился клювом. Птица. Ворон. Но не обычный — его глаза сияли золотом, а перья отливали металлической синевой. Фелисия нахмурилась, поднялась с кровати, даже не подумав прикрыться. Её голая фигура отразилась в тёмном стекле — высокая грудь, плоский живот, блестящий камень в пупке и тонике линии татуировки на пояснице. Она подошла к окну и распахнула его. Птица не улетела. В её клюве был зажат кремовый конверт, перевязанный чёрной шёлковой лентой. — Какого чёрта?.. — пробормотала Фелисия, протягивая руку. Птица аккуратно положила письмо ей на ладонь. А затем рассыпалась. Без единого звука, без вспышки — просто стала облаком золотых светящихся частиц, которые, покружившись в воздухе, впитались в темноту. Сердце Фелисии пропустило удар. Она знала эти частицы. Этот запах — сандал и мускус, оставшийся после исчезновения. Закрыв окно, она села на край кровати и открыла конверт. Внутри был лист плотной, старомодной бумаги, исписанный каллиграфическим почерком. И несколько таблеток. Маленьких, розоватых, слабо мерцающих в полумраке, словно в них был растворён жемчуг. Она развернула письмо. ——— Моя сладкая кошечка. Прошла почти неделя, а я всё ещё слышу твой запах в моём кабинете. Ты проникла глубже, чем думаешь. И я скучаю. Знаю, что ты сопротивляешься. Знаю, что называешь это проклятием. Но я слишком хорошо тебя знаю: когда ты лежишь одна в темноте, именно мой образ заставляет твои пальцы дрожать. Именно обо мне ты думаешь, когда кончаешь. Посылаю тебе свою новую разработку. Это — усовершенствованный «Нектар». Мягче, чем уличная версия. Он поможет тебе скоротать эти пустые дни, пока ты окончательно не примешь свою сущность. Кстати, ты сногсшибательна, когда выгибаешь спинку во время оргазма. Эта поза делает твой зад произведением искусства. Я позволил себе запечатлеть этот момент. Наслаждайся. Твой Господин ——— Фелисия похолодела. Внутри конверта лежала фотография. Она вытащила её дрожащими пальцами. Это была она. На этой самой кровати. Снято откуда-то сверху, с угла, где у неё не было камер. Голая, с раздвинутыми ногами, её лицо искажено гримасой экстаза, рот открыт в немом крике, пальцы одной руки сжимают грудь, а другой — размазывают влагу по клитору. Спина выгнута ровно так, как он описал. Это было красиво. Это было чудовищно. Это было самое развратное и самое эротичное, что она когда-либо видела. Она видела себя его глазами. И это завело её. — Нет... нет, это нужно выбросить... сжечь... — зашептала она, но рука не разжималась. Пальцы не слушались. Что-то внутри, в той самой бездне, которую он вскрыл, отказывалось повиноваться. Она смотрела на фото, и метка на пояснице пульсировала, отдаваясь в клиторе. Он смотрел. Он всегда смотрит. И от этого она потекла. Фелисия перевела взгляд на таблетки. Четыре штуки. Маленькие, невинные. «Мягче, чем уличная версия», — эхом отозвалось в голове. Она знала, что это ловушка. Знала, что это шаг в бездну. Но возбуждение уже зашкаливало, а жалкие оргазмы последней недели не приносили и доли того забвения, которое она испытала с ним. — Просто попробовать... — выдохнула она, беря одну таблетку изящными, воровскими пальцами. — Только чтобы понять... Она положила таблетку на язык. Та была сладкой, с едва уловимой горчинкой миндаля. Растаяла мгновенно. Первые несколько секунд ничего не происходило. Затем мир поплыл. Всё её существо внезапно осознало, что такое жар. Не лихорадка — а первородное, животное пламя, разлившееся по венам. Сердце ударило так, что заглушило мысли. Кожа стала гиперчувствительной: каждое прикосновение воздуха к соскам ощущалось как электрический разряд. Из лёгких вырвался сдавленный стон. Слюны стало много — она