Глава 15. Воровка

Нью-Йорк пах иначе, чем миры, которые Ацилий уже посетил. Здесь не было магии хаоса, пропитавшей воздух Готэма после падения Затанны, и не было железной дисциплины Эдении, сломавшейся под стоны Китаны. Здесь пахло деньгами, выхлопными газами и отчаянием, завёрнутым в дорогой парфюм. Ацилий стоял у панорамного окна пентхауса, глядя на огни города. Его новое тело, слепленное для этого мира, было безупречным: аристократическая бледность, идеально скроенный костюм за десятки тысяч долларов и взгляд, в котором застыло расплавленное золото веков. Для смертных он был Маркусом Велариусом — загадочным миллиардером, коллекционером древностей, который внезапно возник в высшем свете, скупая поместья и артефакты. Слухи он распустил сам. Дворецкий, продажный журналист, пара «случайно» оброненных фраз на благотворительном вечере. Этого хватило, чтобы криминальное подбрюшье города зашевелилось. В его сейфе, закрытом на биометрический замок и голографическую проекцию, якобы хранится «Бездна Эроса» — алмаз чистейшей воды, размером с грецкий орех, найденный в руинах Лемурии. Ложь, конечно. Но ложь — лучшее начало для искушения. Он ждал её. Ту, чей профиль подсветили его новые информаторы. Фелисия Харди. Чёрная Кошка. Воровка с комплексом превосходства, уверенная, что мужчины — всего лишь ступеньки к её обогащению. Идеальная кандидатка. Она не заставила себя ждать. Сигнализация даже не пискнула. Фелисия проскользнула в приоткрытое окно спальни, словно струйка дыма. Облегающий чёрный латекс скрипнул в абсолютной тишине, когда она приземлилась на мягкий ковёр. Серебристые волосы были убраны под обтягивающую шапочку, оставляя открытым только лицо с острыми скулами и маской, скрывающей верхнюю часть лица. Вороватый свет луны обрисовал её фигуру: длинные ноги, узкая талия, высокая грудь под молнией костюма. — Глупый богатенький мальчик, — прошептала она, сканируя комнату. — Охрана на первом этаже, лазеры в коридоре и ноль защиты на окнах спальни. Слишком легко. Она двигалась бесшумно, перетекая от тени к тени. Её целью был кабинет, где за фальшивой стеной, по наводке, и находился сейф. Фелисия уже предвкушала, как этот алмаз ляжет в её личную коллекцию. Она подошла к двери, коснулась ручки... — Вы не находите, что ночью вид на город особенно циничен? — раздался бархатный голос за её спиной. Фелисия замерла. Рефлексы сработали мгновенно: разворот, рука к поясу, где покоились когти-лезвия. В кресле у окна, которое секунду назад было пустым, сидел он. Маркус Велариус. В одной руке бокал с тёмной, как венозная кровь, жидкостью, вторая расслабленно лежала на подлокотнике. Он не смотрел на неё. Он смотрел сквозь стекло, и в его глазах играли золотые отблески, которых не мог дать ни один неоновый свет. — Ты... — выдохнула она, беря себя в руки. Дерзкая улыбка сама наползла на губы. Что ж, план «А» провалился, переходим к плану «Б». Обаяние и наглость. — Решил встретить меня лично? Не стоило так напрягаться. Я просто... осматривалась. Выбирала подарок. — И что же привлекло ваш взгляд, мисс Харди? — спросил Ацилий, делая небольшой глоток. Он наконец перевёл взгляд на неё, и Фелисия почувствовала, как по спине пробежал странный, обжигающий холодок. — Ходят слухи о блестящем камушке, — промурлыкала она, делая шаг вперёд, покачивая бёдрами. Она решила играть в открытую. Убивать он её явно не собирается, раз говорит. А значит, его можно заговорить, обольстить, отвлечь. — Я люблю всё блестящее. — Алмаз — всего лишь спрессованный уголь, — отмахнулся Ацилий, поднимаясь. Он был выше, чем она думала. Шире в плечах. От него пахло чем-то древним — мускусом, сандалом и сладким мёдом. — Никакой