Часть 2

      Монастырь стоял одиноко на отшибе. Его суровые стены впитывали свет и отбрасывали долгие тени. Двери были тяжёлыми, дубовыми, с коваными железными ручками.       Воздух внутри был прохладен, пах пылью, воском от свечей и едва уловимыми нотками ладана, застрявшего, казалась, в этих стенах навсегда.       На стульях люди расселись в два ряда — по одному на место, как школьник за партой, предвкушая лекцию.       Профессор встал у старой меловой доски. Его пальцы неспешно взяли мел, и большими аккуратными буквами он написал в верхней части: "ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ", затем, обводя заглавные буквы рукой, добавил чуть ниже — "СНОВА" — и подчеркнул одной ровной чертой.       Все переглянулись: кто-то нервно закашлял, кто-то коротко и беззвучно выдохнул смешок, у кого-то лица застыли в каменных масках.       Профессор слегка повернулся к залу, поправил очки, сдвинув их на переносицу, и на секунду замялся.       — Большинству уже известны наши правила, — он сделал паузу. — Но среди нас есть и новые лица. Для них я напомню.       Палермо, Богота и Марсель — сидели на заднем ряду. Палермо лениво опёрся локтем о спинку стула, Богота постукивал пальцем по бедру, а Марсель тихо насвистывал про себя.       Стокгольм сидела прямо за Денвером, её поза была спокойной, но пальцы бессознательно переплетались и расплетались. А Лиссабон— почти у самой доски, рядом с Профессором, сжала в кулаке бумажный карандаш, как будто проверяя его остроту.       Профессор опустил мел и посмотрел точно в конец ряда.       — В первую очередь — никаких личных отношений.       Ракель тут же повернула голову к Серхио и чуть склонила её набок, вскинув бровь в немом, но красноречивом вопросе.        Прага почувствовала, как губы сами собой сжались, чтобы сдержать улыбку. На неё мгновенно посмотрела Моника, усевшаяся параллельно в соседнем ряду, и их взгляды встретились. Денвер, раскинувшись на стуле, не выдержал и выпустил смешок, который полетел по залу.       — Но это было... — запнулся Серхио, и пальцы его уже потянулись к оправе очков. — Так. Второе правило — никаких имён и фамилий…       — Профессор, — перебила его Найроби, не теряя хозяйственной энергии. — Давайте ближе к делу. Как мы проникнем в Банк Испании?       Прага автоматически повернула голову назад. Она хотела посмотреть на Найроби, но остановилась взглядом на Берлине, который сидел прямо позади неё. Он был сдержан и невозмутим, но на её взгляде отразилась короткая, тонкая улыбка.       Потом она обернулась вперёд, и перед ней на столе уже был торжественно открыт макет — уменьшенная, но до мельчайших деталей проработанная модель Банка Испании.       Профессор начал спокойно, как преподаватель, объяснять существенные детали операции — сначала общий план, чтобы у всех в голове сложилось целостное представление о масштабе безумия, в которое они снова окунаются.       Денвер, не в силах долго сидеть на месте, переминался с ноги на ногу, отчего его стул тихо поскрипывал. Хельсинки, сидя с невозмутимым видом, машинально почесывал тыльную сторону ладони — жест, выдававший его глубинную сосредоточенность. А где-то сзади кто-то сдавленно зевнул, не от скуки, а от сброшенного адреналина и нервного перенапряжения.       — ...и таким образом, — его голос был ровным, — мы разбросаем всего сто сорок миллионов евро.       — Похоже, вторжение в историю обойдётся нам дорого, — громко, с присвистом выдохнул Денвер.       Марсель, до этого момента хранивший каменное молчание, тихо хмыкнул, не отрывая взгляда от макета.       — Дорого? — произнес он наконец своим низким голосом. — За право войти в историю, мальчик, не платят.       — Нас весь мир теперь зовёт Робин Гудами, — продолжил Профессор, не отвлекаясь, и в его голосе впервые прозвучала твёрдая, почти фанатичная нота, — и, как и подобает народным героям, мы обязаны поделиться частью добычи с людьми.       