скапливалась во рту, густая и сладкая, и Фелисия задышала через рот, хватая воздух как выброшенная на берег рыба. Руки сами, без участия сознания, метнулись к груди. Она сжала одну, потом другую, яростно ущипнула сосок и всхлипнула от пронзившего её удовольствия. Клитор набух до такой степени, что, казалось, вот-вот лопнет. Он вылез из-под капюшона, твёрдый как камушек, и вибрировал сам по себе. Она не помнила, как встала и подошла к столу, на который положила письмо. Её тело действовало само. Она прижалась лобком к острому углу деревянной столешницы и потёрлась. Один раз. Второй. По дереву размазалась её жидкость, густая и липкая, пахнущая мускусом. Она тёрлась киской об угол, царапая ногтями полировку, оставляя влажный след на письме, на конверте, на фото. Пальцы нашли клитор, сжали его, и... Оргазм выстрелил. Не накатил, не поднялся, а именно выстрелил — жёсткой, почти мужской струёй, которая брызнула на пол. Из её горла вырвался стон, переходящий в крик, крик — в звериный вой. Ноги подкосились, и она рухнула на колени, а затем на бок, прямо в лужицу собственных соков, хватая ртом воздух. Прошло несколько минут. Жар не отступал. Он стал другим — более глубоким, более требовательным. Она сука. В течке. Её лоно сокращалось вхолостую, требуя, чтобы его заполнили. Пальцы скользнули вниз, раздвинули набухшие, скользкие половые губы. Она ввела в себя сразу три пальца и застонала, представляя, что это он. Его член. Толстый, горячий, входящий в неё до упора. — Велариус... — прохрипела она, и от одного звука этого имени её снова скрутило. Она представила, как он трахает её сзади, как его пальцы впиваются в татуировку на пояснице, и кончила снова — так сильно, что перед глазами заплясали золотые искры. Она не заметила, как сунула мокрые пальцы в рот и принялась их жадно сосать, слизывая собственный нектар. Связь с реальностью оборвалась окончательно. Мир сузился до её тела и того отсутствующего бога, которого оно призывало. Она мастурбировала жадно, яростно, снова и снова, пока, наконец, перед рассветом, её измученное сознание не провалилось в вязкую, тяжёлую тьму сна. *** Утром солнце безжалостно резануло по глазам. Фелисия открыла их с трудом. Она лежала на полу, всё там же, возле стола. Голая. В луже высохшей, липкой жидкости. Во рту стоял вкус соли и мускуса. Письмо, конверт, фото — всё было смято, залито следами её безумия. Она медленно, с трудом села, прижимая колени к груди. Голова гудела. Тело болело, но не от усталости — от неутолённого, тлеющего в глубине голода. Она посмотрела на свои руки, на засохшие белёсые разводы на бёдрах. И ужас, отрезвляющий, холодный, пронзил её. Он чуть не убил её. Или дал ей жизнь, о которой она прежде и помыслить не могла. Что страшнее? — Это... не норма, — её голос прозвучал хрипло, чуждо. — Люди должны узнать... кто-то должен... Она знала только одного. Единственного, кто не был частью этого кошмара, кто всё ещё верил в справедливость, кто не смотрел на неё как на объект похоти. Единственный, кто мог помочь. Человек-Паук. Дрожащей рукой она потянулась к коммуникатору и набрала сигнал, который они использовали ещё в те времена, когда она играла с ним в кошки-мышки. «Нужна встреча. Срочно. Это вопрос жизни и смерти. — Кошка». *** Вечером того же дня они встретились на крыше старого театра, где когда-то пытались убить друг друга, а потом чуть не переспали. Солнце садилось за Гудзон, окрашивая небо в синяки и багрянец. Питер приземлился бесшумно. Его линзы костюма сузились, сканируя её. Она выглядела... иначе. Бледнее, что ли. Глаза блестели не здоровым азартом, а лихорадкой. Она стояла, скрестив руки под грудью, и в этом жесте не