фантазии. Статичный объект. Скука. Он медленно, словно хищник на прогулке, двинулся к ней. Фелисия инстинктивно попятилась, но упёрлась спиной в холодную стену. — То, что действительно сияет — это страсть. Амбиции. Азарт охоты, — его голос звучал тихо, но вибрировал в воздухе, отдаваясь у неё в солнечном сплетении. — Я знал, что ты придёшь, Фелисия. — Польщена, — она попыталась скользнуть влево, но его рука внезапно уперлась в стену рядом с её головой, блокируя путь. Сердце пропустило удар. Это не было страхом. Это было предвкушением опасной игры. — Но я предпочитаю джентльменов, которые держат дистанцию. — Ты всю жизнь держишь дистанцию, Кошка, — выдохнул он ей в висок. От его дыхания по коже побежали мурашки. — С мужчинами, с обязательствами, с настоящими чувствами. Ты крадёшь, чтобы заполнить пустоту, в которой боишься признаться. Одинокая девочка, для которой свобода стала клеткой. — Заткнись, — огрызнулась она, и вся игривость слетела с неё, как шелуха. Откуда он знает? Она попыталась толкнуть его в грудь, но он перехватил её запястье. Второе. Сжал их над её головой, и теперь она была полностью раскрыта перед ним. Она попыталась ударить его коленом, но Ацилий лишь мягко блокировал удар своим бедром, прижавшись к ней так близко, что она почувствовала жар его тела сквозь тонкий латекс. Её попытки вырваться только усиливали трение, заставляя кровь быстрее бежать по венам. — Чем больше ты борешься, тем глубже загоняешь себя в ловушку, — прошептал он, и его свободная рука легла на её талию. Не сжимая, а лишь ощупывая, пробуя, словно слепой, читающий текст. — Расслабься. Позволь себе чувствовать. Его пальцы заскользили по её телу. Медленно, мучительно медленно. Он провёл ими по изгибу бедра, очертил ягодицу, заставив её затаить дыхание, скользнул выше, к талии. Каждое прикосновение было дразнящим, изучающим. Тёплые подушечки пальцев обвели контур её груди, остановились ровно под ней, не касаясь ткани лифчика, но так близко, что кожа под латексом загорелась. — Ты хочешь огрызнуться, — констатировал он, скользя носом по её щеке. — Я чувствую, как яд зреет на твоём языке. Но тело тебя предаёт. Твои соски уже твёрдые. Твое дыхание дрожит. Фелисия с ужасом поняла, что он прав. Она ненавидела его, ненавидела свою беспомощность, но в то же время низ живота скрутило тугим, горячим узлом. Он не делал ей больно, он делал хуже — он пробуждал в ней то, что она всегда отрицала. Желание подчиниться. Внезапно его пальцы нащупали язычок молнии на её спине, спрятанный под воротником. Он провёл им вниз, и звук расходящихся зубцов разрезал тишину, как лезвие. Холодный воздух коснулся обнажённой спины. — Нет! Стой! — паника, смешанная с невероятным возбуждением, прорвалась в её голосе. — Я пришла украсть камень! Просто камень! — И ты получишь его, — выдохнул Ацилий, когда молния разошлась до самого низа, открывая его взору её напряжённую спину и тонкие бретельки чёрного кружевного белья. — Но воровство — это сделка. Ты берёшь чужое, а взамен отдаёшь своё. Его пальцы легко, словно играя, расстегнули застёжку бюстгальтера. — Я возьму это. В качестве трофея за вторжение, — промурлыкал он, стягивая кружево с её плеч. Фелисия лишь судорожно выдохнула, чувствуя, как освобождённая грудь касается прохладного латекса костюма. Ацилий отпустил её руки, и она, как марионетка, застыла, прислонившись лицом к холодной стене. В голове билась мысль: бежать, драться... Но тело отказывалось подчиняться. А потом она почувствовала это. Горячие, сухие губы. Прямо в центр её поясницы, чуть выше ягодиц. Это был не просто поцелуй. Это было клеймо. Жжение, которое длилось меньше секунды, но оставило