В зале вновь метнулись взгляды, полные сомнений, азарта и расчёта. Прага, единственная, не отрываясь, тихо и быстро делала пометки в своём блокноте: кодовые слова, короткие схемы, доводя каждую мысль до совершенства стрелками, обводя ключевые моменты в круги или подчёркивая их.        Рука её двигалась с той же отточенной точностью, что и раньше, но теперь в ней не было прежней, лихорадочной резкости. Каждая запись, каждая стрелка была выверена, будто от этого зависела не только успешность плана, но и чья-то жизнь. Раньше она писала для ограбления. Теперь — для возвращения.       Берлин время от времени смотрел на её спину, на сосредоточенный наклон головы и на ходящую по листу рук.       — Более того, — произнёс Профессор, и в его глазах вспыхнули знакомые искры, — нам предстоит не просто ограбление. Нам предстоит партия в шахматы с лучшими игроками страны. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Мы будем двигать наши фигуры, а полиция в ответ — свои. И каждый наш ход должен быть гениальным. И он будет гениальным!       Прага оторвала взгляд от блокнота и внимательно, изучающе посмотрела на Серхио: в его лице, освещённом неровным светом свечи, она читала бездонный расчёт и ту спокойную, почти ледяную уверенность, которой он один владел в полной мере.       Денвер в это мгновение развернул ладонь, как будто уже ставил пешку.       Профессор вернулся к техническим деталям, но теперь уже как к вводному курсу для посвящённых: разбивка на этапы, привязка по времени, роль каждого. Его голос был ровен, но заряжен скрытой энергией, волнуя от нагнетающей интриги и предвкушения грандиозного спектакля.       Время от времени зал прерывался тихими репликами, уточнениями — то Найроби спросит про логистику, то Денвер вставит шутливый, но меткий комментарий, то Хельсинки своим глуховатым басом поинтересуется деталью, иногда даже не совсем по теме.       Профессор отложил мел, будто поставил точку в потоке цифр и схем.       — На сегодня всё. Для начала переварите услышанное. Завтра продолжим.       Люди стали подниматься со стульев. Каждый уносил с собой груз мыслей, уходя в монастырские коридоры, чтобы в одиночку сразиться со своими сомнениями и страхами.       Некоторое время спустя после лекции Мария пошла на кухню, где уже была Моника. Та стояла у плиты, помешивая в тарелке кашу для сына. Кротко улыбнулась, когда увидела зашедшую Прагу. Но та сразу заметила, как ложка в руке Моники движется слишком резко и нервно, будто она перемешивает не обед, а собственные переживания.       Прага не стала заострять внимание и открыла ящик с фруктами, выбрав яблоко, грушу и банан. Моника время от времени поглядывала на неё, словно хотела заговорить, но не решалась.       В очередной раз, помешивая кашу, она неловко задела мизинцем раскалённую металлическую ручку ковшика. Резко дёрнула руку, чуть не уронив ложку, и с силой сжала обожжённое место, чтобы заглушить боль. Поймав на себе взгляд Праги, она смущённо улыбнулась и снова уткнулась в тарелку.       — Ты хочешь что-то спросить? — не выдержала Прага, поворачиваясь к ней.       Моника тут же остановила ложку, будто пойманная на месте преступления, и сдавленно выдохнула.       — Просто… — начала она тихо, — просто я не знаю, с кем это проговорить.       Она поставила тарелку с кашей на стол и медленно подняла глаза, в которых плескалась целая буря сомнений.       — Что тебя беспокоит? — у Марии автоматически переключился тон на психолого-терапевтический, мягкий и располагающий. Она еще не знала, о чем та хочет сказать, но уже прониклась сочувствием.       — Просто Денвер... — Моника обхватила себя за локти, — после того, как я решилась идти в Банк Испании, его взгляды на меня стали другими. Такими... тяжёлыми. Он не ругает, не спорит, нет… просто молчит, но в этом молчании столько тревоги, что мне иногда становится страшно.       Мария подошла ближе и положила руку ей на плечо.       — Он просто за тебя переживает. И за сына... — сказала тихо. — Он видел, во что превращается мир, когда что-то идет не так. Его страх — это не недоверие к тебе. Это ужас перед миром, который может тебя у него отнять.       Прага чувствовала в этих словах горький привкус собственного отклика, вспомнив Берлина.       — Я понимаю… — Моника отвела взгляд, глядя в тарелку, где каша уже почти остыла. — Но от этого не легче.       — Ты сама-то уверена, что хочешь этого? — мягко спросила Прага.       — Да! — воскликнула она, но тут же осела, словно сама испугалась силы своего ответа. — Точнее… я просто не могу остаться в стороне. Я не из тех, кто прячется за спинами. Я хочу быть полезной, показать, что не зря здесь. И, знаешь… мне кажется, я действительно готова. И если меня пустят в дело, то я буду не только кашу мешать. И… я не могу бросить всех, — её голос дрожал от искренности. — Мы — семья, верно? А в семье не бросают своих в трудную минуту.       Мария чуть улыбнулась — тихо, по-доброму, без осуждения.       — Тогда так ему и скажи, — произнесла она. — Прямо и честно. Иногда они боятся не за нас, а за то, что сами не смогут защитить.       Прага закончила нарезать фрукты, выложила их в миску, вытерла нож и, задержав взгляд на Монике, добавила:       — Он поймёт. Только не бойся быть собой.       Моника кивнула, но в её глазах всё ещё стоял тот особый блеск, в котором смешались страх, решимость и благодарность.        Со стороны, откуда были слышны голоса Денвера и Цинциннати, донёсся счастливый детский смех, такой беззаботный, что он казался почти неуместным на фоне их тяжёлого разговора       Мария вышла на улицу. Воздух был прохладным свежим и дымным от далёкого костра. На заднем дворе, на разостланном покрывале, Берлин полулежал, оперевшись на локоть, рядом с Анхелой.       Малышка с серьёзным видом водила карандашом по бумаге, оставляя замысловатые линии и круги, а Берлин в своём блокноте делал какие-то зарисовки, негромко рассказывая дочери про импрессионистов и игру света.       — Приучаешь к искусству? — Прага подошла и поставила тарелку с фруктами на покрывало между ними.       Малышка тут же потянулась и, схватив нарезанное яблоко, решительно откусила.       — Это же моя дочь, — с гордостью произнёс Андрес, проводя рукой по её волосам. — В её жилах уже течёт моя кровь.       Прага улыбнулась и полезла в карман за бантиками.       — Давай я тебя заплету.       Анхела тут же, как по команде, встала ровно, превратившись в статую послушания, всё ещё сжимая в кулачке надкусанный ломтик яблока. Мария аккуратно собрала её волосы, держа резинку в зубах.       Берлин потянулся и взял с тарелки дольку груши. Прежде чем съесть, он на секунду задержал её в пальцах, изучая форму и свет, падающий на сочную мякоть, будто и в этом простом действии искал эстетическое совершенство.       Но тут же взгляды Праги и Берлина одновременно повернулись в сторону: у прохода дверей стояли Профессор и Палермо, беседуя о чём-то, но потом оба синхронно посмотрели в их сторону.       — Хочешь, я с ней посижу? — спросила Прага, цепляя резинку в зубах, чтобы растянуть её, но та тут же выскользнула из пальцев.       Анхела мгновенно наклонилась, подняла резинку своими крохотными пальчиками и деловито подошла к папе. Она попыталась закрутить её в его волосах, но вместо этого лишь безнадёжно запуталась в тёмных волнистых прядях. Берлин не смог сдержать улыбки умиления, и всё его обычно холодное лицо озарилось тёплым светом. Малышка улыбнулась, поднимая сияющие глаза на маму.       — Папа красивый, — она торжествующе повела рукой в его сторону.       Прага рассмеялась, опустилась на корточки и поцеловала Берлина в щёку. Её движение было стремительным и легким, но, опускаясь, она на мгновение инстинктивно положила ладонь ему на спину, как делала это тысячи раз, укачивая дочь. Этот жест заботы, отточенный материнством.       — Папа у нас самый красивый. — ласково подтвердила Прага.       Резника с его волос спала, и он ловко подхватил её на лету, протянув обратно дочери.       — Я могу ещё с ней посидеть, — сказал Берлин, не отрывая взгляда от Анхелы. Его глаза горели такой безграничной любовью и счастьем, что, казалось, могли растопить лёд в самых глубинах его души.       Прага со спины почувствовала движение и резко, почти по-боевому, повернулась. К ним подходил Палермо. Она тут же поднялась и встретилась взглядом с Серхио, всё ещё стоявшим у дверей. Профессор коротко, почти незаметно кивнул ей.       Палермо опустился на корточки перед ребёнком и протянул ей ладони. Прага заметила, что его руки чуть дрожали, а улыбка была похожа на маску.       — Не буду вам мешать, — улыбнулась Прага, кивая Берлину, и пошла в сторону Серхио, который явно ждал её.       Берлин молча проводил её взглядом, а затем наблюдал, как Анхела, высунув кончик языка от усердия, выводила на бумаге яркие круги.       — Знаешь, — начал Берлин, присаживаясь на покрывало, — дочь... это самое совершенное и самое хрупкое из всех моих произведений. Воспитывать сына — значит строить преемника. Воспитывать дочь —значит беречь и лелеять самое сокровенное творение своей души.       В это время Прага подошла к Серхио. Она остановилась возле него, не проходя мимо, потому что его взгляд буквально остановил её.       — Это был их общий план, — сразу, без предисловий, сказал Серхио. Он покосился в сторону поляны, где Берлин тихо говорил с Палермо. Палермо слегка наклонился вперёд, его пальцы нервно сжимали край рубашки, словно он пытался удержать себя от импульсивных движений.       Прага вопросительно посмотрела на Профессора, но его взгляд был устремлен в ту же точку, будто он читал в их диалоге скрытый текст.       — Ты не уверен, что всё пройдёт хорошо? — Прага смотрела на него пристально, подмечая малейшую тень на его обычно невозмутимом лице.       Профессор медленно поправил очки, проведя пальцем по оправе, и повернул голову в её сторону. Его глаза были спокойны, но в них мелькнула тень тревоги.       — Давай я поставлю вопрос иначе, — Прага склонила голову, её голос стал тише, но тверже. — В чём именно ты сомневаешься?       — Берлин не хочет, чтобы ты шла в Банк, — резко, почти отрубил Серхио. — Он просил оставить тебя здесь. Но если ты его не послушала, меня... так тем более не станешь слушать. А я и не буду отговаривать.       В его голосе не было упрека, лишь констатация факта.       — Значит, он сомневается в своём же плане? — в голосе Праги прозвучало недоверие.       — Дело не в этом. План гениален, — Серхио на мгновение закрыл глаза, будто перебирая в голове все возможные исходы. — Но ты же знаешь лучше многих... пойти не так может всё, что угодно.       Прага отвернулась, её взгляд упал на поляну. Там Анхела показывала Берлину свой рисунок — у малышки светились глаза, а у Берлина редкая, искренняя улыбка озаряла лицо. И в этот миг слова Серхио обрели новый, леденящий смысл.       — Теперь у него есть смысл жить, и мы выйдем оттуда, — сказала она, больше убеждая себя, чем его. И уже хотела отступить, как Серхио произнес:       — Ты не до конца его знаешь. Или, видимо, забыла.       Она замерла. Не потому что усомнилась в нем, а потому что усомнилась в себе, в своей правоте. В том, что картина, которую она выстроила за эти годы, — единственно верная.       — Я не просто так сказал тебе, что это ИХ план, — он снова бросил взгляд на поляну, где Палермо жестикулировал с почти фанатичным блеском в глазах.       — Объясни, — Прага сощурилась, ее голос потерял всю свою предыдущую мягкость.       Профессор засуетился, снова руки потянулись поправлять очки.       — Пойми, — его голос приобрёл оттенок усталой мудрости. — Для них этот план — не просто операция. Это их жизнь. Берлин рискует снова потеряться в хаосе и безумии, которые составляют самую суть его натуры. А знаешь, кто будет это подпитывать?       Он многозначительно посмотрел в сторону. Прага медленно перевела взгляд на поляну и уставилась в спину Палермо, словно впервые видя в нем не просто эксцентричного архитектора, а живую угрозу.       — Не дай ему забыть то, что он сейчас имеет, — тихо, но с невероятной тяжестью произнес Серхио. — И никто, кроме тебя, не сможет ему напомнить.       Прага будто осела, его слова, как ледяная вода, обожгли её, заставив пересмотреть все их тихие вечера, все его нежные взгляды на дочь.       Она понимала, что тот Андрес, которого она знала последние годы, — это лишь одна, возможно, самая глубокая, но все же версия его личности. Но та часть его, что жила азартом, риском, жаждой величия — она никуда не ушла.       Прага еще раз посмотрела на Серхио. В её глазах была не растерянность, а собранность хищника, учуявшего опасность. Но в голове крутился вихрь мыслей, который ей нужно было разложить по полочкам в полном одиночестве.       В это время Палермо как раз приближался к ним, но Прага, не глядя на него, уже делала решительные шаги в сторону монастырского прохода.       Палермо с недовольным взглядом, в котором смешались раздражение и зависть, проводил Марию, уже растворившуюся в темноте монастырских стен. И уже хотел пройти мимо Серхио. Но едва он сделал шаг за его спиной, голос Профессора, тихий, но стальной, остановил его:       — Не смей лезть, — голос Серхио прозвучал неожиданно жёстко. Он тут же выдохнул и чуть опустил плечи, будто сам удивился, насколько резко это прозвучало.       Палермо остановился и медленно повернулся.       — Ты о чём?       — Не делай вид, что не понимаешь, — голос Серхио стал тише, но от этого только опаснее. — Я про Берлина.       — Я рад видеть его таким, — Мартин ответил не сразу. Его губы дрогнули в почти незаметной улыбке. — Правда рад.       В этих словах прозвучала искренность, но за ней скрывалась не вся правда, а лишь ее удобная часть. Профессор оставался чуть в развороте от него, его поза выдавала сосредоточенность.       — Я вижу, как ты смотришь на них. Не лезь в это, я прошу тебя.       — Знаешь, Серхио, — Палермо сделал шаг ближе, его взгляд прилип к фигуре Берлина на поляне, — я пережил пятерых его жен. Пять! — он выставил растопыренные пальцы, — подожду и эту.       Ирония в голосе была тонкой, почти незаметной, но Серхио уловил — за ней стояла не злость, а ожидание, слишком долгое, чтобы ещё на что-то надеяться.       Палермо уже сделал движение, чтобы уйти, будто этот разговор и не стоил его внимания, но Серхио произнес, вкладывая в слова не злость, а тяжелое понимание:       — Он счастлив, Мартин. По-настоящему. С ней и с их дочерью.       Палермо снова медленно развернулся. В его глазах, обычно полных надменности и фанатичного блеска, блеснула голая, незащищенная боль, и пальцы непроизвольно дрогнули.       — Счастлив? Никто не знает его лучше, чем я. Ни одна из них,— его голос сорвался на шепот, полный ярости и триумфа. — Ни одна! Потому что они давали ему покой. А я... я даю ему жизнь. Ту самую, от которой у него горят глаза и дрожат руки. Ограбления — это не то, что он делает. Это то, чем он ДЫШИТ.. Вот, где он настоящий. Вот, где он счастлив!       Серхио понимал, что доля правды в его словах, вероятно, есть. Он видел ту самую искру в глазах Берлина, когда тот обсуждал детали плана — ту самую, что была до всего этого, до Праги, до Анхелы.        Пока он думал, что ответить, Палермо уже не было. Тень его фигуры растворилась в другом входе. Серхио так и не нашел слов. Все, что он мог противопоставить фанатичной вере Палермо, было слишком хрупко.       Профессор посмотрел на поляну. Берлин вёл дочь за руку в помещение, бережно неся в руке её рисунки, а малышка сжимала в кулачке цветные карандаши.       Дойдя до Серхио, она вдруг остановилась и протянула ему один из карандашей. Тот присел на корточки и бережно принял его из её рук. Девочка улыбнулась ему, и подняла голову в сторону отца.       Профессор поднялся и коротко кивнул Берлину. И они вместе, отец и дочь, зашли в монастырь, оставив Профессора наедине с тишиной и подаренным карандашом в руке.