было её обычной игривой самоуверенности. Только напряжение. — Кошка? — его голос был настороженным, но не враждебным. — Что случилось? Ты выглядишь так, будто... — Не спрашивай, — оборвала она резче, чем хотела. — Просто... послушай. Она вытащила из потайного кармана пакетик с оставшимися тремя таблетками и протянула ему. — Это называется «Нектар». Новый наркотик, который наводняет улицы. Я знаю, кто его создаёт. Питер взял пакетик, поднёс к маске. Его паучье чутьё взвыло сиреной. — Откуда они у тебя? — Украла, — её ложь была отточенной, лёгкой. — У того самого парня. Маркус Велариус. Миллиардер. Пентхаус на Парк-авеню. Я пыталась взять у него бриллиант... и наткнулась на лабораторию. — Она не рассказала про метку. Про камень. Про пирсинг. Про то, что этой ночью она, истекая соком, выкрикивала его имя. Питер смотрел на неё. Линзы костюма были непроницаемы, но она чувствовала его взгляд. Взгляд, полный тревоги и чего-то ещё — может быть, заботы? — Это опасно, Фелисия. Если он связан с похищением тех девушек... — Связан, — отрезала она. — Я слышала разговор. Завтра ночью. Я проведу тебя внутрь. Ты — герой, я — воровка. Сработаем как в старые добрые. Питер колебался мгновение. Затем кивнул. — Договорились. Но если что-то пойдёт не так — ты уходишь. Поняла? — О, Паучок, — она попыталась улыбнуться своей фирменной улыбкой, но вышло жалко. — Всё уже пошло не так. Он прыгнул в ночь, сжимая в руке таблетки. А Фелисия осталась стоять на крыше, глядя ему вслед. Метка на пояснице пульсировала так сильно, что ей казалось, будто Ацилий стоит прямо за спиной. Улыбается. «Завтра ты приведёшь его ко мне, моя кошечка». Она закрыла лицо руками и застонала, не в силах понять — от стыда или от предвкушения. *** Ночь следующего дня накрыла Нью-Йорк плотным, влажным покрывалом. Ни звёзд, ни луны — только ядовитое зарево мегаполиса, отражающееся в низких облаках. Питер ждал на условленной крыше. Его паучье чутьё гудело ровным, тревожным фоном — так бывает перед большой бедой, когда опасность повсюду, и нельзя выделить одно направление. Фелисия появилась из тени бесшумно. В облегающем чёрном латексе, серебристые волосы убраны под маску, глаза неестественно блестят. Она двигалась скованно, будто каждое движение причиняло ей боль. — Ты готова? — спросил Питер. — Всегда, Паучок, — её голос дрогнул. — Пошли. Пентхаус встретил их тишиной. Слишком глубокой. Питер чувствовал: что-то не так. Его чутьё буквально вопило, но сигнал был повсюду — в стенах, в воздухе, в темноте. — Здесь никого... — начал он. И тогда они вышли. Из каждого тёмного угла, из-за портьер, из боковых дверей — девушки. Те самые пропавшие. Но теперь их было не узнать. Кожа каждой покрыта татуировками — розы, лозы, шипы, орнаменты Ацилия. У многих — пирсинг в пупке, в сосках, в языке. Глаза отсвечивали золотом, как у кошек в темноте. Они двигались текуче, быстро, нечеловечески грациозно. — Не вредить им! — крикнул Питер, уворачиваясь. Но девушек было больше. Намного больше. Фелисия отбивалась отчаянно, но её движения были скованными — то ли от страха, то ли от чего-то иного. Через минуту их обоих скрутили и поставили на колени. Затем шаги. Медленные, тяжёлые, уверенные. Ацилий вышел из полумрака, словно божество, снизошедшее в храм. Сегодня он был в тёмно-бордовом костюме без галстука, верхние пуговицы рубашки расстёгнуты, обнажая гладкую грудь с едва заметным золотистым свечением вен. Его серебристые волосы были зачёсаны назад, глаза сияли жидким золотом. Он обвёл взглядом пленников. На Питере задержался на мгновение — оценивающе, холодно. На Фелисии — дольше. Гораздо дольше. Его взгляд скользнул по её латексному костюму, по