после себя пульсирующий, ноющий след. Запахло розами и раскалённым золотом. — Метка того, кого ты пыталась обокрасть, — объяснил он, отстраняясь, и Фелисия поняла, что теперь на её пояснице красуется филигранный цветок розы, проступивший сквозь кожу. — Теперь ты навсегда моя гостья. Желанная или нет — решать тебе. Он развернул её к себе. В его руке, словно из ниоткуда, возник камень. Тот самый алмаз, «Бездна Эроса». Он сиял не холодным, а каким-то влажным, жидким светом. Ацилий поднёс его к её губам, давая рассмотреть, а затем, глядя прямо в расширенные от ужаса и желания зрачки, опустил руку вниз. Он просунул пальцы под резинку её трусиков, скрытых под расстёгнутым костюмом, и вложил камень прямо между половых губ. Холодный, острый гранями, он впился в самую нежную плоть, и Фелисия всхлипнула, хватаясь за его плечи. — Он твой. Носи его с честью, — прошептал он ей на ухо. — А когда захочешь отдать его обратно... когда поймёшь, что не алмаз тебе нужен... я буду ждать. Резким, умелым движением он застегнул молнию её костюма до самого верха, вернув ей подобие одетости. Лёгкий, почти невесомый шлепок по затянутому в латекс заду прозвучал как выстрел. — А теперь беги, маленькая воровка. И помни. Она не помнила, как покинула пентхаус. Лишь ветер на крыше да безумный стук сердца. Камень. Он был там. Каждое движение, каждый шаг заставляли его вибрировать, тереться о клитор, впиваться гранями в набухающие половые губы. Её трусики промокли насквозь, и латекс предательски скрипел при каждом шаге. До дома она добралась чудом. Вломилась в дверь, не чувствуя пальцев. Судорожно, словно в лихорадке, рванула вниз молнию, стягивая мокрый костюм, оставшись в одном белье. Перед зеркалом она развернулась, глядя через плечо. На пояснице, в том месте, где он поцеловал её, алела татуировка: распустившаяся роза, обвитая золотой колючей проволокой. Она пульсировала. Жила своей жизнью. Не в силах больше терпеть, Фелисия оттянула трусики и вытащила камень. Он был тёплым от её жара, сияющим и мокрым. В ту же секунду, как её пальцы коснулись его влажной поверхности, метка на пояснице обожгла огнём, и тело пронзил оргазм — слепящий, опустошающий, вырвавший из лёгких сдавленный крик. Ноги подкосились. Она рухнула на колени, а затем и на пол, на ворс дорогого ковра, судорожно сжимая грудь одной рукой и прижимая алмаз к промежности другой. Спазмы наслаждения шли волнами, вырывая из неё стоны. Это был не просто оргазм. Это было вторжение. Крушение. Она чувствовала, как метка пульсирует, как тепло растекается по венам, и ей казалось, что она слышит его голос: «Ты моя. И вернёшься». Ненависть, стыд и дикое, животное возбуждение слились в гремучую смесь. Фелисия лежала на полу, чувствуя, как по ногам течёт нектар, и понимала: тот, кого она пыталась обокрасть, украл саму её. Её свободу. Её гордость. И самое страшное — ей это нравилось. Она хотела вернуться. Немедленно. Или никогда больше не чувствовать себя такой опустошённо-наполненной? Ответа не было. Был только стыд и пульсирующая роза на пояснице, похожая на открытую дверь в ад. *** Первые два дня после кражи со взломом Фелисия Харди провела в состоянии, близком к помешательству. Она не спала. Она металась по своей квартире-студии, заставленной антиквариатом и краденым искусством, словно загнанный в клетку зверь. Каждый шорох за окном казался его дыханием, каждый отблеск света на стене — его золотыми глазами. Алмаз она спрятала в сейф. Подальше от глаз. Но это не помогало. Зуд. Тупой, ноющий, сводящий с ума зуд между ног не утихал ни на минуту. Он был словно тиканье часов, встроенных в её клитор. Она пыталась игнорировать его — принимала ледяной