Часть 1

      Золотистый свет заходящего солнца плавно касался воды, отражая оттенки красного и оранжевого на поверхности океана. Чайки переговаривались где-то вдали, а ветер доносил солёный запах водорослей.       Прага, стоя на пороге их белоснежного дома у моря, готовилась к пробежке. Она ловко подтянула леггинсы, надела спортивный топ и закрутила волосы в тугой низкий узел, чтобы ничего не мешало. Из деревянной коробки она достала свой верный плеер, аккуратно скрутила провода и накинула их на шею, как ожерелье.       Это было её маленькое вечернее ритуальное действие — и даже если она все реже не думала о прошлом, плеер и бег помогали почувствовать привычный порядок. Музыка заполняла её мысли, и она снова ощущала тот лёгкий, почти наркотический кайф от отключения.       Последнее, что она сделала перед уходом, — кинула взгляд в полутемную комнату, где в кроватке, обняв плюшевого барсука, сладко спала их дочь Анхела.       Андрес стоял на песке, спиной к дому. Перед ним на мольберте находился холст, а рядом, на складном столике — вино в бокале. Он не писал, а лишь вглядывался в горизонт, будто пытался разглядеть в наступающих сумерках очертания надвигающейся бури.       Прага подошла к нему бесшумно.       — Анхела спит, — сказала она ему в спину, снимая с шеи провода наушников.       Он не обернулся, его взгляд был прикован к чему-то за пределами холста, в далекой точке горизонта.       — Я пойду побегаю. Если она проснется, уложи её обратно.       Но он будто не слышал её. От этого тихого игнорирования в груди что-то ёкнуло, знакомый и неприятный сигнал. Она сделала еще шаг и заглянула ему через плечо. Его взгляд был пустым, устремленным в какую-то точку.       — Андрес?       — Да, хорошо, — Он не отрывал взгляда от моря.        Мария отошла немного в сторону, но продолжала наблюдать за ним. Она видела, что его внимание было далеко от неё. Нахмурилась, почувствовав, как эта странная настороженность начала прокрадываться в её мысли. Она шагнула ещё ближе, наклонив голову, чтобы лучше разглядеть его лицо.       — Ты хоть услышал, что я сказала?       Берлин медленно повернулся к ней, словно возвращаясь с какого-то дальнего мира.       — Да, проследить за Анхелой. — Его голос был ровным, но напряжённым.       Она смотрела ему в глаза и не могла понять, что именно изменилось. Что-то было не так, но он не спешил делиться этим с ней.       — У тебя всё хорошо? — Прага посмотрела на него, скользнув взглядом по его лицу, пытаясь угадать, что скрывается за этим молчанием.       Он снова слегка улыбнулся, но улыбка была такой натянутой, что она почувствовала её фальшь.       — Всё в порядке, — ответил он, обнимая её и целуя в висок, как если бы этого было достаточно, чтобы успокоить её. Мария пожала плечами, отгоняя нахлынувшую тревогу. Улыбнулась, решив не накручивать себя, и вставила наушники в уши.       — Смотри за Анхелой, если проснется — снова побежит в воду, — уже на ходу, громко говорила ему это спиной, оборачиваясь в сторону берега. — Вылавливать ты её будешь!       Она развернулась и побежала вдоль берега, оставляя на мокром песке чёткие следы.       Берлин проводил её взглядом, в его памяти всплыл образ той же стремительной фигуры, но бегущей не навстречу ветру, а в хаосе Монетного двора. Потом медленно, с какой-то обреченной точностью, положил кисть на палитру и направился в дом.       Прага вернулась через час, разгорячённая, с румянцем на щеках. Она зашла в дом, скинув наушники на шею.       — Воду забыла, — пробормотала она себе под нос.        Но едва она это произнесла, как Берлин молча протянул ей стакан с уже налитой водой. Она приняла стакан воды, выпила его залпом, а он, словно излишне медленно, принял от неё пустой стакан.       — Присядь, пожалуйста, — сказал он, отодвигая стул. Она послушно села напротив него, подгибая одну ногу.       — Ты такой серьезный, меня это пугает, — у неё вырвался слегка истерический смешок.       — Звонил Серхио, — заговорил Берлин, его голос стал чуть мягче, но на лице мелькнула едва уловимая тень тревоги.       — У него всё хорошо? — Прага заметила паузу в его словах, взгляд её слегка помутнел.       — Да, всё в порядке. Просто... — Он замедлил речь, выбирая слова. — Зовёт нас в гости. Там будут все.       — Отлично! — лицо Праги озарила улыбка. — Это же хорошо. Я уже по всем соскучилась. И мне интересно, как сложилась их жизнь.       — Ты уверена, что хочешь ехать? — его голос был несколько холоднее, чем обычно, его взгляд становился всё более сосредоточенным. — Просто переживаю, как Анхела перенесёт дорогу.        — Глупости! — Она подскочила с места, обхватила его лицо руками и поцеловала в губы. От него пахло терпким вином и морем. — Люди с младенцами путешествуют по всему миру, а ей уже больше двух лет!       Её энтузиазм был таким ярким, таким обжигающим.       — Мы прошли через ад, чтобы быть вместе. Ты думаешь, какая-то поездка меня напугает?       Она подмигнула ему и выпорхнула на улицу, оставив Берлина наедине с его мыслями и невысказанным "но", которое повисло в воздухе. На пару лет он снова мог притвориться Андресом, но понимал, что завтра ему снова придется стать Берлином.       — Именно это и пугает меня больше всего, — тихо выдохнул он, обращаясь к пустому пространству дома. А потом с улицы донесся её счастливый, полный жизни голос:       — Я в летний душ. Присоединяйся!       Затем, словно сбросив с себя всё напряжение, Андрес улыбнулся и последовал за ней.

***

      В доме Серхио царила уютная вечерняя атмосфера, наполненная ароматами кофе и жаренного хлеба. Длинный деревянный стол был заставлен остатками ужина — чашками с темными подтеками на дне, крошками, пустыми бутылками из-под вина, в углу лежали чьи-то солнцезащитные очки.       Денвер, громче всех, рассказывал историю, жестикулируя так, что чуть не опрокинул бокал.       — А он уже повторяет за мной! Правда! Встанет посреди комнаты, руки в боки — и таким голосом: "Руки вверх!" А потом сам же и заливается! У меня растёт настоящий герой! Знаешь почему, Найроби? А?       Он обвёл присутствующих горящим взглядом, наклонился вперёд, выдерживая паузу, и наконец, с триумфом откинулся на спинку стула, ткнув пальцем в свою грудь:       — Потому что я — его отец!       — Он и правда стал отцом на все сто, — с лёгкой усмешкой заметила Моника, наливая себе вина. — Спит по три часа в сутки, но каждое утро у него обязательный танец с сыном под громкую музыку.       Она нежно прикоснулась к его плечу, и в её улыбке читалось безграничное обожание и гордость.       — Представляю, — протянула Токио. — Мини-версия Денвера в пижамке, отрабатывающая танец ”ограбления века".       — Его зовут Цинциннати! — снова оживился Денвер, выделяя каждый слог. — Цин-цин-на-ти       — И он будет самым уникальным мальчиком на свете, — тихо, но твёрдо сказала Моника, нежно целуя мужа в щеку.       — А этот упрямец, — Найроби с нежным упрёком кивнула на Хельсинки, — решил построить свой дом. Собственными руками. Без чертежей и посторонней помощи, я серьёзно. Теперь у нас самый... оригинальный забор в округе.       — Всегда мечтал! — Хельсинки довольно улыбнулся, сложив руки на животе.       В его спокойной уверенности читалась мужская гордость созидателя.       — Мечтал, — передразнила Найроби, отпивая вино. — И каждый раз жалуешься мне, что гвозди гнутся, а молоток мимо бьёт.       — Это терапия, Найроби, — возразил Хельсинки, улыбаясь. — Каждый удар молотком — минус одна дурная мысль.       — Ага, психотерапия, — усмехнулась Токио. — Без дивана, но с доской и маркерами.       Хельсинки тихо рассмеялся, но в его голосе прозвучала нотка усталости:       — Для меня терапия — это не разговоры. Это когда руки заняты, и в голове не остаётся места для дурных мыслей.       — Вот, я знаю одну любительницу разговоров, — Посмеялась Токио, потом будто притихла, поворачиваясь к Серхио, — А, кстати, Профессор... где Прага?       Вопрос повис в воздухе, мгновенно растворив лёгкость момента. Все замолкли. Вино, смех, уют — всё застыло, будто на секунду остановилось время. Пальцы Серхио едва заметно дрогнули на чашке.       Найроби медленно перевела взгляд с Токио на Профессора. В её глазах читалось что-то тяжёлое, знающее, сочувственное.       — После Берлина... — сказала она осторожно, словно подбирая слова, которые не ранят. — Думаю, она не готова... возвращаться к нам. Даже просто приехать в гости. Так ведь?       Серхио немного опустил плечи, его взгляд забегал по лицам друзей, пытаясь найти нужные слова, чтобы сообщить новость.       — Грустно без Праги, — выдохнул Хельсинки, глядя в свой бокал. — Она наш солдат.       — А ваш солдат снова в строю! — Раздался звонкий голос из дверного проёма.       И в тот же миг послышался тихий скрип — дверь гостиной распахнулась, и на пороге появилась Прага. Но не одна. Маленькая девочка, с двумя волнистыми хвостиками на макушке, торжественно увенчанными маленькими бантиками, крепко вцепилась в её указательный палец своей крохотной ладошкой. С другой стороны, так же держась за палец отца.       Все одновременно повернули головы, и улыбка застыла на лице Серхио, будто он только этого и ждал.       На пороге с ней стоял Берлин. Не призрак, не мираж, а живой человек, чьё появление в дверном проеме перечеркнуло все законы логики и реальности для людей в помещении.       Взгляды замерших гостей метались от его лица к Праге, а затем опускались вниз, к маленькой девочке, разрывавшей шаткую связь между прошлым и настоящим       — Мать моя... — Найроби инстинктивно прикрыла ладонью рот, глаза её стали огромными.       — Не выражайся при ребенке, Найроби! — строгий, отточенный голос Берлина прозвучал как хлыст, но тут же смягчился. Уголки его губ дрогнули в теплой, почти незаметной улыбке.       — Чёрт! — снова, уже по привычке, вырвалось у Найроби, и она шлепнула себя по губам, не в силах отвести от них взгляд.       Она первая сорвалась с места, подбежала к Берлину и обняла его с такой силой, будто проверяла, не призрак ли он. Слезы блестели у неё на глазах. Затем она обняла Прагу, сжимая её в объятиях, и, опустившись на корточки перед девочкой, попыталась с ней заговорить, пока остальные, медленно поднимаясь, по очереди подходили к ним — обнимать, хлопать по плечу, смотреть в глаза, не веря, кто стоит перед ними.       — А кто это у нас такая хорошенькая? — ласково спросила Найроби, протягивая руки к ребенку. Но малышка, нахмурив недовольно бровки, обхватила ногу Праги, прячась за материнскую голень.       — С характером, — с легкой усмешкой констатировала Найроби.       — Вся в отца, — улыбнулась Прага, бросая взгляд на Берлина.       — Это точно, — согласилась Найроби, — Точная копия Берлина. Прага, ты вообще участвовала в процессе?       — Найроби, ты её пугаешь, — покачала головой Токио, подходя, чтобы обнять Прагу, а затем, после секундного колебания, и самого Берлина. Потом наклонила голову и подмигнула ребёнку.       — Это как вообще? — Найроби поднялась во весь рост и уставилась на Берлина, вскинув ладонь ко лбу, словно у нее кружилась голова. — Как? У меня в голове слова, которые нельзя произносить при детях.        — Вот сейчас он всё вам расскажет, — Прага мягко прервала её, подхватывая малышку на руки. Она выглядела уставшей, но счастливой. — Профессор, где её можно уложить? Она устала после дороги.       Берлин, тем временем, с привычной ему неспешной уверенностью занял место за столом. Остальные уселись вокруг, не сводя с него глаз, с открытыми ртами, все еще не в силах осознать, что видят его живым.       — Нет ничего невозможного, Найроби.       — Я думаю, ваша история окажется самой интересной за этот вечер, — Найроби уперлась локтями в стол и наклонилась к Берлину, её взгляд горел любопытством и неподдельным изумлением.       Серхио жестом пригласил Прагу следовать за собой и повел их из гостиной, оставив Берлина одного перед лицом шквала вопросов и того оглушительного молчания.              Прага вернулась, когда разговор еще не стих. Она тихо подошла, положила руку на плечо Берлину. Тот, не глядя, накрыл её ладонь своей и сжал. Прага опустилась в кресло рядом с ним.       — Честно, я до сих пор не могу представить тебя в роли любящего отца, — Найроби всё ещё не могла прийти в себя, качая головой.       — Денвер тоже теперь отец, так чем он хуже? — усмехнулся Хельсинки.       — Эй! — воскликнул Денвер, но Моника положила ему ладонь на колено, и он мгновенно утих, будто нажали на кнопку.       — Наша большая семья снова в сборе в полном составе? — Прага потянулась за виноградом, ее движение было нарочито небрежным, попыткой вернуть легкомысленную атмосферу.       — Стой… а где… Рио? — заметил Денвер, оглядев стол.       — Рио не придет, — Токио опустила глаза, и её плечи заметно подались вперед, сжимаясь под невидимой тяжестью. — Его арестовали.       Прага перевела взгляд на Серхио — тот смотрел в сторону, избегая встречных глаз. Потом на Берлина. Она сощурилась, заметив в его профиле ту самую каменную непроницаемость, которая означала, что новость для него не нова. Её пальцы чуть сильнее сжали вилку в руке.       — Когда? — напряженно спросил Хельсинки, его бас стал еще глубже.       — Семнадцать дней назад, — Токио уставилась в пространство перед собой. — На острове. В газетах — ни слова.       Она сделала прерывистый вдох, а потом обвела всех взглядом, полным вызова и боли.       — Его пытают в какой-то дыре.       — Как его нашли? — Найроби сидела, вцепившись пальцами в край стола.       — По спутниковому телефону.       — Он был в опасности?       — Нет, — мягко, но твердо подключился Профессор.       — У нас были правила, чёрт возьми! — Найроби с силой ударила кулаком по столу, заставив задребезжать бокалы. — Никакой Европы и никаких телефонов!       Денвера будто осенило. Его лицо вытянулось, наигранная бравада сменилась холодным осознанием.       — Зачем мы все здесь, Профессор? — его голос стал тише и опаснее.       — Мы должны ему помочь, — тут же, почти взвизгнув, вмешалась Токио. В её голосе звучала отчаянная, истеричная мольба.       — Так, говорите, какого чёрта мы тут делаем? — Денвера прорвало. Он вскочил, переходя на крик. — Ты правда думаешь, что мы будем спасать Рио? Опять лезть в это дерьмо?       — Да, Денвер, — спокойно, без тени сомнения, ответил Серхио.       — И я верю, что мы это сделаем.       Все резко обернулись к Профессору. И только Прага медленно снова повернула голову к Берлину. Она видела его напускное спокойствие, но заметила, как его взгляд на долю секунды метнулся в её сторону, прежде чем он силой воли заставил себя смотреть прямо перед собой.       — Я добирался сюда через полмира, чтобы слушать это дерьмо? — Денвер не унимался. — Ты думаешь, это нормально — вот так вот брать и распоряжаться нашими жизнями?       — Денвер, прошу, сядь, — Моника привстала, пытаясь ухватить его за руку.       — Это ты обязан мне своей грёбанной жизнью! Понимаешь это?       — Денвер, пожалуйста, — голос Моники был взволнованным, но ласковым, попыткой укротить бурю.       Денвер кричал всё громче, уже вступая в яростный спор с Токио, которая с пылом защищала Рио. Прага чувствовала, как внутри неё что-то оседает, тяжелым камнем ложась на дно. Те годы тишины и покоя, которые она выстраивала в первую очередь внутри себя, трещали по швам, рушились под натиском реальности. Но голос Серхио заставил всех притихнуть. Он, как всегда, нашел единственно верные слова, чтобы сначала успокоить, а потом убедить. Он говорил о долге, о семье, об ошибках, о том, что они не могут бросить своего.       — ...мы были одной командой. Я чувствую ответственность за каждого из вас. И чувствую ответственность за то, что какой-то сукин сын подвесил Рио вниз головой и пытает его током, — Он сделал паузу, посмотрев на каждого, чтобы найти отклик своих слов, — И сейчас, когда у одного из нас беда, мы обязаны сплотиться и снова стать той командой.       — Я пойду, — первой выдохнула Найроби, и все взгляды устремились на нее.       — Не-ет, — протянул Хельсинки, глядя на нее с обреченной нежностью, — если ты пойдешь, то и я пойду!       — Мы снова все вместе, — развел руками Денвер, и в его голосе читалось поражение и странное облегчение.       Берлин впервые за весь вечер повернулся и посмотрел на Прагу. И она в этот же миг посмотрела на него. В её взгляде плескалась буря вопросов, сомнений и страха. Но она отвела взгляд, уставившись вперед на Серхио. Её пальцы бессознательно сжали край стола. В её профиле Берлин прочитал не готовность, а внутреннюю борьбу — молчаливый укор за сломанный покой, страх за будущее их дочери и тяжелое осознание того, что другого выхода нет.