изгибу бёдер, по груди, под которой не было белья. Губы Ацилия дрогнули в лёгкой, понимающей улыбке. Фелисия нервно сглотнула, чувствуя, как метка на спине начинает предательски пульсировать. Это явно забавляло его. — Человек-Паук, — произнёс он, растягивая слова. — Герой Нью-Йорка. И моя сладкая кошечка. Какая трогательная парочка. — Что ты задумал? — голос Питера был твёрд. — Наркотик, девушки... — Девушки счастливы, — пожал плечами Ацилий. — Спроси любую. Они нашли себя. Они больше не боятся, не стыдятся, не страдают. Я дал им свободу. Но тебе, паучок, будет лучше понять мои труды на собственном опыте. Тем более, — он перевёл взгляд на Фелисию, и та сжалась, — с тобой пришла та, которая знает не понаслышке, насколько прекрасны мои дары. Питер повернул голову к Фелисии. Она опустила взгляд, и в этом движении было столько вины, что у него перехватило дыхание. — Фелисия?.. По приказу Ацилия две девушки шагнули к ней. Одна потянула язычок молнии на её спине и медленно, с издевательской нежностью, потянула вниз. Латекс разошёлся, открывая голую спину. Вторая девушка стянула костюм с плеч, обнажая грудь. Соски Фелисии были твёрдыми, торчали вызывающе. Затем та, что сзади, спустила костюм ниже, до бёдер, и аккуратно, словно распаковывая подарок, стянула трусики. Они были влажными. Питер увидел. Пирсинг в пупке — сияющий камень. Татуировку на пояснице — огромную, разросшуюся, занимавшую почти половину спины: розы, переплетённые с золотыми колючими лозами. Это было клеймо. Клеймо Ацилия. — Она умолчала о многом, Паук, — промурлыкал Ацилий, обходя их по кругу. — О том, что пробовала «Нектар». О том, что неделями мастурбирует, представляя, как я трахаю её. О том, что привела тебя сюда не ради справедливости, а потому что её тело требовало вернуться. — Нет... — выдохнула Фелисия, но это прозвучало жалко. Питер смотрел на неё, и в его груди что-то рвалось. Предательство. Её предательство. — Ты... ты была с ним? — спросил он глухо. — Нет... — прошептала она. — Но я... я не могла... — Довольно, — прервал Ацилий. — Время познания. Двое жриц шагнули к Питеру и Фелисии. У каждой в пальцах — маленькая розоватая таблетка. Фелисия, увидев её, начала вырываться с утроенной силой. — Нет! Пожалуйста! Только не это! — в её голосе звучала истерика. — Я не хочу... Пожалуйста... — Что с ней? — резко спросил Питер, глядя на Ацилия. — Она так реагирует потому что знает, — спокойно ответил тот. — Она уже пробовала. И это был лучший опыт в её жизни. Именно поэтому она здесь. Но сегодня её желания исполнятся. Все. Питер перевёл взгляд на Фелисию. Та плакала, мотая головой. Но где-то в глубине её глаз он увидел то, от чего похолодел — похоть. Животную, невыносимую похоть. — Примите, — скомандовал Ацилий. Питер стиснул зубы. Он не боялся яда или боли. Но видеть, как Фелисия — сильная, дерзкая Кошка — срывается в истерику от одной лишь таблетки... Девушка рядом с ним зажала ему нос. Он попытался не дышать, но лёгкие горели. Когда он открыл рот, таблетка упала на язык. Сладкая. Горьковатая. Мгновенно растворилась. Через несколько десятков секунд мир поплыл. Жар. Нестерпимый, глубинный жар прокатился по телу, концентрируясь в паху. Его член встал мгновенно, до боли, упираясь в облегающую ткань костюма. Питер застонал, срывая маску. Кожа горела, воздух стал плотным, тягучим, пропитанным запахом женского возбуждения. Вокруг него были девушки. Их груди, бёдра, приоткрытые рты, их пальцы на своей коже. Их метки, сияющие золотом. — Вот так, — голос Ацилия доносился будто издалека. Бог взял руку Питера и положил на грудь Фелисии. Её кожа горячая, соски твёрдые как камушки. Питер попытался отдёрнуть