душ, яростно тренировалась на гимнастических кольцах до изнеможения, но мышцы предательски дрожали не от усталости, а от напряжения. На вторую ночь она сорвалась. Лёжа в постели, чувствуя, как влажные трусики липнут к разгорячённой плоти, она сдалась. Рука скользнула вниз, и первый же стон, сорвавшийся с её губ, был стоном поражения. Она мастурбировала яростно, отчаянно, пытаясь выжечь из себя этот пожар, но разрядка принесла лишь несколько минут пустоты. А наутро желание вернулось, сильнее. Оно пульсировало в ней с новой силой, требуя большего. Стыд смешался с похотью. Она стала рабыней ритуала: каждую ночь, а потом и каждое утро, её пальцы искали забвения в собственных соках. Но вместо освобождения она получала лишь новую дозу голода. Её тело предавало её, и она это знала. Метка на пояснице тоже жила своей жизнью. На третий день, разглядывая себя в трюмо перед выходом на ночную охоту, она заметила, что цветок розы раскрылся ещё шире. От него, словно корни, потянулись тончайшие, изящные линии, закручиваясь в спирали прямо в ложбинках над её ягодицами. Это пугало. Но и завораживало. Линии подчёркивали её изгибы, делая зад ещё более аппетитным, вызывающим. Она провела по ним пальцами и почувствовала лёгкий импульс. Сексуально. Чертовски сексуально. А ещё — никакого лифчика. Это решение пришло спонтанно. В первый раз, натягивая облегающий латекс, она подумала о том, чтобы надеть новый, но её рука сама отбросила кружево в сторону. Он забрал его. Значит, я не буду носить его. От этой мысли соски затвердели, проступив под чёрным латексом. Теперь весь город мог видеть их контуры. Ей было плевать. Это было её тайное, постыдное приношение. Всю неделю ей казалось, что он смотрит. В отражении витрины, в зеркале заднего вида такси, в тёмных углах её собственной спальни. Это сводило с ума, и в то же время, когда она касалась себя, представляя именно его взгляд, оргазмы были разрушительными. К концу недели она поняла: либо она сойдёт с ума, либо вернётся к нему. И в субботнюю ночь, стоя на краю крыши небоскрёба, глядя на огни города, она сделала выбор. Стыд и гнев смешались в горючую смесь, которая толкнула её вниз, в полёт к его пентхаусу. *** Проникнуть во второй раз оказалось почти так же легко. Ацилий, казалось, нарочно оставил ей путь открытым. Фелисия скользнула в узкую вентиляционную шахту, ведущую к кабинету. Сердце колотилось где-то в горле, метка на пояснице приятно грела. Она замерла у решётки, услышав два голоса. Прильнув к щели, она увидела его — Ацилий стоял у камина, спиной к ней. Его серебристые волосы отливали багрянцем в свете огня. Перед ним, почтительно согнувшись, стоял человек. Фелисия прищурилась. Она узнала его — мелкий учёный-химик из синдиката Кингпина, которого она пару раз грабила. Его звали Доктор Мальконтенто. Сейчас он выглядел странно: его запястья, шея и даже часть лица были покрыты татуировками, очень похожими на её розу. Орнаменты в виде лиан и шипов. — Разработка завершена, Повелитель, — бубнил учёный, нервно потирая руки. — Партия уже на фабрике. Через два дня начнётся распространение. Мы назвали его «Нектар Эроса». Безвреден для организма, но... эффект именно такой, как вы приказали. — Возбуждение, оргазм и непреодолимая страсть, — промурлыкал Ацилий, и его голос прозвучал как музыка. — И, конечно, зависимость. Тонкая, изящная, но пожизненная. — Да, мой бог. Город ляжет к вашим ногам. Фелисия слушала, затаив дыхание. Наркотик? Страсть? Зависимость? В голове проносились мысли о том, что он — дьявол, торговец бедствиями. Но вместо праведного гнева она почувствовала лишь, как её трусики снова стали влажными. Возбуждение от мысли, что он