***

      Комната была погружена в полумрак, нарушаемый лишь ровным дыханием спящей Анхелы и спором Праги и Берлина.       — Ты останешься тут! — прошипел Берлин, его шёпот был обжигающе твёрдым.       Он стоял, сжав кулаки, всем телом пытаясь оградить их от надвигающейся бури. Прага, вся напряженная шагнула к нему, сокращая расстояние.       — То есть ты, правда, думаешь, что я отпущу тебя одного? — её голос, хоть и тихий был полон ярости и боли, шипящий звук, похожий на раскалённый металл, опускаемый в воду.       — У нас целая команда, и я думаю, они переживут, если ты не пойдёшь, — он сделал шаг ближе, их лбы почти соприкоснулись. В его глазах горел знакомый огонь командира, но в глубине таилась тень того самого страха, который он так тщательно скрывал.       — Не переживу Я, если там с тобой что-то случится! — голос Праги сорвался, превратившись в сдавленный, хриплый стон. Она чувствовала, как по её жилам разливается не адреналин, а чистый, неразбавленный ужас. — Тебе напомнить, чем закончилось прошлое ограбление? Я не хочу тебя хоронить снова, Андрес, и на этот раз — по-настоящему!       Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, пытаясь физической болью заглушить ту, что разрывала её изнутри.       — Это мой план! — его шёпот стал резким, почти свистящим. — И нет варианта мне не идти! И я пойду и поведу эту команду. А ты останешься с ребёнком!       — Я знаю, что спокойная жизнь не для тебя. Но если пойдёшь ты, то пойду и я!       — Я сказал НЕТ! — звук невольно сорвался на нормальную громкость, и они оба, как по команде, резко повернули головы к кровати. Анхела сморщила носик, поворочалась, но не проснулась.       Это уже не голос Андреса, а приказ командира-Берлина. Он замер, затаив дыхание, и снова заговорил, уже почти беззвучно, но с прежней решимостью:       — Твоё дело — сидеть с ребёнком!       — Ты, видимо, забыл, что моя жизнь состояла не только из этого! И если идут все, то иду и я! Точка. — Прага выдохнула, и в её глазах плескалась буря из обиды, ярости и непоколебимой воли. — И если ты такой заботливый, то мог бы не соглашаться на это изначально! Но нет же, это твой план, и ты не сможешь без этого, конечно! Как и я, Андрес! И тебе пора это признать.       Её глаза горели вызовом, но и в его взгляде бушевал огонь — не гнева, а того самого животного, всепоглощающего страха на неё.       — С новыми обстоятельствами и тем, через что мы прошли, я в страхе! — вырвалось у неё, и это признание прозвучало как крик души, хоть и произнесённое шёпотом. — Да, я боюсь! Но я не буду сидеть сложа руки! Я нужна там каждому из вас, и тебе, Андрес, в первую очередь! — она ткнула пальцем в его грудь, — И ты, как никто другой, должен это понимать!       Она чувствовала, как слёзы подступают, предательски горя в горле. Чтобы скрыть это, чтобы не дать ему увидеть её уязвимость, она резко отвернулась, закусив до боли сустав пальца, и уставилась на спящую дочь, ища в её лице точку опоры. И тогда он подошёл сзади. Медленно. Молча. Его руки обняли её, не сковывая, а заключая в кокон.       Он прижался губами к её макушке, а потом просто уткнулся лицом в её волосы, вдыхая её запах.       — Я знаю, — его голос наконец смягчился, в нём слышалась невыносимая усталость и та самая, тщательно скрываемая боль. — Знаю, что ты у меня очень сильная. И очень смелая.       — Тогда мы идём, — её слова прозвучали не как просьба, а как клятва. — Вместе. И выйдем оттуда тоже вместе. Обещай мне!       Прага медленно повернулась в его объятиях. В её глазах не было слёз, а только чистая, твёрдая решимость. Он прижался губами к её макушке, и в тишине комнаты прозвучало одно-единственное слово:       — Обещаю.