руку, но пальцы сами сжались. Фелисия всхлипнула — то ли от стыда, то ли от возбуждения. — Не надо... — прошептала она. — Ты чувствуешь это, Паук? — промурлыкал Ацилий. — Её тело хочет тебя. Но ещё больше оно хочет меня. Как и твоё тело хочет этих девушек. Но я помогу тебе... если она примет таблетку. Питер повернул голову к Фелисии. Его лицо исказилось мукой. Жар пожирал его изнутри, член ныл, требовал разрядки, перед глазами плыли золотые круги. Он сопротивлялся, несколько минут он отказывался делать то, о чём просят, но боль, желание усиливались, не оставляя места мыслям. Не оставляя выбора. — Фелисия... — его голос сорвался. — Пожалуйста... прими её... Я не могу... мне так плохо... Пожалуйста, ради меня... — Нет, Питер... — она отшатнулась. — Ты не понимаешь... я не могу... И тогда его лицо изменилось. Желание стало столь невыносимым, что он не мог контролировать себя. Что-то перещёлкнуло в его голове. Мышцы исказились, глаза сузились, и из горла вырвался гортанный, чужой рык. — Ты грязная сука, — прошипел он. — Думаешь только о себе. Ты трахалась с ним в своих фантазиях, но не можешь сделать это ради меня?! Ради того, кто тебе верил?! Он схватил таблетку из рук девушки. Фелисия попыталась отвернуться, сжать губы, но он был сильнее. Питер разжал её челюсти и затолкал таблетку глубоко в рот. Ацилий удовлетворённо кивнул и одним движением толкнул Питера в грудь. Тот упал навзничь на ковёр, и в ту же секунду девушки накрыли его волной. Их губы, пальцы, языки. Они стягивали костюм, оголяя его разгорячённое тело. Одна извлекла его член — большой, набухший, с багровой головкой — и взяла в рот. Питер застонал, хватаясь за чьи-то бёдра, впиваясь поцелуями в чью-то грудь. Через минуту он уже двигал тазом, входя в одну из них, пока другая тёрлась киской о его лицо. Его разум погас. Осталась только похоть. Фелисия видела это. И чувствовала. Таблетка растаяла на языке, и вторая волна «Нектара» — ещё более убийственная, чем первая — прокатилась по телу. Её клитор набух, киска потекла так обильно, что сок побежал по внутренней стороне бёдер. Она сжала ноги, пытаясь унять пульсацию, но каждое движение лишь усиливало её. Ацилий наклонился к ней. Его дыхание обожгло ухо. — Посмотри на него. Единственный, кому ты доверяла. Твой друг. Твой герой. Он предал тебя ради удовольствия через минуту. Так почему ты отказываешь себе в том же? — Я... нет... — она задыхалась. Он поднял её на руки легко, словно пушинку, и усадил в огромное кресло, обитое чёрным бархатом. К себе на колени. Его руки раздвинули её ноги, широко, бесстыдно. Одна ладонь легла на грудь, сжимая, лаская сосок. Другая поднеслась к её лицу. Два пальца скользнули в её приоткрытый рот, легли на язык. Слюна потекла по уголку губ, и Фелисия застонала. — Смотри, — шепнул он. Из тени выползла одна из девушек — та, что раньше была студенткой с Верхнего Ист-Сайда, а теперь стала жрицей. На четвереньках, плавно покачивая бёдрами, она приблизилась к раздвинутым ногам Фелисии. Без команды, без единого слова она опустила лицо между её бёдер, и её язык — длинный, горячий, умелый — скользнул по мокрым складкам. Фелисия закричала. Её тело выгнулось дугой, и первый оргазм накрыл её мгновенно — резкий, короткий, лишь раздразнивший голод. Девушка продолжала лизать, посасывать клитор, зарываться языком глубже, а Ацилий держал её, ласкал грудь, пальцы во рту, его губы у виска. — Ты явно хочешь большего, — выдохнул он. Фелисия, всё ещё на пике, судорожно кивнула. Слёзы текли по щекам — от желания, от стыда, от боли. Ей было физически больно терпеть. Её лоно сжималось в пустых спазмах, требуя заполнения. Она хотела его. Его член. Внутри. — Стоит