контролирует всё, даже людские пороки. В этот момент Ацилий медленно поднял голову и посмотрел ровно в ту точку, где она скрывалась. Его золотые глаза встретились с её зелёными. Уголок его губ пополз вверх. Он знал. Он всегда знал. — Оставь меня, Маркус, — бросил он учёному, не глядя на него. — Ты свободен. Человек исчез, пятясь и кланяясь. А Ацилий остался стоять, глядя в полутьму. — Выходи, моя кошечка, — его голос прозвучал ласково, интимно. — Хватит прятаться. Мы оба знаем, что ты пришла не за информацией. Ты пришла за мной. Фелисия спрыгнула с решётки и появилась перед ним, прямая, напряжённая, сжав кулаки. Ярость на его самоуверенность придала ей сил. Она хотела ответить колкостью, но когда он шагнул к ней и провёл пальцами по её волосам, заправляя выбившуюся прядь за ухо, из горла вырвался лишь сдавленный выдох. — Что ты со мной сделал, чёрт побери?! — прошипела она, ненавидя себя за дрожь в голосе. Ацилий улыбнулся своей самой тёплой, самой страшной улыбкой. — Ничего, что не было в тебе уже заложено, Фелисия, — его пальцы скользнули по её шее, спустились к ключице. От этого простого прикосновения весь её низ живота налился свинцовой тяжестью. Она непроизвольно потёрлась бёдрами, пытаясь унять пульсацию в клиторе. Руки повисли плетьми, она не знала, куда их деть. — Я лишь убрал стены. Выпустил твою подавленную натуру на волю. Посмотри на себя: ты горишь. Ты живая. Ты источаешь желание, а не холодный расчёт. Разве это плохо? — Я... я не могу... — она запнулась. — Этот зуд... Я схожу с ума. — Знаю, — прошептал он. — Я слышал каждый твой стон в темноте. Я видел, как ты ласкаешь себя. Это прекрасно. Фелисия покраснела до корней волос. Стыд обжёг так сильно, что на глазах выступили слёзы. Но возбуждение было сильнее. Оно пропитало всё её существо. — Давай заключим сделку, — внезапно предложил Ацилий, отходя на шаг и давая ей глотнуть воздуха. — Ты ведь любишь сделки, маленькая воровка. Я отвечу абсолютно честно на один любой твой вопрос. Взамен... ты примешь от меня ещё один подарок. Ты ведь любишь блестяшки. Фелисия сглотнула. Разум вопил: беги! Но метка на спине пульсировала, будто второе сердце, а запах в комнате — мускус, сандал и что-то сладкое, дурманящее, — лишал воли. Она тяжело дышала, её губы приоткрылись, соски болезненно тёрлись о латекс. Ей казалось, что ещё секунда, и она кончит, стоя перед ним, даже если он не коснётся её пальцем. — Хорошо, — выдохнула она. — Что это за наркотик? О чём вы говорили? Ацилий удовлетворённо кивнул. — Это «Нектар». Мой дар этому миру, — он повернулся к камину, и в отсветах пламени его лицо казалось маской античного бога. — Он не разрушает печень, не гниёт в венах, не убивает. Он просто убирает стыд. Человек, принявший его, чувствует чистую, первозданную страсть. Он хочет. Его хотят. Город перестанет быть скоплением одиноких, закомплексованных душ. Он превратится в оргию жизни. Разве это не прекрасно? Он умолчал о многом. О том, что «Нектар» — это мост к нему. Что каждая доза открывает разум для его шёпота. Что через месяц весь Нью-Йорк будет состоять из его жриц и жрецов, готовых лизать ему ноги. Но Фелисия не спросила этого. Она просто кивнула, завороженная его голосом. — Я выполнил свою часть сделки, — сказал он, поворачиваясь. — Теперь твоя очередь. Примешь мой подарок, Кошка? Она должна была бежать. Обмануть его. Но Фелисия Харди, лучшая воровка мира, не могла пошевелиться от желания. Она просто стояла и смотрела на него. В его руке материализовался камень — такой же, как «Бездна Эроса», но меньше, размером с горошину, сияющий влажным светом. Ацилий шагнул к ней. В воздухе стало плотно, жарко. Он притянул её к себе одной рукой за талию. Её тело размякло, она уткнулась лицом в его грудь, вдыхая его запах. Метка на пояснице засияла так ярко, что свет пробился сквозь латекс костюма. — Расслабься, — прошептал он и приложил камень к её животу, ровно к месту чуть ниже пупка. Камень начал вибрировать. А затем — медленно, неумолимо — он стал уходить внутрь. Растворяться в коже. Фелисия почувствовала, как тепло растекается от живота к конечностям, как клитор набухает и начинает вибрировать в резонанс с исчезающим камнем. Это было слишком. Ноги подкосились. — Нет-нет-нет... — залепетала она, царапая ногтями его рубашку, но тело уже предало её окончательно. Взрыв. Волна наслаждения поднялась откуда-то из глубин живота и прокатилась по всем нервным окончаниям. Оргазм был безжалостным, глубоким, вырвавшим из горла стон, похожий на рыдание. Её лоно сжалось в спазме, бёдра задрожали, и она повисла на нём, абсолютно безвольная. Ацилий наклонился и поцеловал её в шею, чуть ниже уха. — Сделка завершена. Ты свободна, моя кошечка. Свобода. Это слово подействовало как хлыст. Последним усилием воли Фелисия вырвалась из его объятий, отшатнулась и, не помня себя, бросилась к окну. Воздух, ей нужен воздух. Она вылетела на карниз и прыгнула в ночь, спасаясь бегством от собственного наслаждения. *** Дома она ворвалась словно смерч. Костюм душил её. Он казался чужой, неприятно липнущей кожей. Она нервно, яростно рванула молнию, сдирая латекс с тела, и, спотыкаясь, побежала в ванную. Зеркало. Яркий свет. Фелисия замерла перед собственным отражением. Голая, если не считать тонкой полоски мокрых насквозь трусиков. Её глаза блестели, как у загнанного зверя, грудь тяжело вздымалась. Но взгляд упёрся в живот. В пупке сиял пирсинг. Маленький, идеально огранённый камень, вправленный в золотую оправу, висел ровно по центру. Тот самый, что он растворил в ней. Дрожащими пальцами она потянулась к нему. Любопытство и ужас смешались. Стоило кончикам пальцев коснуться камня, как по телу пронёсся сладкий, парализующий импульс. Из губ вырвался непроизвольный, развратный стон. — Ох... Боже... Она попыталась ухватиться за камень, вытащить его, но от первого же движения клитор прострелило болью и наслаждением одновременно. Она крутила его, пыталась поддеть ногтями, но каждый толчок, каждое касание только заводили её всё сильнее. Пирсинг был частью её. Врастал в плоть, соединённый с нервными окончаниями. Попытки снять его превратились в пытку и ласку. Её пальцы скользнули ниже, к трусикам. Они были в плачевном состоянии. Промокшие насквозь, липкая, вязкая смазка обрамляла поверхность половых губ, делая ткань почти прозрачной. Трусики ничего не скрывали — наоборот, всё выставляли напоказ. Со стоном отвращения и похоти она стянула их, оставшись полностью обнажённой. Запах ударил в нос. Запах её собственного возбуждения. Её животного начала. Плотный, мускусный, пьянящий. На секунду разум помутился. Она поднесла мокрую ткань к лицу и, не отдавая себе отчёта, глубоко вдохнула. Вдохнула себя. Свой голод. Своё падение. Запах был... восхитительным. Он пах так, как пах Ацилий — первородным грехом. Мгновение спустя реальность обрушилась, словно молот. Что она делает?! Фелисия с ужасом отбросила трусики в угол, будто ядовитую змею. Её лицо исказила гримаса страха. Она смотрела на себя в зеркало, на раскрасневшуюся, тяжело дышащую самку в течке, и не узнавала. Где та циничная, независимая воровка, что играла мужчинами? Где Чёрная Кошка? Там, где-то на полу, в луже разврата, вместе с мокрыми трусиками. А здесь стояла она. Его творение. Его жрица. И метка на пояснице, распустившаяся пышным цветком, тихо пульсировала в такт ударам сердца.