только сказать, — прошептал Ацилий, и его голос был самим искушением. — Одно слово, и я помогу тебе. Она колебалась. Перед ней, в нескольких футах, Питер яростно трахал одну из жриц, пока другая сидела на его лице. Его тело уже покрывали первые линии татуировок, повторяющих узор паутины. Он пропал. Он был счастлив. Язык девушки между ног Фелисии не останавливался, вылизывая её, а пальцы Ацилия ласкали грудь, живот, скользили по пирсингу, и вторая рука была у неё во рту, и его губы целовали шею, плечи... — Я... — голос сорвался. — Я хочу тебя. Хочу твой член... Ацилий довольно кивнул. Его губы нашли её шею, поцеловали, прикусили мочку уха. Потом плечо. Снова шею. Снова и снова, покрывая её кожу горячими, влажными поцелуями, от которых по телу бежали электрические разряды. Девушка снизу, всё ещё стоя на четвереньках, расстегнула его брюки. Его член освободился — большой, гладкий, с золотистым отливом, с широкой головкой, которую покрывала капелька влаги. Девушка направила его, приставила к входу и медленно, мучительно медленно ввела в киску Фелисии. Мир взорвался. Его член растягивал её, заполнял, давил на все нужные точки одновременно. Губы Ацилия на шее, её собственные крики, его пальцы, доставшиеся из её рта и теперь ласкающие язык, скользящие по губам — всё слилось в одну ослепительную вспышку. Её тело затряслось, ноги попытались сомкнуться, руки — прикрыть киску, но Ацилий развёл их, а девушка снизу мягко, но настойчиво раздвинула её бёдра и поцеловала идеально гладкий лобок, оставляя на коже алый след помады. Ацилий начал двигаться. Медленно. Плавно. Давая ей привыкнуть к его размеру, к ритму. Его бёдра поднимались и опускались, и каждая фрикция была волной наслаждения, прокатывающейся от кончиков пальцев до макушки. — Вот так, — шептал он. — Моя сладкая кошечка. Моя жрица. Ты создана для этого. Она кончила снова. И снова. Он ускорялся постепенно, давая ей передышку, а потом опять доводя до пика. Через час она сама начала двигаться — выгибать спину, насаживаться, стонать во весь голос. Её крики смешивались со звуками оргии вокруг. — Ты такая горячая, — шептал он ей в ухо. — Меня заводит твоё тело, твоё сопротивление даже когда самым разумным выбором будет сдаться. Ты истекаешь соком. Ты уже пропахла сексом. Моя грязная, прекрасная кошечка. Фелисия краснела, но каждое его слово заводило её ещё сильнее. Она хотела быть грязной для него. Хотела быть его. Они занимались любовью несколько часов. Он кончал в неё — раз, другой, третий — и каждый раз её тело отвечало новым оргазмом. Она потеряла счёт. Десятки? Сотни? Она растворилась в нём, стала продолжением его члена, его дыхания, его воли. К концу она сидела на нём, утопая в огромном кресле, его член всё ещё внутри, его сперма вытекала из неё, смешиваясь с её соками, пачкая бархат. Она жадно целовала его — глубоко, языком играя с его языком, царапая ногтями его плечи. Её татуировка разрослась ещё дальше. Лозы обвили рёбра, поднялись к лопаткам, а на животе, чуть ниже пупка, прямо над пирсингом, расцвела новая роза — небольшая, но окружённая изящным золотым орнаментом, который только начинал проявляться. Метка её владения. Метка её бога. У их ног, на полу, Питер Паркер, покрытый татуировками, дублирующими паутину его костюма по всему телу — плечи, грудь, живот, бёдра — жадно лизал ноги Фелисии, обсасывал её пальцы, пока одна из жриц сосала его член. Его глаза, когда он поднимал их на Ацилия и Фелисию, сияли золотом. — Мои прекрасные творения, — прошептал Ацилий, гладя Фелисию по голове и глядя вниз, на Питера. — Город будет наш. Но сначала... — он перевёл взгляд на свою кошечку, — у нас ещё целая ночь.